Где находятся архивы агента

Где находятся архивы агента

Где находятся архивы агента

Где находятся архивы агента

Где находятся архивы агента

Эрнест Лависс, Альфред Рамбо

К оглавлению

ГЛАВА IX. ПОХОД В РОССИЮ. ГИБЕЛЬ ВЕЛИКОЙ АРМИИ. 1812


I. Разрыв между Наполеоном и Александром

Союз Наполеона с Александром, заключенный в Тильзите и, казалось бы, еще теснее скрепленный в Эрфурте, закончился открытым разрывом. Главными причинами этого разрыва были: во-первых, поведение России во время войны 1809 года; во-вторых, неудавшееся сватовство Наполеона к русской великой княжне и его австрийский брак; в-третьих, последствия континентальной блокады для России; в-четвертых, беспокойство, внушаемое Александру бесконечным расширением империи Наполеона; в-пятых, территориальные присоединения 1810 года и ольденбургское дело; в-шестых, польский вопрос.


Поведение России во время войны 1809 года.

Выше мы ознакомились с теми надеждами, которые Наполеон возлагал на энергичные действия России. Он рассчитывал прежде всего, что Россия помешает Австрии начать новую войну с Францией, а затем предпримет сильную и честно проведенную в интересах Наполеона диверсию, чтобы отвлечь силы Австрии. Россия не оказала ему ни одной из этих услуг. Русская дипломатия говорила недомолвками, и это ободрило Австрию; вмешательство же русской армии было очень вяло. По окончании войны Наполеон горько жаловался на ничтожную помощь, оказанную ему тильзитским союзником. “Вы вели себя совершенно бесцветно”, — говорил он Куракину. Россия оказалась безоружной перед Наполеоном, когда при заключении Шёнбруннского договора решалась судьба австрийской Галиции. Наполеон присоединил к своему Великому герцогству Варшавскому территорию с полуторамиллионным населением. Россия должна была удовольствоваться Тарнопольским округом в Восточной Галиции с 400000 жителей; это была очень незначительная компенсация за договор 1809 года, который придал новую силу польским национальным вожделениям.


Неудавшееся русское сватовство; “австрийский брак”.

Выше мы видели, как Талейран нашел самое верное средство, чтобы подготовить расстройство брачного союза, к которому так стремился Наполеон. С того момента, как по совету этого дипломата Александр решил предоставить это дело на усмотрение своей матери, вдовствующая императрица Мария Федоровна ставила одно препятствие за другим; она ссылалась на учение православной церкви, которая воспрещала брак с разведенным. Раз Наполеон отверг первую свою жену — где ручательство, что он не поступит так же со второй? Великая княжна Анна уже считалась невестой принца Саксен-Кобургского; наконец, вдовствующая императрица выдвигала требование, чтобы в Тюильри было православное духовенство и домовая православная церковь, так как русские великие княжны никогда не меняют веры. В сущности, она была очень польщена предложением Наполеона; она отлично понимала разницу между императором французов и принцем Саксен-Кобургским; когда переговоры не увенчались успехом, она испытала сильную досаду и упрекала своего сына, но по своей неприязни к Наполеону она хотела доставить себе удовольствие, заставляя его ждать ответа. [Французский автор повторяет ничем не обоснованный слух, пущенный в Европе еще в 1810 году с целью несколько смягчить впечатление от неудачного сватовства Наполеона. — Прим. ред.] Царь со своей стороны стремился присоединить к вопросу о сватовстве другие вопросы, поставить окончательное свое согласие на этот брак в зависимость от уступчивости Наполеона в немецких и польских делах. Он затрагивал достоинство своего тильзитского союзника, его самолюбие монарха и человека. Он не отдавал себе ясного отчета в том, насколько пламенно было у Наполеона стремление поскорее обеспечить преемственность своей династии.

В то самое время, когда Россия для вида заставляла себя упрашивать и требовала такой высокой цены за свое согласие, Австрия в силу неожиданного поворота, вызванного страхом перед возможностью длительного упрочения франко-русского союза, изъявила готовность отдать Наполеону руку одной из эрцгерцогинь. В декабре 1809 года посол императора Франца в Париже Шварценберг поделился этой мыслью с министром иностранных дел герцогом Бассано. Он предварительно заручился согласием своего двора, чтобы иметь возможность дать утвердительный ответ в ту самую минуту, когда Наполеон примет решение. По поводу этого сватовства Наполеон два раза торжественно совещался с высшими сановниками Империи. В тот самый день, когда было подписано соглашение с Шварценбергом, Наполеон отправил в Россию курьера “передать, что я предпочел австриячку”.

Тщетно Наполеон после этого расточал перед царем уверения, будто его дружба к нему осталась прежней: тот факт, что новая императрица французов была австрийской эрцгерцогиней, а не русской великой княжной, имел большое значение. Если бы даже франко-русский союз и продлился, в нем не было бы уже одного существенного элемента, а именно доверия и сердечности. Вскоре французская политика получает новое направление. В то время как прежде наибольшим почетом в Тюильри пользовался русский посол, теперь его место занимает австрийский, в качестве посла родственной фамилии занявший выдающееся положение. Наполеон вдруг резко изменил свою точку зрения на восточный вопрос. Он внял жалобам австрийского посла на ненасытные притязания России и вернулся к былым проектам Талейрана, стремившегося утвердить господство Австрии в дунайских областях. Французский посол в Вене Отто вскоре (26 марта 1811 г.) получил указание, что Франция поддержит Австрию, если последняя выступит в Константинополе против занятия Белграда сербами, союзниками русских. Франция изъявляла готовность взять на себя “такое обязательство, какое Венскому двору угодно будет предложить”. Наполеон писал своему послу в Петербурге Коленкуру, что война между Францией и Россией может вспыхнуть в любом из двух случаев: во-первых, если будет нарушен Тильзитский договор; во-вторых, если русские перейдут Дунай.


Последствия континентальной блокады для России.

Континентальная блокада налагала тяжкие лишения как на всю Европу, так и на Францию. А между тем Наполеон от своих вассалов и от союзников настойчиво требовал последовательнейшего проведения этой системы. Особенно он гневался на нейтральных, например на американцев, чьим флагом прикрывались английские суда, перевозившие английские товары. Ведь в 1810 году по Балтийскому и Немецкому морям блуждало шестьсот судов, нейтральных или якобы нейтральных; все они искали пристанища для выгрузки и, получив в этом отказ от России, находили возможность выгружать свой груз в некоторых немецких портах, причем остров Гельголанд постоянно служил им базой для снабжения припасами. В письме от 23 октября 1810 года Наполеон требовал от Александра, чтобы с этими мнимыми “нейтральными” обходились с беспощадной строгостью. Россия страдала от прекращения торговых сношений с Великобританией, так как русское поместное дворянство нуждалось в Англии для сбыта хлеба, конопли, сала и леса из своих владений. Наоборот, торговля с Францией, целиком сводившаяся к ввозу предметов роскоши и вин, была для русских только убыточной. Как турецкая война закрывала для вывоза Черное море и Восток, так континентальная блокада закрывала перед русскими северные моря. Рубль, еще в 1807 году стоивший 67 копеек, в 1810 году стоил только 25. Как могли наполовину разоренные помещики исправно вносить налоги? Отсюда оскудение казны и полное ослабление военной мощи России. По совету Сперанского царь в декабре 1810 года издал новый таможенный тариф; в силу этого тарифа, больше всего затрагивавшего торговлю с Францией, пошлина на бочку вина составляла 80 рублей, а ввоз водки и предметов роскоши был совершенно воспрещен. Отдан был приказ сжигать всякий товар, привезенный контрабандой.

Наполеон увидел в этих мерах нарушение статьи 7 Тильзитского договора и, впав в сильнейший гнев, поручил своему министру написать Коленкуру: “Император сказал, что он скорее согласился бы получить пощечину, чем видеть сожжение произведений труда и умения своих подданных”. Мог ли он на тех высотах славы, которых достиг, терпеть “то, чего не стерпел бы даже Людовик XV, дремавший в объятиях г-жи Дюбарри?” На эти представления русские отвечали, что это — меры внутреннего управления, что такое сожжение практикуется со времен Екатерины II, что Наполеон и сам повсюду велит сжигать контрабандные товары, что Россия, лишенная для своего вывоза каких-либо рынков, имеет право стеснять ввоз, который грозит ей окончательным разорением. Наполеон подчеркивал, что Россия не предупредила его, что сожжение — прием оскорбительный и т. п. К этим обвинениям присоединился целый ряд других столь же щекотливых вопросов:


Разочарование России в шведских и восточных делах.

Быть может, для удовлетворения собственных своих вожделений, а быть может, из желания выполнить условия Тильзитского договора Россия навязала себе целых пять войн: во-первых, войну с Англией, единственным результатом которой пока было пленение флота Сенявина, укрывшегося в устье реки Тахо и вынужденного сдаться одновременно с французской армией Жюно (в Синтре в 1808 г.); во-вторых, войну 1809 года с Австрией — эта война дала России в виде компенсации за расширение Польши один только округ в Восточной Галиции; в-третьих, войну с Персией, начатую в 1806 году и затянувшуюся до 1813 года; в-четвертых, войну с Турцией, начатую также в 1806 году и продолжавшуюся до 1812 года; в-пятых, войну шведскую, блистательно начавшуюся в 1808 году занятием Финляндии и продолженную зимой 1809 года, когда русские, захватив Аландские острова, под командой Кульнева, Багратиона и Барклая де Толли перешли по льду Ботнический залив и перенесли военные действия на берега Швеции.

Все эти войны либо принесли России одни разочарования, либо дали результаты лишь позднее, как это было, например, с персидской войной. Мы видели, как уже с 1810 года русским пришлось убедиться в том, что они не могут ни занять Константинополь, ни завоевать Болгарию, ни даже удержать за собой большую часть румынских областей. Самая удачная из этих войн, шведская, давшая России обширную область — Финляндию, а тем самым и драгоценный оплот против Швеции, все-таки не примирила русское общественное мнение с союзом с Францией. При каждой победе петербургская аристократия говорила с подчеркнутым сожалением: “Бедная Швеция, бедные шведы!” Та самая Финляндия, которой в России так долго домогались, утратила в глазах русских всю свою ценность с тех пор, как она оказалась подарком Наполеона. Когда свергнут был Густав IV (13 марта 1809 г.), когда его сменил старый Карл XIII, все еще благосклонно относившийся к французским идеям, и когда, наконец, в 1810 году шведский сейм избрал наследным принцем одного из наполеоновских маршалов, Бернадотта, русское общество, не знавшее того, насколько сам Наполеон был недоволен этим выбором, снова испытало сильное разочарование. Император сделал попытку пояснить истинный характер этого избрания. В Петербурге ему не поверили.


Беспокойство, вызванное в России беспредельным расширением Французской империи.

Тревога, царившая в России, еще усиливалась, когда русские сравнивали приобретение Финляндии и незначительных областей в Молдавии, Галиции, Литве и в Азии с огромным расширением, какого достигла Французская империя. Наполеон пошел несравненно дальше тех дерзких захватов Директории, которые заставили Павла I примкнуть к крестовому походу монархов против Франции. Германия, на которую Россия со времен Петра Великого постоянно пыталась дипломатическим путем, браками, оружием приобрести преобладающее влияние, теперь целиком была в распоряжении Наполеона. Наполеон сгруппировал здесь все династии, состоявшие в родстве с домом Романовых, и образовал из них Рейнский союз; создал в Германии французское королевство Вестфалию и два полуфранцузских государства — Берг и Франкфурт, расчленил Пруссию и Австрию. Все, что еще оставалось в Италии не разделенным на французские департаменты, все это Наполеон подчинил себе под названием Королевства Италии и Королевства Неаполитанского; он был “медиатором” Швейцарского союза, верховным властителем Великого герцогства Варшавского. Французская империя и вассальные ее государства насчитывали 71 миллион людей из 172 миллионов, населявших Европу. Куракин писал своему государю: “От Пиренеев до Одера, от Зунда до Мессинского пролива все сплошь — Франция”. Франция проникла в самый центр русских интересов: на всем Востоке она этого достигла, завладев Ионическими островами и Иллирийскими провинциями, на Балтийском море — благодаря дружбе с Данией и, так это по крайней мере казалось, — вследствие избрания Бернадотта наследным принцем Швеции. Она непосредственно граничила с Россией на Висле Великим герцогством Варшавским. Вскоре Французская империя сделалась угрозой для России и в других местах.


“Присоединения” 1810 года; ольденбургское дело.

Желание сделать континентальную блокаду реальной побудило французского цезаря к новым захватам. Голландия, северное побережье Германии, кантон Валлис — вот те земли, которые по преимуществу служили для провоза или для склада контрабанды. Опираясь на целый ряд сенатских постановлений, Наполеон в июле 1810 года объявил о присоединении к французской территории всего королевства Голландского, ссылаясь на то, что вся эта страна является лишь “наносом земли от рек империи”; 12 декабря было объявлено присоединение Валлиса; 18 февраля 1811 года — герцогства Ольденбургского, княжеств Сальм и Аренберга, части Великого герцогства Берг, части Ганновера, недавно уступленного Жерому Вестфальскому, целого Вестфальского департамента, наконец, трех ганзейских городов. Невестфальские земли вошли в состав трех департаментов: Верхнего Эмса с главным городом Оснабрюком, Устья Везера с Бременом, Устья Эльбы с главным городом Гамбургом и с Любеком в числе подпрефектур. Три новых департамента образовали “тридцать второй военный округ”. Наполеон не считал нужным оправдывать это упразднение государств и вольных городов какими-либо серьезными соображениями; он делал все это в силу сенатских постановлений, подменяя международное право и договоры режимом декретов. Все немецкие князья почувствовали себя в опасности. Самые могущественные государства Европы обеспокоены были этими мероприятиями. В частности, Россия сочла себя задетой двумя из этих присоединений. С одной стороны, Наполеон, уже державший гарнизон в Данциге и все время грозивший оккупировать шведскую Померанию, приобретал теперь — с присоединением Любека — господство на том самом Балтийском море, где Петр Великий стремился обеспечить гегемонию России. С другой стороны, один из обобранных Наполеоном государей, наследник герцогства Ольденбургского, приходился шурином царю по женитьбе своей на великой княжне Екатерине Павловне. Наполеон, таким образом, отправил к своему союзнику Александру его сестру, у которой отнял будущую ее корону! Царь попытался добиться обратного водворения своих родственников или возмещения нанесенного им ущерба. Наполеон либо затягивал переговоры, либо предлагал ничтожную или ненадежную компенсацию. Александр разослал тем европейским дворам, которые сохранили независимость, копию своего формального протеста. Наполеон сделал вид, что счел этот поступок за новый вызов.


Польский вопрос.

Из всех поводов к конфликту наиболее серьезным являлся, без сомнения, польский вопрос. Великое герцогство Варшавское, расширенное приобретениями 1809 года, в сущности, ведь и являлось Польшей, восстановленной на самой границе России и готовой потребовать у России назад все области прежнего Польского королевства, завоеванные Россией за время от Иоанна Грозного до великой императрицы Екатерины. Тщетно Наполеон пытался до сих пор усыпить опасения своего союзника. Он даже уступил ему некоторые земли Польского королевства: в 1807 году — литовскую область Белосток, в 1809 году — русинскую область, Восточную Галицию. Он ведь и не восстанавливал Польского королевства, а просто создал великое герцогство под властью саксонского короля. На официальном языке говорилось только о варшавских подданных, о варшавской армии. Но Александр знал, какие надежды возлагали на Наполеона поляки как Великого герцогства, так и русских областей, знал, с каким самоотвержением поляки французских армий проливали за Наполеона свою кровь на полях битвы. Александру небезызвестно было, что Варшавское герцогство еще могло увеличиться: для этого Наполеону достаточно было получить от Австрии находившуюся пока в ее руках часть Галиции, вернув за это Австрии Иллирийские области. И Данциг, который Наполеон держал про запас под именем вольного города, разумеется, вернулся бы к Польше. Словом, царь боялся восстановления Польши. С другой стороны, по мере того, как выяснялась возможность разрыва с Александром, Наполеон стал смотреть на восстановление Польши как на одну из своих главных задач.

Если бы в умах того времени как в Петербурге, так и в Париже этнографическое представление о бывшем польском государстве не было так туманно, то скоро поняли бы, что в сущности Польша (за исключением Галиции, остававшейся в руках Австрии) уже была восстановлена. Области, которые Александр собирался защищать от возрождавшейся Польши, а именно Литва, Белоруссия, Украина, вовсе не были польскими. Царя, Наполеона и даже самих поляков вводило в заблуждение то обстоятельство, что дворянство в этих областях было польское. Воспоминания о прежней политической жизни Польши поддерживали эту иллюзию: в то время как шляхта в самой Польше представляла собою как бы дворянскую демократию, знатнейшие магнаты, за которыми польские дворяне веками привыкли во всем следовать и покровительствуемыми клиентами которых они состояли, эти магнаты владели огромными поместьями в русских областях — Белоруссии, Украине и Литве. Впрочем, и между этими русскими областями надо делать некоторое различие: в Литве крестьяне — литовцы по происхождению — остались католиками, что способствовало ополячению известной части народа; здесь, по крайней мере в верхнем слое общества, встречался польский патриотизм, и великий польский национальный поэт Мицкевич был литовцем. Совершенно иным было положение других русских областей с менее многочисленной и менее энергичной польской аристократией, с населением русского племени и православного вероисповедания, не поддававшимся ни на какую польскую и католическую пропаганду, искренно преданным царю-единоверцу. Если Литва или, по крайней мере, ее правящие классы почти всегда шли заодно с Польшей, то белорусская и украинская области во время польских восстаний поставляли лишь немногих бойцов. В этом отношении Наполеон так же ошибался в расчетах, как впоследствии вожаки польского восстания 1831 года. И Александр и Наполеон очень плохо знакомы были с этими этнографическими и политическими условиями; именно этим объясняются преувеличенный страх первого и надежды второго.


Попытки Александра столковаться с Наполеоном.

Александр попытался сначала получить от своего союзника формальное обеспечение от случайностей, которых он опасался. Отсюда проект соглашения, представленный Румянцевым Коленкуру 4 января 1810 года. В нем говорится, что Королевство Польское никогда не будет восстановлено, что слова “Польша” и “поляки” никогда не будут употребляться, что польские ордена будут уничтожены. Наполеон (письмо к Шампаньи, 6 февраля 1810 г.) счел эти предложения смешными, вздорными, не соответствующими его достоинству. Он согласен был только на одно — дать обязательство, что не окажет “никакой помощи никакому движению, направленному к восстановлению Королевства Польского”, не станет официально пользоваться терминами “Польша”, “поляки” и не станет больше раздавать польских орденов, которые таким образом сами собой выйдут из употребления и исчезнут.

Этот вопрос вторично сделался предметом обсуждения лишь в июле 1810 года.


Попытки Александра столковаться с поляками.

Пытаясь добиться от Наполеона обязательства никогда не восстанавливать Польшу, Александр в то же время мечтал восстановить ее в своих личных интересах. У него как раз был под рукой один из знатных литовских магнатов, недавно еще состоявший у него министром иностранных дел, князь Адам Чарторыйский. 5 апреля 1810 года Александр имел с ним любопытный разговор, во время которого высказал ему свой план: приобрести расположение поляков Великого герцогства, присоединив к их государству восемь считавшихся польскими губерний Российской империи. В декабре царь выразил Чарторыйскому желание иметь точные сведения о настроении умов в Великом герцогстве и дал ему нечто вроде поручения по этой части. Чарторыйский отвечал письмами, в которых объяснял чувства поляков к Наполеону; он писал императору Александру, что Наполеон хотя и не вполне удовлетворяет поляков, но сумел убедить их, что промедление в удовлетворении их желаний зависит от общего положения дел, а не от его воли, и что при первом же разрыве Франции с Россией Польша тотчас будет восстановлена. Чарторыйский напоминал об услугах, которые Наполеон уже оказал полякам, и указывал на давнее братство по оружию поляков и французов. Единственное средство противодействовать влиянию Наполеона на поляков заключалось в том, чтобы немедленно обеспечить им осязательные выгоды путем, например, присоединения восьми польских губерний России к Великому герцогству, с автономией, гарантированной восстановлением конституции 3 мая 1791 года. Александр ответил 11 февраля, предлагая формальные обязательства и обещая требуемое присоединение. “Прокламации о восстановлении Польши должны были предшествовать всему другому”. Царь ручался, что австрийская Галиция наверно будет уступлена Польше. И действительно, как бы угадав намерения Наполеона и желая предупредить их, царь путем тайной своей дипломатии, т. е. без ведома Румянцева, завел переговоры с Австрией и, стараясь склонить ее в предстоящей борьбе на свою сторону, предлагал ей взамен Галиции часть Молдавии и всю Валахию, уже отвоеванные у турок русскими войсками (13 февраля 1811 г.).

В Великом герцогстве и в польских областях было две партии: одна ждала всего от Франции, другая во всем рассчитывала на Россию. На вторую из них пытались влиять Чарторыйский в Варшаве и Александр в Петербурге. Чарторыйский не обольщал царя особыми иллюзиями: военачальники и все влиятельные лица Великого герцогства продолжали оставаться верными Наполеону.


Великое герцогство Варшавское под угрозой со стороны России (март 1811 г.).

Именно в этот момент (март 1811 г.) Александр задумал, по-видимому, ускорить отпадение поляков от Наполеона посредством внезапного вторжения в Великое герцогство. В то самое время, когда поляки в Петербурге, очарованные Александром, уверяли, что он решил восстановить Польшу и что он назначил 3 мая, годовщину конституции 1791 года, для обнародования соответствующего манифеста, — в это время большая масса русских войск украдкой приближалась к границам Великого герцогства. Пять дивизий, отозванных из дунайской армии, двигались через Подолию и Волынь. Финляндская армия направлялась к югу. Под предлогом усиления таможенного надзора густая казацкая завеса скрывала от взора варшавян необычный приток войск в Литву. Поляки Великого герцогства поторопились поднять тревогу в Гамбурге, где начальствовал Даву, и в Париже, где император, сначала предубежденный против слишком частых тревог и слишком живого воображения варшавян, в конце концов встревожился (март и апрель 1811 г.). [Наполеон усиленно сам раздувал эти слухи (совершенно ложные), чтобы иметь предлог для обширных военных приготовлений. — Прим. ред.] Получив от Даву донесение о серьезности положения, он, не теряя времени, стал со своей стороны готовиться к защите. Он ускорил отправку подкреплений в Данциг, дал знать саксонскому королю о необходимости пополнить вооружение варшавских войск, потребовал от монархов Рейнского союза, чтобы они поставили свои контингенты на военное положение, обратился с призывом к своим армиям Итальянского и Неаполитанского королевств, приказал польским войскам, служившим в Испании, перейти обратно через Пиренеи во Францию, предписал Даву быть готовым к походу через шведскую Померанию на помощь Великому герцогству. С этого момента всюду, от Рейна и до Эльбы, от Эльбы и до Одера, началось непрерывное движение полков, батарей, обозов. В ответ на подлинные или предполагаемые приготовления царя во всех военных центрах Франции и Германии последовали приготовления огромного масштаба.


Переговоры двух императоров.

Эта подготовка к выступлению мало-помалу привела Александра и Наполеона к окончательному разрыву. Коленкур, которого Наполеон весьма несправедливо считал чересчур “русским”, просил об отозвании. Он был заменен генералом Лористоном; что касается Куракина, которого можно было бы обвинить в том, что он слишком “француз”, то его пробудили среди его беспечной лени; в Париж послан был флигель-адъютант царя Чернышев. Наполеон принял Чернышева тотчас по его прибытии в Париж, представил ему устрашающую картину своих сил, показал гигантскую армию с 800 орудий, готовую отправиться на восток; впрочем, все эти угрозы Наполеон закончил заявлением, что он желает только мира. Однако была минута, когда ему показалось, что Россия требует от него Великого герцогства Варшавского в виде компенсации за Ольденбург, и тут он обнаружил сильнейший гнев: “Я заставлю Россию раскаиваться, и тогда ей, быть может, придется потерять не только польские области, но и Крым”. Потом, сообразив, что Чернышев имел в виду один какой-то польский уезд, он смягчился, попытался рассеять остальные недоразумения, предложил щедрое вознаграждение за Ольденбург, вызвался подписать относительно Польши те гарантии, которые он предлагал уже раньше. Чернышев, полномочия которого касались только вознаграждения за Ольденбург, не мог входить в обсуждение всех этих вопросов. Впрочем, когда русские войска вдруг удалились от польской границы, Наполеон сразу успокоился, сделался ровнее, стал чаще делать мирные заверения, но в то же время обнаруживал все меньшую склонность связывать себя договорами. В разговоре с русским дипломатом Шуваловым, проездом посетившим Париж, Наполеон сказал: “Чего хочет от меня император Александр? Пусть он оставит меня в покое! Мыслимое ли дело, чтобы я пожертвовал 200000 французов для восстановления Польши?” Несмотря на непрекращавшиеся военные приготовления, в Европе в течение нескольких месяцев могли верить в сохранение мира. Европа, однако, снова впала в тревогу после сцены, которую Наполеон сделал старику князю Куракину 15 августа 1811 года во время торжественного приема дипломатического корпуса. “Я не настолько глуп, чтобы думать, будто вас так занимает Ольденбург. Я вижу ясно, что дело тут в Польше. Вы приписываете мне всякие замыслы в пользу Польши; я начинаю думать, что вы сами собираетесь завладеть ею... Даже если бы ваши войска стояли лагерем на высотах Монмартра, я не уступлю ни пяди варшавской территории”.


Русский ультиматум; разрыв.

Лористон был хорошо принят Александром, который снова подтвердил свое желание сохранить мир и даже союз. Царь изъявил готовность выполнить условия Тильзитского договора; он допустит существование Великого герцогства Варшавского, лишь бы только это не было началом восстановления Польши; будет соблюдать континентальную блокаду, только бы ему не запрещали торговых сношений с американцами и другими нейтральными народами. В этом пункте царь был непреклонен: “Я скорее готов вести войну в течение десяти лет... удалиться в Сибирь... чем принять для России те условия, в каких находятся сейчас Австрия и Пруссия” (февраль 1812 г.). А несколько дней спустя Наполеон твердил Чернышеву: “Это скверная шутка — уверять, будто имеются американские суда... все они английские!” Теперь Наполеон уже указывал Чернышеву на сосредоточение французских войск на Одере и на свои аванпосты по Висле. Он прибавил: “Такая война из-за пустяков!”

Ответом царя явился ультиматум, заготовленный уже с октября 1811 года; 27 апреля 1812 года Куракину поручено было передать его. Александр требовал эвакуации шведской Померании и ликвидации французских разногласий со Швецией, эвакуации прусских областей, сокращения данцигского гарнизона, разрешения торговли с нейтральными государствами. [Французская буржуазная историческая школа с давних пор называет вслед за самим Наполеоном “ультиматумом” предложение России, чтобы Наполеон выполнил наконец свое обязательство, данное в Тильзите в 1807 году, увести войска из Пруссии. Это напоминание в 1812 году было вызвано скоплением в Пруссии огромных наполеоновских сил, прямо угрожавших России; оно вовсе не было облечено в ультимативную форму. — Прим. ред.] В случае принятия Францией этих предварительных условий царь изъявлял готовность вести переговоры о компенсации за Ольденбург и об изменении русских тарифов, применяемых к французским товарам. Но незадолго до того в Париже в квартире Чернышева произведен был обыск, давший неоспоримые доказательства того, что Чернышев добыл секретные документы, подкупив одного из служащих военного министерства, некоего Мишеля. 13 апреля последний предстал перед судом присяжных. Он приговорен был к смерти и казнен. Понятно, что после осуждения Мишеля, т. е. после “заочного” осуждения России, аудиенция 27 апреля, во время которой Куракин передал Наполеону ультиматум, была неслыханно бурной. “Вы дворянин, — кричал Наполеон, — как вы смеете делать мне подобные предложения? Вы поступаете, как Пруссия перед Иеной”.

Александр так мало рассчитывал на принятие своего ультиматума, что 21 апреля выехал из Петербурга к армии. Давно уже он окружал себя всеми, кто в Европе ненавидел Наполеона. Среди них были швед Армфельд, немцы Фуль, Вольцоген, Винценгероде, эльзасец Анштетт, пьемонтец Мишо, итальянец Паулуччи, корсиканец Поццо ди Борго, британский агент Роберт Вильсон. 12 июня в Россию прибыл барон фон Штейн. Эти иностранцы образовали военную партию, еще более непримиримую, чем самые ярые русские.


Договоры Наполеона с Пруссией и Австрией.

Пруссия предложила Наполеону 100000 человек, попросив за это лишь очистить одну из крепостей на Одере и уменьшить военную контрибуцию. Наполеон, вовсе не собираясь увеличивать армию Пруссии, а тем самым и ее могущество, заявил, что довольствуется контингентом в 20000 человек, и согласился уменьшить контрибуцию всего на 20 миллионов.

Договор о совместных действиях против России подписан был 24 февраля 1812 года. Фридрих-Вильгельм III поручил начальство над своим корпусом Йорку фон Вартенбургу, который должен был поступить под командование Макдональда.

14 марта Наполеон подписал договор с Австрией, которая дважды, в феврале и в октябре 1811 года, отвергла предложения России. Австрия поставляла Наполеону контингент в 30000 человек. Командовать ими должен был князь Шварценберг, тогдашний посланник в Париже. Кроме этого, в договор включены были и политические статьи, как, например, неприкосновенность Турции и (в особой тайной статье) возможность обмена Галиции на Иллирийские провинции.

Зато Наполеон обманулся в тех ожиданиях, которые он возлагал на Швецию и Турцию, вроде того, что султан станет во главе османской армии на Дунае. Из этих двух естественных союзников Франции, которых Тильзитский договор, так жестоко их обидевший, оттолкнул от нее, Турция осталась нейтральной, а Швеция вскоре перешла на сторону врага. Что касается двух еще так недавно привлеченных союзников, то их настоящие чувства нетрудно угадать. Фридрих-Вильгельм III ничего не забыл из прежних унижений; он слышал вопли своего народа, жестоко страдавшего от прохождения Великой армии; вспоминал клятву, которой обменялся с Александром в 1805 году на могиле Фридриха Великого, вспоминал бартенштейнские постановления (1807) и ждал спасения Пруссии только от Александра. Отправляя свой корпус в поход против России, Фридрих-Вильгельм III в то же время послал в Петербург фон Кнезебека.

Так же как и Пруссия, Австрия, заключая договор с Наполеоном, — хотя ее отчасти побуждал к этому страх перед притязаниями русских на Дунае, — уверяла Александра, что она только уступает категорической необходимости и что содействие, оказываемое ею против Александра, сведется на нет, если Россия ничего не предпримет против Австрии.


Договоры Александра со Швецией, Англией, Турцией.

Бернадотт избран был в наследники шведского престола неожиданно для Наполеона, который считал его наименее надежным из своих маршалов и предпочел бы какого-нибудь датского принца, чтобы подготовить объединение Скандинавии и крепче закрыть для России северные проливы. Наполеон удовольствовался изъявлением своего согласия на избрание. Он выплатил Бернадотту миллион, но отнял у него княжество Понтекорво и отозвал находившихся при его особе французских военных, так как не мог добиться от него обязательства никогда не воевать против Франции. 2 ноября 1810 года новый наследный принц, перейдя в лютеранство, совершил свой въезд в Стокгольм. Наполеон продолжал обращаться с ним как с подчиненным: “Наследный принц часто пишет императору, который не отвечает ему... Император... не состоит в переписке ни с одним наследным принцем. Когда означенный принц сделается королем, император будет с удовольствием получать его письма и отвечать на них”. (Из письма Шампаньи к Алькье, французскому послу в Стокгольме, от 22 декабря 1810 г.) Подобное высокомерие или разборчивость были недипломатичны в такой момент, когда Швеция всеми силами противилась континентальной блокаде, когда Бернадотт приобретал решительное влияние на старого шведского короля и правительство, когда император Александр относился к нему в высшей степени предупредительно и когда две враждующих дипломатии, французская и русская, оспаривали Швецию друг у друга. Впрочем, Бернадотт, чуждый всякой политике чувства, решил связывать Швецию только такими обязательствами, которые соответствовали бы шведским интересам или его собственным выгодам, понимаемым в самом эгоистическом и в самом узком смысле. Он просил у Наполеона поддержки Франции в деле присоединения Норвегии к Швеции. За это он обещал в случае разрыва между империями выступить против России, вторгнуться в Финляндию и угрожать Петербургу. Наполеон, уже давший слово своей союзнице Дании, отверг эти предложения все с тем же высокомерием: “В голове шведского наследного принца такая путаница, что я не придаю никакого значения сообщению, которое он сделал Алькье... Я буду игнорировать его до перемены обстоятельств... Передайте... что я слишком могуществен, чтобы нуждаться в чьем-либо содействии”. [Письмо Наполеона к Шампаньи от 25 февраля 1811 года.] Но вот в марте 1811 года Бернадотт ввиду все возраставшей дряхлости короля Карла XIII взял в свои руки управление делами. Жена наследного принца, Дезире Клари, дочь марсельского купца, которая чуть было не вышла замуж за Наполеона и сестра которой была женой Жозефа Бонапарта, могла бы способствовать тому, чтобы ее муж продолжал стремиться к союзу с Францией, но ей было скучно в Стокгольме, и она воспользовалась первым благовидным предлогом, чтобы вернуться во Францию. Когда в январе 1812 года Наполеон, под предлогом нарушения континентальной блокады или в видах обеспечения за собою всех подступов к России, велел захватить шведскую Померанию, шведский министр иностранных дел сказал русскому посланнику: “Теперь мы свободны от всяких обязательств по отношению к Франции”.

В феврале Швеция, все еще жаждавшая получить Норвегию, изъявила царю готовность подписать формальный отказ от Финляндии и от Аландских островов, если он обязуется помочь Швеции завоевать Норвегию; предполагалось, что 25000—30000 шведов при содействии 15000 русских совершат завоевание; после этого соединенные войска сделали бы десант в Германии, т. е. стали бы действовать против левого фланга Великой армии; можно было бы добиться присоединения Англии к шведско-русской коалиции. Эти предложения встретили благосклонный прием в Петербурге, и договор был подписан здесь 5 апреля 1812 года. Между тем в марте Наполеон одумался и предложил Бернадотту Финляндию, а сверх того — часть Норвегии. Но он одумался слишком поздно. Вспомнив свою военную профессию, Бернадотт уже щедро наделял всех врагов своего бывшего начальника, Наполеона, не только политическими, но и стратегическими советами, направленными к его ущербу. Этот француз преподавал им искусство бить французов и — верх подлости! —приглашал их не давать пощады солдатам Франции. Он тогда же высадил бы десант в Германии, если бы ему не помешала притворная верность Пруссии Наполеону. Во всяком случае, новый его образ действий давал русским возможность обратить против императора все свои войска, стоявшие в Финляндии.

3 мая 1812 года и Англия примкнула к договору 5 апреля между Россией и Швецией. 18 июля она заключила с Россией договор о союзе и помощи. Наконец, 28 мая Россия подписала с Турцией Бухарестский договор, который давал возможность бросить против Наполеона русскую дунайскую армию.


II. Поход на Москву


Наполеон в Дрездене.

9 мая 1812 года Наполеон покинул Париж, а 17-го он в сопровождении императрицы Марии-Луизы прибыл в Дрезден к саксонскому королю. Здесь повторились пышные празднества, свидетелем которых в 1808 году явился Эрфурт. Перед владыкою Европы, перед наследником Карла Великого склоняли головы все коронованные особы Германии, не только участники Рейнского союза, но и австрийский император с супругой, явившиеся повидаться с дочерью и защищать свои интересы, и прусский король, взволнованный внезапной оккупацией крепостей Пиллау и Шпандау двинувшейся в поход Великой армией. В последний раз Наполеон явился миру во всем блеске своего величия, явился властителем 130 французских департаментов, сюзереном семи вассальных королевств [Италии, Неаполя, Испании, Вестфалии, Баварии, Саксонии, Вюртемберга.] и тридцати монархов, во главе войск, которые бесконечной вереницей двигались от Рейна к русской границе, явился, вызывая изумление Европы и удивление Германии — восторженное и вместе с тем полное страха. [В это именно время Лейпцигский университет решил назвать три звезды, образующих “пояс Ориона”, “созвездием Наполеона”.]


Наполеон в Польше.

Вечером 30 мая Наполеон совершил свой въезд в Познань. Он был встречен с невообразимым энтузиазмом. Весь город был иллюминован. Всюду транспаранты с хвалебными надписями: Heroi invincibili, Restauratori patriae! Grati Poloni imperatori magno [Непобедимому герою, восстановителю отечества, благодарные поляки — великому императору.] и т. д. Он принял знать, явившуюся в придворных костюмах, и сказал ей: “Я предпочел бы видеть вас в ботфортах и при шпорах, с саблей на боку, как ходили ваши предки”. Затем он продолжал свой поход к Неману, не заезжая в Варшаву. И это был несчастный промах. Весьма ловкого своего представителя в Великом герцогстве, Биньона, Наполеон сменил мехельнским архиепископом аббатом де Прадтом, рассчитывая, что духовный сановник будет пользоваться влиянием у такого ревностного католического народа. Данные де Прадту инструкции от 28 мая предписывали собрать сейм с целью объявить восстановление Польши, образовать повсеместно конфедерации и вызвать всеобщее восстание. К несчастью, архиепископ Мехельнский хотя и слыл за остряка, но не был умен. Прибыв в Варшаву 5 июня, он тратил время на собственноручное исправление речей, которые должны были произноситься в сейме вождями Польши, и на удаление из этих речей всего того, что было “противно правилам изящного вкуса”. Вместо того чтобы подогревать энтузиазм, он опасался крайностей, в которые может быть вовлечена эта масса людей, собравшихся вместе, и подумывал о том, чтобы распустить сейм, как только он откроется. 22 июня при открытии сейма старик князь Адам-Казимир Чарторыйский, избранный председателем, возвестил о восстановлении Польши в таких патетических выражениях, что раздались восторженные возгласы. Сейм объявил себя конфедерацией. Постановили, что больше не будет “двоеподданных”, т. е. что поляки, имеющие владения и в Великом герцогстве и в Российской империи, вынуждены будут сделать выбор между тем или другим государством. В результате этого постановления князь Адам Чарторыйский должен был послать царю Александру отказ от всех своих должностей. Наконец, решено было отправить депутацию, к Наполеону.

Прадт, все еще не понимавший положения дел, писал герцогу Бассано: “Если дать им волю, они будут действовать слишком поспешно”. Он не дал им воли, на третий день он велел объявить о закрытии сейма, а так как думали, что это распоряжение исходит от Наполеона, то “французы были удивлены, а поляки охладели” (Биньон). Наполеон, узнавший об этом слишком поздно, мог только сделать архиепископу строгий выговор.

Допущены были и другие ошибки. Теряли время на то, чтобы обучить польских рекрутов на французский лад, вместо того чтобы поднять всю страну и двинуть на русскую границу посполитое рушение (всеобщее ополчение). Вместо того чтобы соединить в одну массу свои регулярные польские войска, войска Великого герцогства и войска, возвратившиеся из Испании, Наполеон распределил их по семи корпусам (гвардия, корпуса Мюрата, Понятовского, Даву, Жерома-Наполеона, Виктора, Макдональда). Этим путем (так утверждает де Прадт, который в данном случае сводит счеты с Наполеоном) он сделал “невидимою” целую армию поляков в 70000 человек. Наконец, прохождение Великой армии через Польшу, как и через Германию, сопровождалось насилиями, и страна, без того уже бедная, страдала еще больше Германии от тех, кто называл себя ее освободителями. Надо отметить, что в числе этих 70000 поляков Великой армии почти совершенно не было уроженцев Волыни и других русских областей.


Силы Наполеона.

По сведениям, сообщенным инспектором смотров бароном Деннье, силы, собранные Наполеоном в Германии и Польше к 1 июня 1812 года, составляли в общей сложности одиннадцать корпусов, не считая императорской гвардии и кавалерийского резерва под командой Мюрата. В большинство из этих корпусов, кроме французов, входили иностранные контингенты. [Об иностранных контингентах см. главы: “Италия”, “Швейцария”, “Рейнский союз”, “Голландия”, “Польша”.] В императорскую гвардию (Лефевр, Мортье, Бессьер) входили и голландская пехота и польские уланы. В 40-тысячной кавалерии Мюрата были поляки, пруссаки и немцы Рейнского союза (вестфальцы, баварцы, вюртембержцы). В первом корпусе (Даву) сверх трех французских дивизий (Гюдэн, Фриан, Моран) — три дивизии, составленные из поляков, испанцев, немцев (мекленбуржцев, гессенцев, баденцев). Во втором корпусе (Удино) — португальцы, хорваты, швейцарцы. В третьем (Ней) — португальцы, иллирийцы, вюртембержцы. В четвертом (вице-король Евгений) — почти только одни уроженцы Северной Италии. В пятом (Иосиф Понятовский) — одни поляки. В шестом (Гувион-Сен-Сир) — одни баварцы (с баварскими генералами фон Вреде и Деруа). В седьмом (Рейнье) — одни саксонцы (с Лекоком и Франком). В восьмом (Жюно) — сплошь вестфальцы. Прибавим, что шестой, седьмой и восьмой корпуса состояли под командой вестфальского короля Жерома. В девятом корпусе (Виктор), кроме французов, были поляки, голландцы, немцы (из Берга, Бадена, Гессен-Дармштадта). В десятом (Макдональд) — только поляки и немцы (саксонцы, вюртембержцы, вестфальцы), кроме того, две прусских дивизии под командой Иорка фон Вартенбурга. В одиннадцатом (Ожеро) наряду с французами были и немцы (вестфальцы, гессенцы, вюртембержцы, саксонцы). К императорской гвардии, кавалерийскому резерву Мюрата и одиннадцати армейским корпусам надо прибавить: значительный артиллерийский парк (французский и польский), датскую дивизию в 10000 человек, так называемую княжескую дивизию, образованную мелкими государствами, входившими в состав Рейнского союза, и, наконец, 30000 австрийцев князя Шварценберга.

Наличные силы, которыми располагал Наполеон на 1 июня 1812 года в Германии и Польше, состояли из 678000 человек (включая австрийский корпус), из них 356913 французов (к ним надо причислить и присоединенные народы, т. е. бельгийцев, голландцев, прирейнских жителей, немцев тридцать второго военного округа, генуэзцев, пьемонтцев, тосканцев, римлян) и 322000 союзников. Таким образом, армия на деле более чем наполовину состояла из элементов, враждебных Франции 1789 года. Среди славянских народов, которые Наполеон сумел вооружить против великой восточной славянской империи, были поляки, хорваты, далматинцы, иллирийцы. Русские назвали Великую армию 1812 года армией “двунадесяти языков”. Эти 678000 человек заключали в себе 480000 пехоты, 100000 кавалерии, 30000 артиллерии, остальные входили в состав шести понтонных команд или заняты были при огромном обозе.

Помимо этих 678000, Наполеон располагал еще 150000 солдат во Франции, 50000 — в Италии, 300000 — в Испании. Всего, таким образом, численность его армии достигала 1178000 человек.

Движение в глубь Российской империи должны были осуществить императорская гвардия, кавалерия Мюрата, первый, второй, третий, четвертый, пятый и восьмой корпуса. Предполагалось, что после перехода Немана шестой корпус (Гувион-Сен-Сир) и десятый (Макдональд) остановятся на Двине и будут прикрывать левый фланг Великой армии; седьмой (Рейнье) и австрийский корпуса должны были прикрывать ее правый фланг против двух южных русских армий (армии Тормасова, стоявшей на Волыни, и Чичагова — в Румынии); девятый корпус (Виктор) держался в резерве на Висле и Одере; одиннадцатый (Ожеро) — на Эльбе. Датчан и несколько других мелких корпусов предположено было оставить в арьергарде.


Переход через Неман.

Для вторжения в Россию Наполеон мог избрать один из следующих четырех путей: во-первых, через Киев на Москву; во-вторых, через Гродно и Смоленск на Москву же; в-третьих, через Ковно, Вильну, Витебск на Москву; в-четвертых, через Тильзит, Митаву, Ригу, Нарву на Петербург. Первая и четвертая комбинации были отвергнуты, так как первая ставила французов в слишком большую зависимость от Австрии, а четвертая — от Пруссии. Путь на Гродно также был отвергнут по причине трудности перехода через Пинские болота. Оставался путь на Ковно.

23 июня генерал Эбле со своими понтонерами меньше чем в два часа навел через реку Неман у Ковно три моста на расстоянии всего ста сажен один от другого. 24 июня утром войскам прочитано было знаменитое воззвание: “Солдаты, вторая польская война начата!” В течение трех дней — 24, 25, 26 июня — по мостам под Ковно прошли корпус Даву, кавалерия Мюрата, императорская гвардия (старая и молодая, пехота, конница, артиллерия), корпуса Удино и Нея. Евгений переправился по преннскому мосту (но только 28 июня), Жером — по гродненскому, Макдональд — по тильзитскому. Всего переправилось около 400000 человек с 1000 орудий.


Наполеон в Литве.

В тот самый день 24 июня, когда Великая армия начала свой переход через Неман, Александр присутствовал на празднестве, которое русские офицеры давали в его честь в окрестностях Вильны, пригласив высшее виленское общество. Здесь он вечером узнал о переходе через Неман. 26 июня он оставил город, отправив Балашова для фиктивных переговоров с Наполеоном, подобно тому, как несколько раньше Наполеон, желая выиграть время, посылал к Александру графа Нарбонна.

Во время двадцатимильного перехода от Ковно до Вильны Великая армия страдала от нестерпимой жары. Передовые отряды кавалерии достигли литовской столицы в ночь с 27 на 28 июня. 28-го утром вступил в город сам Наполеон. Проголодавшиеся солдаты уже принялись грабить предместья, что в значительной мере охладило энтузиазм обывателей. Наполеон не нашел здесь того воодушевления, с которым его встречали в коренной Польше. У него вырвалось замечание: “Эти поляки совсем не похожи на познанских”. Потом удалось собрать дворянство, которое, вновь проявляя восторг, одобрило решение варшавского сейма о восстановлении Польши. Впрочем, Наполеон дал Литве отдельное от Польши устройство с целью управлять ею непосредственно и увереннее распоряжаться ее средствами. Он разделил страну на четыре округа: Виленский, Гродненский, Минский, Белостокский.

В Литве обнаружилось то бедствие, которому суждено было погубить Великую армию. За отсутствием правильной организации интендантства, невозможной при таких огромных расстояниях и при таких плохих дорогах, солдаты приучились более чем когда-либо жить на счет страны и рассеиваться по сторонам с целью мародерства. В Минске они в то самое время, когда в соборе служилось благодарственное молебствие по случаю восстановления Польши, ограбили военные склады. Так как большинство мародеров, особенно из числа солдат иностранных контингентов, превращалось в дезертиров, то ряды войска стали редеть. С 29 по 30 июня разразились грозы; они вызвали резкое понижение температуры, испортили дороги, погубили несколько тысяч лошадей и привели к тому, что не удалось настигнуть русских при их отступлении, во время которого русские армии уже начали опустошать страну.


Русские армии.

Для оказания сопротивления тем 400000 человек, которых вел с собою Наполеон, Александр имел или рассчитывал иметь в своем распоряжении пять армий: во-первых, 24000 человек на севере под командой Витгенштейна (это войско вначале было занято подготовкой к обороне Риги); во-вторых, впереди Двины, от Динабурга до Витебска, 110000 человек, так называемую “первую западную армию”, под начальством военного министра Барклая де Толли, по происхождению прибалтийского немца [Он был шотландского, а не немецкого происхождения. — Прим. ред.]; в-третьих, впереди верховьев Днепра, от Смоленска до Рогачева — “вторую западную армию” в составе 37000 человек, под командой пылкого Багратиона, грузинского князя из царского грузинского рода, одного из учеников Суворова; в-четвертых, несколько южнее — “обсервационную армию” в 46000 человек, под начальством Тормасова; в-пятых, на самом юге — 50-тысячную армию, прибывшую из Румынии, под начальством адмирала Чичагова. Всего — войско в 267000 человек, которое предполагалось усилить новыми рекрутскими наборами и ополчением. Но так как армия Витгенштейна, которую предполагалось пополнить войсками из Финляндии, стеснена была в своих действиях маршалом Удино, а позднее Макдональдом и Гувионом-Сен-Сиром и так как армии Тормасова и Чичагова находились под угрозой корпусов Рейнье и Шварценберга, то царь имел под рукой только армии Барклая де Толли и Багратиона, всего — 147000 человек.


Французы на Днепре и на Двине.

Наполеон задумал разъединить эти армии, обрушиться на Багратиона, рискнувшего дойти почти до самого Минска, и пробраться раньше него в Могилев. План этот потерпел неудачу из-за медлительности Жерома, которому надлежало содействовать Даву. Жером сделал двадцать миль в семь дней. Наполеон мало считался с затруднениями, стеснявшими движение войск в лесистом и болотистом краю. Он разгневался на своего брата и решил подчинить его маршалу Даву. Раздосадованный Жером вернулся в свое королевство, а командование его войсками перешло к Даву. Маршал сразился с Багратионом под Могилевом (23 июля) и отбросил его к Смоленску.

Тем временем левое крыло Великой армии достигло Двины. Царь Александр поддался уговорам немца Фуля, вздумавшего в литовских равнинах применить тактику Веллингтона в португальских горах и сделать из Дрисского укрепленного лагеря на Двине второе Торрес-Ведрас. Свой лагерь, задуманный по-ученому, Фуль к тому же расположил впереди реки, построив сзади четыре моста; словом, подготовлен был второй Фридланд. При приближении Наполеона никто и не думал защищать эту злополучную затею. Пришлось оставить линию Двины. Отсюда и в штабах русских армий и среди русской аристократии поднялось величайшее ожесточение против “проклятого немца”, даже против самого Александра. Наиболее преданным его слугам, Аракчееву и Балашову, пришлось осведомить царя о настроении общества, требовавшего, чтобы он покинул армию, так как его присутствие затрудняло действия. Ему внушали, что будет лучше, если он отправится в Смоленск, в Петербург, в Москву, чтобы организовать защиту и возбудить воодушевление. Самодержавный царь должен был уступить. Барклай и Багратион получили свободу действий.

Наполеон с корпусами левого крыла энергично теснил Барклая де Толли и дал ему два сражения, при Островце и по дороге в Витебск (25 и 27 июля). Барклай думал было остановиться и дать настоящую битву; он чувствовал, что, как “немец”, внушает подозрение генералам, солдатам, русскому народу. Но потом он счел нужным отступить и покинул Витебск, куда Наполеон и вступил 28 июля.

Наполеон начинал тревожиться: два раза подряд вышла неудача — с Багратионом и с Барклаем. Он понял, какова будет тактика русских, раньше чем сами русские решительно склонились к ней: уходить в глубь страны, оставляя за собой пустыню. Мародерство, вызывавшее жестокие расправы со стороны раздраженных крестьян, дезертирство, болезни, отставание — все это приводило к огромным потерям в Великой армии. В пути от Немана до Двины она потеряла около 150000 человек, большей частью солдат из иностранных контингентов. Кавалерия Мюрата с 22000 уменьшилась до 14000 человек; корпус Нея — с 36000 до 22000; баварцы Евгения, пораженные эпидемической болезнью, — с 27000 до 13000; итальянская дивизия Пино, изнуренная переходом в 600 миль, сделанных в 3—4 месяца, с 11000 сократилась до 5000 человек; даже молодая императорская гвардия в одной из своих дивизий потеряла 4000 человек из 7000; только старая гвардия стойко выносила все. Чтобы поднять мужество, пробудить военную доблесть, вернуть отставших, а может быть, и дезертиров, надо было одержать какую-нибудь значительную победу. Был момент, когда можно было на это надеяться.


Битва под Смоленском.

Барклай и Багратион прибыли под Смоленск. Они созвали здесь военный совет, в котором приняли участие и великий князь Константин Павлович и много генералов обеих русских армий. По обыкновению Барклай высказался за отступление. Багратион — за сражение. Чтобы дать удовлетворение Багратиону, произведено было нападение на передовые стоянки Мюрата и Нея, но на крупные операции не решились.

Начала наступление и Великая армия. 14 августа Мюрат у Красного столкнулся с силами Багратиона и нанес им урон в 1000—1200 человек. Чуть было не захватили и Смоленск, но Багратион и Барклай поспешили на защиту города, и Наполеону казалось, что наконец началось то сражение, которого он так долго искал. Сражение продолжалось два дня (17 и 18 августа). Барклай опять отступил, увлекая за собой Багратиона и отдав объятый пламенем Смоленск французам. Французы потеряли шесть или семь тысяч человек, русские — двенадцать или тринадцать тысяч. Но Наполеон считал, что не достиг цели: ведь ему не удалось окружить и уничтожить ни одной из двух русских армий. Зато его польские солдаты ликовали по поводу взятия древней крепости, в XVI и XVII веках выдержавшей такое множество осад.

Преследуя русских, Ней нагнал у Валутиной горы (19 августа) корпус Тучкова, одного из помощников Барклая. Встреча эта обошлась каждой из враждующих армий в 7000—8000 человек (здесь был убит Гюдэн), не приведя ни к одному из тех результатов, каких добивался Наполеон.

Однако Наполеон теперь являлся обладателем берегов Двины и Днепра, иначе говоря — двух рек, которые в былые времена составляли восточную границу не собственно Польши, а соединенного польско-литовского государства. Если бы у него хватило благоразумия остановиться на этих берегах и ограничиться укреплением господствовавших над ними крепостей, кто знает, какой ход приняла бы всемирная история? Польша была бы целиком восстановлена со всеми своими литовскими и русскими владениями; Россия — сведена к границам времен Иоанна Грозного. Но Наполеон хотел блестящих успехов, которые устрашили бы смятенную, готовую встрепенуться Германию, всю Европу, самое Францию, хотел какого-нибудь большого сражения, торжественного въезда в одну из столиц. Как некогда Карла XII, его неудержимо влекло в глубь русского государства. Он ревностно занялся усилением армии, обеспечением флангов и линий отступления. Маршалу Виктору он велел продвигаться к Литве; Ожеро — перейти с Одера на Вислу; сотне когорт национальной гвардии, постановлением Сената предоставленной в его распоряжение, — приготовиться к переходу через Рейн. Движение вооруженных масс с запада на восток, начавшееся в 1810 году, продолжалось. Впрочем, общее положение не представлялось Наполеону таким уж плохим. На севере, на Западной Двине, Удино занял Полоцк, дал Витгенштейну два победоносных сражения — при Якубове (29 июля) и при Дриссе (1 августа). Макдональд занял Курляндию, одержал победу при Митаве, осаждал Ригу и угрожал Петербургу. Удино был ранен при продвижении вперед из Полоцка; но его сменил Гувион-Сен-Сир, который на следующий день в тех же местах нанес русским серьезное поражение (18 августа). В Польше после неудачи саксонского корпуса Рейнье при Кобрине, неудачи, вызвавшей панику в Варшаве, генерал Рейнье и князь Шварценберг разбили при Городечне Тормасова (12 августа). Наполеон выхлопотал у своего августейшего тестя (австрийского императора) фельдмаршальский жезл для Шварценберга.


Бородинский бой.

[Наполеон назвал этот бой битвой на Москве-реке (bataille de la Moskova), хотя эта река протекает очень далеко от места сражения. Отсюда — титул Нея, именовавшегося впоследствии князем Московским.] Барклай и Багратион задержались в Дорогобуже, как бы готовясь дать здесь битву. Наполеон чрезвычайно обрадовался. Потом, после короткого отдыха в Вязьме и в Царевом-Займище, они снова продолжали отступать. Очевидно, они вели французов к Москве.

Это было время проливных дождей. Состояние погоды тревожило французских генералов. Бертье дерзнул даже сделать представления императору. Тот назвал его “старой бабой” и прибавил: “И вы, вы тоже из тех, кто не хочет идти дальше!” Однако это заставило его призадуматься и под давлением того же Бертье, Нея, Мюрата, удрученных холодными дождями, он во время остановки в Гжатске сказал: “Если погода завтра не переменится, мы остановимся”. Но как раз утром 4 сентября установилась ясная погода.

Среди русских непрерывное отступление вызывало сильную тревогу. Царя осаждали жалобами на Барклая и даже на Багратиона. Царь решил подчинить их обоих Кутузову, побежденному при Аустерлице, но оказавшемуся героем последней турецкой войны. Армия сразу воодушевилась надеждой. Солдаты говорили: “Приехал Кутузов бить французов”. Однако и он продолжал отступать; но “чувствовалось, что отступление равносильно движению против французов”. Кутузов отступал с целью приблизиться к ожидаемым подкреплениям. Царь побывал в московском Кремле, созвал там собрание дворян и купцов; дворяне обещали дать по одному рекруту на каждые десять крепостных; был объявлен созыв ополчения, от которого ожидали 612000 “бородачей”. Ростопчин, назначенный московским главнокомандующим, обещал, что одна Москва даст 80000 человек.

5 сентября произошел бой из-за обладания русским редутом при деревне Шевардине; французы потеряли около 4000—5000 человек, русские — около 7000—8000. Теперь по крайней мере выяснилось, что русские заняли позицию и намерены вступить в бой для защиты своей столицы. Кутузов выбрал небольшую равнину, орошаемую Колочей и ее притоками; на этой равнине находились деревни Бородино, Горки и Семеновское. На правом русском фланге Барклай расположил в деревне Бородино кавалерию Уварова и казаков Платова. В Горках стояла кавалерия и гренадеры Дохтурова. На Красной горе сооружено было то, что у русских называлось батареей Раевского, а у французов — “большим редутом”. Далее находился глубокий Семеновский овраг. Затем — три батареи, так называемые Багратионовы флеши. На крайнем левом фланге ополчение занимало Утицкий лес. Позади боевой линии, в Псареве и Князькове, находился резерв Тучкова. Русский главнокомандующий имел в своем распоряжении 70000 человек пехоты, 18000 регулярной кавалерии, 7000 казаков, 15000 артиллерии и саперов, 10000 ополченцев — всего 120000 человек при 640 орудиях.

Наполеон мог противопоставить ему около 130000 человек и 587 орудий. Против Бородина стоял Евгений с баварцами, итальянский корпус, дивизии Морана и Жерара (преемник Гюдэна) из корпуса Даву; в центре против большой батареи — Ней с французами под начальством Ледрю и Разу, с вюртембержцами Маршана и вестфальцами Жюно; на французском правом фланге, против трех флешей Багратиона, — Даву со своими дивизиями, бывшими под командой Компана и Дезэ; на крайнем правом фланге, против Утицы, — Понятовский с поляками; позади французской боевой линии — кавалерия Мюрата; в резерве — императорская гвардия.

Весь день 6 сентября обе армии отдыхали. Русские молились, причащались, поклонялись привезенным из Москвы чудотворным иконам, проносимым крестным ходом по полкам; 7 сентября бой завязался в 5 часов утра. Он начался страшной канонадой, слышной на двадцать миль кругом, до самой Москвы. Затем началось наступательное движение французских войск. Вице-король Евгений взял Бородино. Даву со своими генералами бросился на батарею Раевского, но здесь дивизионный генерал Компан был ранен, сам Даву — сброшен с коня и контужен. Его сменили Ней и Евгений, которые взяли батарею в штыки, тогда как Разу, из корпуса Евгения, взял Багратионовы флеши. Было 11 часов утра. В этот момент битва могла быть решена, если бы Наполеон внял совету Нея и Мюрата, рекомендовавших повести энергичную атаку на Семеновский овраг, где представлялась возможность разрезать русскую армию пополам и прорвать ее центр. Они просили у императора разрешения пустить в дело резервы. Излишнее, быть может, благоразумие заставило Наполеона отказать им в этом.

Тогда русские в свою очередь повели решительное наступление. Они массами бросились на захваченные французами укрепления, отбили назад батарею Раевского, атаковали Багратионовы флеши, но тут были отброшены Неем и Мюратом. Последние собрались было снова взять батарею, но смелое нападение платовских казаков и кавалерии Уварова со стороны Бородина встревожило французскую армию и заставило отказаться от атаки. Когда казаков прогнали из Бородина, когда было получено известие о занятии Понятовским Утицких высот, батарея Раевского снова подверглась яростному штурму. Коленкур, родственник герцога Виченцского, с тремя полками кирасир и двумя полками карабинеров очистил Семеновский овраг, бросился на батарею, изрубил там пехоту Лихачева, но и сам пал, сраженный насмерть, в ту самую минуту, когда Евгений взбирался на парапет, рубя русских артиллеристов и пехотинцев. По сю сторону батареи дело кончилось бешеной схваткой французских кирасир с русской конной гвардией.

В четвертом часу сбитая со всех позиций, прикрывавших ее фронт, теснимая одновременно и с фронта и с левого фланга — ибо французская армия образовала в это время изломанную под прямым углом линию, — русская армия отошла к деревням Псареву и Князькову, нашла здесь другие редуты и остановилась сплошной массой. Генералы просили Наполеона выпустить для довершения победы гвардию, насчитывавшую 18000 сабель и штыков и еще не принимавшую участия в бою. Наполеон отказал: он не хотел отдавать ее “на уничтожение”, находясь в 800 милях от Франции. Он удовольствовался энергичнейшей канонадой из 400 артиллерийских орудий по скученным массам русских. “Им, значит, еще хочется, дайте им еще”, — говорил он. Только ночь спасла русскую армию. [Бородинский бой явился для своего времени одним из величайших сражений. Отражая нашествие завоевателя, русская армия с исключительным воодушевлением, упорством и мужеством билась с французской. Пораженный силой оказанного ему сопротивления, сам Наполеон писал: “Из всех моих сражений самое ужасное то, которое я дал под Москвой. Французы в нем показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми”.

Утверждение автора о том, что Наполеон одержал под Бородином победу и что “только ночь спасла русскую армию”, совершенно не соответствует действительности: Наполеон не только не достиг своей главной цели — разгрома русской армии, но первый начал отход на исходные позиции (за реку Колочу). Уход Кутузова и очищение им Москвы объясняются стратегическими соображениями, полностью себя оправдавшими. — Прим. ред.]

Потери с обеих сторон были огромны: со стороны французов 30000 человек, из них 9000—10000 убитых; со стороны русских около 60000 человек, не считая 10000—12000 пропавших без вести. У французов было убито три дивизионных, девять бригадных генералов, десять полковников; ранено — тринадцать дивизионных, двадцать пять бригадных генералов, двадцать пять полковников. Русские потери были еще ужаснее; среди убитых был и герой Багратион.

Конечно, французы одержали решительную победу [Бородино не только не было “решительной победой” Наполеона, но, истощив его силы, оно подготовило общий разгром французской армии в России. — Прим. ред.]: французская армия хотя и сократилась до 100000 человек, зато русская теперь насчитывала не более 50000; следовательно, дорога на Москву была открыта Наполеону. И все-таки зрелище поля битвы, усеянного 30000 мертвых и 60000 раненых, омрачало победу. Сегюр отмечает, что вечером на бивуаке не слышно было песен.

Кутузов писал Александру, что стойко держался и что отступает единственно для прикрытия Москвы. Недомолвка Кутузова превратилась у царя в победу, о которой он и сообщил в послании к Чичагову.

Прибыв 13 сентября в деревню Фили, расположенную на одной из подмосковных высот, Кутузов собрал здесь военный совет. Надо было решить, отдавать ли столицу без боя или рисковать армией в неравной борьбе. Барклай заявил, что, когда дело идет о спасении армии, Москва — такой же город, как и остальные. Русские генералы чувствовали, что этот город — не такой, как другие, и большинство высказывалось за сражение. Кутузов не счел возможным пойти на такой риск. В ночь с 13 на 14 сентября отступление продолжалось. Русская армия обошла столицу и стала на Рязанской дороге с целью преградить завоевателю доступ к богатым южным областям.

14 сентября французы подошли к Поклонной горе, с высоты которой они могли созерцать Москву, ее Кремль со всеми его дворцами и храмами, сорок сороков ее церквей — город, насчитывавший в то время 400000 жителей. [Цифра крайне преувеличена. В Москве в 1812 году, накануне нашествия Наполеона, числилось 251131 человек. — Прим. ред.] Наполеон воскликнул: “Так вот он, этот знаменитый город! Наконец-то!”


Московский главнокомандующий Ростопчин.

Ростопчин был в фаворе во времена Павла I, при нем же подвергся опале и оставался в немилости и после смерти Павла I.

В своих патриотических памфлетах против Франции, в своей переписке, в своих воспоминаниях он является одним из наиболее проникнутых французской культурой русских людей, находившихся в то же время под сильнейшим влиянием предрассудков, враждебных Франции. Он выдавал себя за ярого русского человека старого закала, заклятого врага французских мод, идей, парикмахеров и наставников. Обстоятельства заставили царя назначить Ростопчина московским главнокомандующим. С этой минуты Ростопчин пустил в ход все средства, чтобы воодушевить вверенное его управлению население на борьбу с врагом; он выдумывал разные истории про патриотов-крестьян, распускал слухи о чудесах, издавал бюллетени о победах над французами, снискивал расположение народной массы и духовенства показным благочестием, устраивал крестные ходы с “чудотворными” иконами, приблизил к себе Глинку и других патриотических писателей. Он организовал сыск, свирепствовал против русских, заподозренных в либеральных или “иллюминатских” идеях, против распространителей слухов, благоприятных Наполеону; приказал окатывать болтунов водой и давать им слабительное, наказывать розгами иностранцев, хваливших Наполеона; велел зарубить саблями одного русского, виновного в том же преступлении, сослал в Нижний Новгород 40 французов и немцев, среди которых был и актер Думерг, оставивший описание этого тягостного путешествия.

7 сентября Москва услышала ужасающую бородинскую пальбу. Вечером Ростопчин возвестил о большой победе. Этому не поверили, и богатые люди начали выезжать из города. Вскоре Ростопчин пожаловался царю, что Кутузов обманул его, а Кутузов в свою очередь запросил, где же те 80000 добровольцев, которых обещал ему прислать московский главнокомандующий. Жители стали еще поспешнее покидать столицу; в Москве их осталось едва 50000. Понимая, что город потерян, Ростопчин поторопился отправить в Петербург проживавших в Москве сенаторов, чтобы Наполеон не нашел никого, с кем можно было бы начать переговоры; он ускорил отправку из Москвы дворцового имущества, музеев, архивов, “чудотворных” икон. Другие мероприятия Ростопчина еще более знаменательны: он передал народу арсенал, открыл казенные кабаки [Ничего подобного Ростопчин не сделал. Автор повторяет распространенные в Франции вымыслы. — Прим. ред.] и разрешил толпе вооружаться и напиваться, открыл тюрьмы и распустил арестантов по городу, вывез все пожарные насосы, которых в Москве было до 1600. Некоторые его тогдашние замечания лишь впоследствии стали понятны; так, принцу Евгению Вюртембергскому он сказал: “Лучше разрушить Москву, чем отдать ее”; своему сыну: “Поклонись Москве в последний раз — через полчаса она запылает”.


Вступление французов в Москву.

14 сентября Наполеон предписал Мюрату возможно скорее вступить в Москву; генералу Дюронелю — привести к нему власти и именитых людей города, которых он называл “боярами”; инспектору Деннье — отправиться в завоеванный город и заготовить там припасы и квартиры для войск. Мюрат галопом промчался через Дорогомиловскую слободу, доехал до моста через Москва-реку, обменялся здесь подарками и рукопожатием с начальником русского арьергарда. После этого он проехал всю Москву; город оказался пустым. Затем Мюрат направился в Кремль, где его встретили ружейными выстрелами негодяи, которых выпустил, напоил и вооружил Ростопчин. [До сих пор не выяснено, кто были эти люди, пошедшие на явное самопожертвование, которых автор честит “негодяями”. Едва ли Ростопчин был с ними связан. — Прим. ред.] Здесь он узнал об отъезде всех сенаторов, всех состоятельных людей, самого главнокомандующего.

Весь вечер 14 сентября Наполеон провел в ожидании “бояр”. Он говорил: “Может быть, жители этого города даже не умеют сдаваться”. В конце концов ему привели под видом депутации нескольких русских из простонародья да нескольких французов. Наполеон провел ночь в слободе и назначил Мортье военным губернатором Москвы. “Главное, чтобы не было грабежей. Вы отвечаете мне за это головой”. Ночью было сообщено, что на бирже вспыхнул пожар, но что с ним легко справились.

Утром 15 сентября Наполеон при звуках Марсельезы вступил со своей гвардией в Кремль. “Наконец я в Москве, — воскликнул он, — в древнем дворце царей, в Кремле!” Он поднялся на колокольню Ивана Великого и мог на досуге созерцать всю Москву: Кремль с Китай-городом и Гостиным двором, который заключал в себе огромные богатства, Белый город, окруженный каменной стеной, и Земляной вал. За исключением кремлевских дворцов, церквей и нескольких сот домов, принадлежавших богатым дворянам, Москва целиком состояла из деревянных построек. Даже мосты были деревянные. Все это настолько легко могло воспламениться, что полицейскими распоряжениями летом запрещалось разводить огонь в домах. Огромный город, покинутый жителями и лишенный всякой защиты от огня, мог сделаться жертвой первой же искры. А мы видели, насколько Ростопчин способствовал этому своими мероприятиями.

Французская армия была расквартирована по городу следующим образом: императорская гвардия — в Кремле; кавалерия Мюрата — в северо-восточных кварталах города; корпус Понятовского — в юго-восточных; корпус Даву — в юго-западных; корпус Евгения — в северо-западных; войска Нея — в восточных. Арестанты, выпущенные Ростопчиным, и брошенные своими господами дворовые уже начали грабить город. Однако армию пока еще удавалось сдерживать. Наполеон надеялся, что Александр попросит у него мира: он уже написал Александру 18 сентября. Солдаты, расположившись в богатых домах, отдыхали от лишений среди роскоши и изобилия.


Пожар.

15 сентября днем произошел пожар на казенном винном складе. С ним удалось справиться. Вдруг пожар вспыхнул в Гостином дворе, где навалены были колониальные товары, спиртные напитки и всякие богатства Азии. Это было совсем близко от Кремля, а в Кремле стояло 400 муниционных повозок гвардейской артиллерии, да в русском арсенале было 400000 фунтов пороха, не считая ружейных патронов и пушечных зарядов. Полагая, что и этот пожар — случайность, сделали попытку, правда тщетную, совладать с ним. Пожар продолжался весь день, и нельзя было помешать войскам грабить богатства, которым все равно предстояло погибнуть. Когда поднялась буря, западные кварталы, самые богатые в Москве, были охвачены морем огня. Тогда французы поняли, что пожар этот — не простая случайность; схвачены были поджигатели; среди них оказались солдаты и полицейские, у которых найдены были горючие вещества и банки с керосином; исчезновение пожарных насосов окончательно открыло всем глаза.

Утром 16 сентября разбудили Наполеона и сказали ему всю правду. “Да это скифы!” — воскликнул он. Вскоре пламя настолько разбушевалось, что во дворце Екатерины II, где жил Наполеон, накалились оконные рамы. Искры падали на крыши, даже на муниционные повозки артиллерии. Генералы, обезумев от ужаса, умоляли Наполеона оставить дворец, который вот-вот взорвется. Он удалился в Петровский дворец, но ехать по улицам пришлось “между двумя стенами огня” (Сегюр). Все французские войска очистили свои городские квартиры. Последние жители убежали. Русские, раненные под Бородином, были оставлены на произвол судьбы в госпиталях; 15000 из них сгорело.

17 сентября ветер подул с юго-запада, потом с запада, и ни одна часть города не уцелела; 18-го пожар продолжался. Москва была окутана таким густым облаком дыма, что не было видно солнца. 19-го ветер стих, пошел дождь, и пожар остановился за неимением пищи; остались только груды дымящихся развалин, которые временами снова вспыхивали. Кремль удалось отстоять: солдаты императорской гвардии с ведрами в руках образовали вокруг него цепь. Точно так же был спасен и район Кузнецкого моста при содействии гренадер и обитавшей здесь французской колонии.

Великая армия снова могла занять свои квартиры. Но как можно было теперь остановить солдат, прекратить грабежи, которым они предавались? Союзники французов, особенно немцы, грабили вовсю. Москвичи называли их беспардонным войском, отличая их от “настоящих французов”. В Архангельском соборе, в Кремле, вюртембержцы осквернили и ограбили могилы древних русских царей. Благовещенский собор, где совершались бракосочетания царей, превращен был в конюшню; лошади кормились у алтаря и портили копытами мозаичный пол. Так как каменные церкви почти все уцелели от пожара, то солдаты всех национальностей расположились именно в них, оскорбляя русских осквернением святыни, употребляя иконы вместо столов, шутки ради одеваясь в священнические облачения, примешивая элемент маскарада к ужаснейшей драме века.


Продолжительное пребывание Наполеона в Москве.

Вернувшись в Кремль, император принял меры, правда тщетные, для спасения того, что уцелело из продовольствия; Великая армия могла бы просуществовать в течение шести месяцев теми припасами, которые сохранились в погребах. Жителям, особенно французской колонии, роздано было пособие. Для охраны немногих уцелевших домов, в частности Воспитательного дома, великолепного здания, построенного Екатериной II для призрения подкидышей, были поставлены караулы. Наполеон посетил детей и разговаривал с заведующим, старым генералом Тутолминым.

Наполеон еще окончательно не потерял надежды вступить в переговоры с Александром; он пытался сделать это через генерала Тутолмина, через русского дворянина Яковлева, через Кутузова, зондировать которого поручил Мюрату. Царь оставался немым, непреклонным. Пожар Москвы, который он вначале приписывал Наполеону, осквернение его столицы и дворцов укрепили его в решении продолжать войну во что бы то ни стало. В Петербурге была еще партия мира во главе с Румянцевым и Аракчеевым, но она была подавлена возмущенными возгласами русских патриотов, французских эмигрантов, выходцев из различных стран, нашедших убежище в России. Для последних конфликт перестал быть русским; он приобрел международное значение. Дело шло уже не только об избавлении России от нашествия; надо было “освободить” Европу. Александр вступил в еще более тесный союз с Англией и предоставил ей свой флот.

Неоднократно повторяя свои попытки завязать переговоры с Александром, Наполеон в то же время всячески старался восстановить мощь своего войска; он предписал Ларибуазьеру сформировать новые батареи из русских пушек, найденных в Кремле; Мортье — укрепить Кремль, очистить подступы к нему, “взорвать многоглавую мечеть”, как он называл своеобразную и прекрасную церковь Василия Блаженного. Наполеон всячески старался ускорить дальнейшее движение корпусов, оставленных на Двине и Днепре. Австрийскому императору он писал об усилении корпуса Шварценберга, королю прусскому — о замене усталого контингента свежими полками, монархам Рейнского союза — о присылке новых войск. Он приказал приступить во Франции и в Италии к набору 1813 года.

Император много занимался планами устрашения и раздробления России. Он намеревался провозгласить себя королем Польским, вознаградить Иосифа Понятовского княжеством Смоленским, создать из казацких областей и Украины самостоятельное королевство, основав, таким образом, нечто вроде Рейнского союза, а именно “Привислинский союз”. Он задумывал поднять казанских и крымских татар. Наполеон велел изучать в московских архивах историю дворянских заговоров против царей, историю пугачевского бунта, думая поднять русских крестьян обещанием свободы; это намерение внушало страх русскому дворянству и правительству, так как в некоторых местах крепостные ждали от Наполеона освобождения.

Занятый всеми этими делами и замыслами, Наполеон пробыл в Москве с 15 сентября до 19 октября, в общей сложности — 33 дня. Это промедление явилось одной из непосредственных причин конечной катастрофы: хотя солдаты и отдыхали, но лишенные фуража лошади продолжали гибнуть. Против массы казаков теперь уже не хватило бы кавалерии; вскоре стало очевидно, что не окажется достаточно лошадей, чтобы вывезти те 600 орудий, которые Наполеон привез в Москву, те, которые он хотел захватить с собой, и массу повозок, груженных амуницией, провиантом и добычей. Другая опасность состояла в том, что Кутузов получал подкрепления, что северная русская армия под начальством Витгенштейна увеличилась на 20000 человек, отозванных из Финляндии, что южные русские армии приближались к французским коммуникационным линиям. Уже недалек был момент, когда перевес сил, вначале целиком бывший на стороне Наполеона, должен был склониться на сторону русских. К действиям регулярных армий присоединялись действия партизанских вождей: Фигнера, Сеславина, Давыдова, крестьянки Василисы, дворянки Надежды Дуровой. [Дурова служила не в партизанах, а в действующей регулярной армии, в уланском полку. — Прим. ред.] Партизаны и крестьяне задерживали курьеров, тревожили обозы, убивали отставших а мародеров.

Отступление казалось Наполеону операцией чрезвычайно опасной, с точки зрения политической, для его престижа в Европе и во Франции; с точки зрения военной — операцией чрезвычайно сложной, особенно, если увезти с собой русских пленных, своих раненых, московскую французскую колонию, всю материальную часть, все свои трофеи. Одно время он думал зимовать в Москве. Этот совет, — “совет льва”, как говорил император, — давал ему Дарю; можно было последовать совету, но к весне пришлось бы съесть всех лошадей; к тому времени все русские армии усилились бы, объединились, сосредоточились. Вдобавок, что сталось бы с Европой, с Францией за то время, пока Наполеон был бы отрезан от остального мира? Он подумывал также о движении на Петербург, с тем чтобы, ограничившись в этом направлении одной демонстрацией, которая, однако, подняла бы его престиж, вернуться потом в Западную Европу через Прибалтийский край. Наконец он остановился на плане пробиться по Калужской дороге и, вместо того чтобы возвращаться на запад через области, уже разоренные Великой армией, вернуться туда через южные области России, где все ресурсы еще оставались нетронутыми.


Наполеон пытается вернуться через Южную Россию; битва при Малоярославце.

Чтобы открыть себе дорогу через Южную Россию, надо было сначала разбить Кутузова. Даже в случае победы приходилось рассчитывать — не говоря уже об убитых — на 10000 раненых, которые еще больше перегрузили бы французские госпитали. На Калужской дороге Кутузов расположился лагерем у Тарутина. Он заключил с Мюратом нечто вроде молчаливого перемирия, но нарушил его сражением при Винкове [Никогда никакого перемирия Кутузов с Мюратом не заключал. — Прим. ред.]; здесь сильно досталось Себастиани, который был спасен только прибытием Мюрата. Этот инцидент заставил Наполеона решиться, тем более что при первых холодах он понял, как опасно дольше задерживаться в Москве. Наполеон одновременно готовился к отбытию и к сражению. Приказав поместить всех своих раненых в Воспитательный дом — вверив их, таким образом, покровительству генерала Тутолмина и великодушию русских, — он вместе с тем принял меры, которые должны были до крайности раздражить русских. Так, он велел снять крест с колокольни Ивана Великого и поручил оставленному в Москве Мортье взорвать храмы и дворцы Кремля. (И действительно, вследствие взрыва 23 октября кремлевские башни дали трещины, а дворец Екатерины был почти совершенно разрушен; в отместку за это при возвращении русских было перебито 4000 раненых французов.)

19 октября армия, еще насчитывавшая 100000 человек, выступила из Москвы в следующем порядке: во главе шел вице-король Евгений, затем корпусы Даву и Нея, наконец, Наполеон и императорская гвардия. Корпуса Мюрата и Понятовского уже были в соприкосновении с врагом. 23 октября Кутузов принял сражение при Малоярославце; в начале боя 18000 французов и итальянцев пришлось выдержать натиск 50000 русских [“В начале боя” русских не было и пятнадцати тысяч. — Прим. ред.], потом обе стороны получили подкрепления; город восемь раз переходил из рук в руки. 25-го на поле битвы прибыл Наполеон и, чуть было не попав в руки платовских казаков, заставил в конце концов Кутузова отступить. Французы несомненно одержали победу; но как было ею воспользоваться? Несмотря на потери 4000 человек, войско Кутузова осталось неразгромленным; оно по-прежнему преграждало путь на юг. Кутузова надо было не только победить, но и уничтожить, а ценой каких жертв можно было достичь этого? Решено было, опередив Кутузова на несколько переходов, свернуть через Боровск, Верею, Можайск на ту самую дорогу, по которой Великая армия пришла в Москву.


III. Отступление из Москвы


От Малоярославца до Дорогобужа.

Задуманное отступление совершалось в следующем порядке: во главе шел Наполеон с гвардией; затем корпуса Мюрата, Нея, Евгения, Понятовского, Даву. Корпус Даву был самый сильный, ибо от Немана до Москвы он сократился с 72000 человек только до 28000; но из пяти его дивизионных генералов Гюдэн был убит у Валутиной горы, Фриан, тяжело раненный, не в состоянии был командовать, у Компана рука была на перевязи, а у Морана — забинтована вся голова. Жерар, преемник Гюдэна, начальствовал над крайним арьергардом. Выпавшая на долю Даву и Жерара задача была очень тяжела: приходилось сдерживать казаков Платова, опиравшихся на легкую артиллерию, понукать или поджидать 20000 отстающих, число которых все увеличивалось, охранять повозки с ранеными, потому что возчики бросали раненых и уезжали с запряжкой, тащить за собой огромную артиллерию и огромный обоз. Войска Даву и Жерара приходили на этап, когда предшествующие корпуса уже успели съесть все запасы, и им же приходилось сносить несправедливые упреки императора, обвинявшего Даву в медлительности и излишней осторожности.

Три дня (с 26 по 28 октября) ушло на то, чтобы перебраться с Калужской дороги на Московскую у Можайска. Пришлось идти через Бородинское поле, распространявшее зловоние и представлявшее страшное зрелище. Узнав наконец, какой путь избрали французы, Кутузов отправил казаков вдогонку за их арьергардом, а Милорадовичу поручил тревожить их левый фланг. Сам он выжидал, твердо решив не давать серьезного сражения и сохранить свою армию. Тщательно избегая риска, он ждал благоприятного случая; несмотря на все настояния английского официального агента при русской армии, Роберта Вильсона, он неотступно держался этой выжидательной позиции, которая сама по себе была совсем не героична, но зато в дальнейшем привела к таким блестящим результатам.

1 ноября французский арьергард вследствие скопления множества отрядов задержался у переправы при Царевом-Займище. Кавалерия Васильчикова попробовала было врезаться между корпусами Евгения и Даву, но была отброшена Жераром. 3 ноября при Вязьме вступила в бой главная масса русской армии; 3000—4000 русских были выведены из строя; но французские потери, 1500—1800 человек, были невознаградимы, а кроме того, всякого раненого можно было считать за мертвого.

После этого сражения Наполеон поручил команду над арьергардом Нею. 9 ноября, когда армия достигла Дорогобужа, выпал первый снег; это еще усугубило трудности перехода и движения обоза. Вскоре мороз достиг 12° по Цельсию; такой холод, конечно, был бы терпим, если бы войска были надлежащим образом одеты и снабжены продовольствием, но ведь они питались разболтанной в воде мукой и почти сырой кониной. Оказалось, что в этой армии, недавно еще насчитывавшей 100000 человек, теперь было не более 40000 солдат, годных к бою; большую же часть составляли отставшие; толпы их все увеличивались. Корпус Даву уже почти целиком растаял, а вследствие непрерывных лишений и нападений казаков и крестьян убыль все продолжалась.

В Дорогобуже узнали неприятную новость: Шварценберг, у которого оставалось всего 25000 австрийцев, и Рейнье со своими 10000 саксонцев не смогли помешать у Днепра соединению Чичагова и Тормасова, у которых теперь была сплоченная армия в 60000 человек. Оставив Сакена с 25000 человек для сдерживания этих двух наполеоновских генералов (Шварценберга и Рейнье), Чичагов отправил остальные 35000 вверх по Днепру и Березине, иначе говоря — прямо на линию отступления Наполеона. На Двине к Витгенштейну, имевшему 33000 человек, присоединилась финляндская армия Штейнгеля численностью в 12000 человек. Так как Макдональд не трогался из Динабурга, Сен-Сир со своими 6000 баварцев был изолирован в Полоцке, Удино — задержан на западе с 12000 французов и 4000 швейцарцев, то Витгенштейн имел возможность направить большую часть своей 45-тысячной армии на юг, т. е. также на линию французского отступления. Действительно, 18—19 октября произошло второе сражение у Полоцка, причем раненый Гувион-Сен-Сир был выручен подошедшим маршалом Удино, и участвовавшие в сражении французы, причинив русским урон в 3000—4000 человек, все-таки вынуждены были отступить на Борисов и Березину. Зато, слившись здесь с французами дивизии Партуно, поляками и немцами Виктора, они явились некоторым подкреплением для Великой армии. Как бы то ни было, Чичагов со своими 35000 человек, Витгенштейн со своими 40000—45000 были как бы двумя лезвиями ножниц, готовыми сдвинуться и отрезать наполеоновской армии отступление.


Известие о заговоре Мале.

В довершение всего Наполеон получил из Парижа известие о республиканском заговоре Мале. Этот генерал, долго сидевший в тюрьме, затем содержавшийся в лечебнице для умалишенных, давно уже был одержим следующей “неподвижной идеей”: так как император постоянно подвергается неприятельскому огню, то рано или поздно случайное ядро избавит Францию от него и от Империи.

Вечером 22 октября Мале убегает из лечебницы, является к своим единомышленникам, надевает генеральский мундир и, сфабриковав подложную бумагу о якобы последовавшей в Москве смерти Наполеона и подложное постановление Сената о провозглашении республики, увлекает за собой десятую когорту национальной гвардии, квартировавшую в попенкурской казарме, освобождает из тюрьмы двух разжалованных генералов, Лагори и Гидаля, арестует министра полиции Савари и префекта полиции, поражает выстрелом из пистолета парижского коменданта Гюлэна и в продолжение нескольких часов считает себя хозяином столицы. Мятежного генерала, находящегося во главе своего отряда, вдруг узнает один штабной офицер, который велит позвать полицейского чиновника; последний опрашивает Мале, как он мог покинуть место своего заключения, и велит связать его на глазах озадаченной и растерявшейся десятой когорты. Постановлением военного суда Мале был приговорен к смерти и расстрелян вместе с двенадцатью своими сторонниками, из которых большинство было виновно лишь в излишней доверчивости.

Инцидент этот свидетельствовал о том, насколько дело Наполеона, поставленное на карту в равнинах России, было непрочно в самой Франции. Все “установления Империи”, весь ее блеск — все это держалось жизнью одного человека, а сама эта жизнь зависела от случайного внезапного набега казаков или от пузырька с ядом, которым снабдил Наполеона его лейб-медик Юван, чтобы император по крайней мере не попался живым в руки врага.


От Дорогобужа до Смоленска.

Теперь Наполеон и Великая армия возлагали все надежды на Смоленск, где должны были быть собраны огромные запасы. Во время пути Евгений, прикрывавший справа главную массу армии, был задержан крутым спуском, совершенно обледеневшим, и лошади, недостаточно хорошо подкованные, оказались не в состоянии справиться с этим препятствием. Пришлось бросить или уничтожить все крупные орудия и большую часть повозок. Далее, при переходе через Вопь мосты оказались недоделанными, множество солдат провалилось в реку и погибло; это уже была как бы будущая Березина в уменьшенном масштабе. Итальянская армия после этого двойного разгрома лишилась всей артиллерии, за исключением восьми пушек.

12 ноября остатки Великой армии собрались в Смоленске. Здесь их ждало новое разочарование: склады оказались почти пустыми, так как ранняя зима прервала речную навигацию и много продовольствия осталось в Минске (где несколько дней спустя его захватили русские), в Вильне и Ковно. Тут же узнали, что бригада Ожеро из дивизии Барагэ д'Иллье, около 2000 человек, наткнулась на дороге в Ельню на русскую армию и была уничтожена.

Великая армия пострадала уже настолько, что гвардия насчитывала всего 10000 или 11000 человек, корпус Евгения — 6000, корпус Даву — от 11000 до 12000, Нея — 5000, Жюно — 1000, Понятовского — 800; в общей сложности — около 34000 человек. За исключением 4000 лошадей у гвардии и у поляков, во всей остальной армии едва ли можно было найти хотя бы 500 верховых лошадей. За неимением упряжных лошадей сожгли почти все повозки и экипажи. Решено было бросить женщин, следовавших за отступавшими от самой Москвы, а также и раненых.

Когда Наполеон 14 ноября покинул Смоленск, термометр показывал 25—26° по Цельсию. С этого момента потери людьми значительно увеличились; сделать привал на ночь было почти равносильно смерти; путь отступления обозначался трупами, занесенными снегом. Крестьяне обнаруживали еще больше остервенения, чем казаки: они пытали, спускали под лед, закапывали живьем пленников и отставших.


Бой под Красным.

Так как корпуса французской армии все время следовали в том же порядке — с одним изменением: Ней занял в арьергарде место Даву, — то Наполеон 16 ноября добрался до Красного. Кутузов пропустил его, но в промежуток, образовавшийся между гвардией и Евгением Богарнэ, он двинул Милорадовича. Таким образом, Наполеон с гвардией оказался отрезанным от остальной части армии. Сначала, 16 ноября, Евгений тщетно пытался форсировать переправу; посланный от Кутузова явился к нему с предложением сдаться, заявив, что Наполеон тоже разбит. Предложение было отвергнуто, канонада продолжалась. Наконец Наполеон послал Роге с молодой гвардией. Стремительной штыковой атакой гвардия опрокинула отряд Милорадовича и расчистила путь Евгению. И все-таки последнему пришлось бросить дивизию Бруссье.

На другой день, 17 ноября, на том же самом месте нападению подвергся Даву. Он явился с 9000 человек, но без артиллерии и подобрал остатки дивизии Бруссье, которая с 3000 человек сократилась до 400. Встретив на своем пути Милорадовича, он не стал дожидаться обстрела, а сам бросился в штыки; в свою очередь опять вступила в дело и молодая гвардия. Сражение продолжалось целый день. Когда Даву прибыл в Красное, оказалось, что Наполеон уже ушел оттуда. Даву держался в Красном против всей русской армии и пошел дальше только по приказу императора. Он потерял 5000 убитыми и ранеными, а кроме того — от 6000 до 8000 отставшими.

18 ноября все к тому же месту прибыл Ней с 6000 годных к бою солдат, за которыми шло еще 6000 отставших. Ней тоже был окружен и тоже получил предложение сдаться. Он сопротивлялся целый день, воспользовался ночью для переправы по неокрепшему льду Днепра и 20-го догнал у Орши остальную армию.

Таким образом, русские в течение четырех дней пытались захватить под Красным три корпуса французской армии. Попытка не удалась. Но корпуса Евгения и Даву потеряли половину своего состава, корпус Нея с 6000 человек сократился до 1200. Вся Великая армия, собравшаяся у Орши, насчитывала лишь 24000 годных к бою солдат да еще 25000 отставших. Со времени ухода из Москвы уже пришлось оставить врагу 50000 человек, 400 пушек, 5000 повозок, 6 понтонных обозов.

В Орше по крайней мере оказались в целости мосты и значительные продовольственные запасы. Бездействие Кутузова по-прежнему удивляло Роберта Вильсона. Русский главнокомандующий ограничивался подбиранием трофеев, которые доставлял ему главным образом мороз, но ничего не предпринимал для ускорения развязки. Впрочем, его войска пострадали от мороза и лишений почти так же сильно, как и французы, и число боеспособных солдат его армии с 60000 сократилось до 30000. Французская армия отдыхала в Орше два дня. Ее заставили уйти все более и более тревожные известия с севера и юга. Шварценберг и Рейнье, сдерживаемые помощником Чичагова, Сакеном, упустили Чичагова, который спешно пошел по направлению к Березине. Польские генералы Домбровский и Брониковский вынуждены были очистить Минск, где огромные запасы продовольствия попали в руки русских, и отойти к Борисову. На севере Удино вместе с Виктором имел всего 23 500 годных к бою солдат. Атаковав Витгенштейна, имевшего 40000 человек, у Смольяниц, оба маршала были отброшены и, оставив баварцев отряда генерала Вреде в Глубоком, стали дожидаться Наполеона в Черее. У Виктора и Удино была, по крайней мере, кавалерия, даже кирасиры.


Березина.

Таким образом, река Березина и, в частности, окрестности Борисова становились местом встречи всех французских армий, остатки которых стягивались сюда. Этот же пункт должен был стать и местом встречи трех русских армий: Кутузов шел сюда с востока по следам Наполеона; Витгенштейн — с севера по левому берегу реки; Чичагов — с юга по правому берегу. У них было в общей сложности 100000 человек [Цифра преувеличена автором на 40 процентов: у Витгенштейна было 34483 человека, у Чичагова —24488. — Прим. ред.] против 36000 годных к бою французов. Уничтожение Великой армии и Наполеона было вопросом нескольких часов. Французам грозила гибель, если бы они не успели переправиться вовремя. Между тем императору приходилось обсуждать вопрос о том, где всего легче перейти реку. Выбрано было место у Студянки, причем внимание неприятеля отвлекали фиктивными приготовлениями к наведению моста у Борисова. В довершение всех бедствий, вслед за жестокими морозами, уничтожившими армию, внезапно наступила оттепель, так что переход через реку сделался возможным только с помощью мостов. Так как понтонные обозы французами были брошены, приходилось ставить козлы, сооружая поверх них настил из досок. Генерал Эбле со своей понтонной командой работал над этим без перерыва 25 и 26 ноября, включая и ночь. Они навели два моста — один для пехоты, другой для обоза. Второй обвалился; тогда Эбле и его команда принялись за починку моста, стоя по пояс в ледяной воде. Никто из этих людей не остался в живых после такого героического самопожертвования.

Вечером 26 ноября переправился Удино с двумя дивизиями Леграна и Мезона, кирасирами Думерка, поляками Домбровского — всего 9000 человек и 2 орудия. 27 ноября утром переправились Наполеон и гвардия, Ней, Понятовский, вестфальцы и, наконец, Даву. Вечером того же дня завязалось сражение с тремя русскими армиями: Чичагов с правого берега пытался сбросить французов обратно в Березину; Кутузов и Витгенштейн, находившиеся на левом берегу, хотели загнать их туда же. Против Чичагова боролись Наполеон и войска, уже совершившие переправу; против двух других русских генералов — Виктор с поляками, голландцы, баденцы и французская дивизия Партуно. Последняя назначена была прикрывать переправу остальных войск Виктора. Это ей удалось. Но утром 28 ноября, еще находясь на левом берегу, она была окружена и совершенно уничтожена. В тот же день на правом берегу ранен был Удино. Его сменил Ней; он пустил в атаку своих кирасир и вывел у русских из строя 6000 человек.

Таким образом, несмотря на численное и артиллерийское превосходство трех русских армий, французы не дали сбросить себя в Березину. Эта горсть истощенных людей сумела спасти своего императора и его знамена, нанеся врагу урон в 14000 человек. 29-го мосты были сожжены. В это время произошел один из самых прискорбных эпизодов отступления: гибель отставших.


Отступление через Литву.

Отступление продолжалось на Вильну. Его прикрывали Ней и Мезон приблизительно с 2000 человек. При каждой попытке русских подойти поближе они наносили им серьезный урон. В Молодечне Ней и Мезон, сохранившие много пушек, решили расстрелять свою картечь по платовским казакам, прежде чем окончательно бросить или испортить орудия. Затем, когда арьергард растаял до 400—500 человек, Ней сменен был на этом посту Виктором с 6000 баварцев генерала Вреде, прибывших из Глубокого. Впрочем, само преследование французов русскими сделалось менее настойчивым.

В Сморгони Наполеон покинул армию и отправился в Варшаву, а оттуда во Францию. Дарю говорил ему: “Ваш отъезд — гибель армии”. Однако у императора для этого поступка имелись веские основания: если он даст немцам время узнать о размерах разгрома Франции, тогда — конец и Великой армии, и Франции, и Империи, и сам он избегнет русского плена лишь для того, чтобы попасть в плен к пруссакам. Наполеону необходимо было вернуться в Париж, в центр своего могущества и своих ресурсов, прежде чем Европа будет осведомлена о катастрофе. Только он один мог отдать приказ о новых рекрутских наборах во Франции и Италии, потребовать новых жертв от своих народов и своих вассалов, создать войска и артиллерию, которые весной 1813 года снова победоносно явились в Германию, к тому времени почти целиком восставшую.

6 декабря Наполеон созвал на совет Евгения, Мюрата, Бертье, маршалов, сообщил им свое решение, передал верховное командование Мюрату и отбыл в санях в Варшаву, захватив с собой только Коленкура, Дюрока, Лефевра-Денуэтта. В пути его чуть было не захватил партизанский отряд Сеславина, опоздавший всего на час. Наполеон очень недолго пробыл в Варшаве, где у него произошел любопытный разговор с де Прадтом, переданный последним в его мемуарах.

В Великой армии оставалось всего лишь 12000 годных к бою солдат; позади нее из еще недавно самых здоровых ее элементов образовалась толпа в 40000 отставших, эскортируемая 6000 баварцев Вреде. Армия с трудом плелась по Литве, по-прежнему уничтожаемая морозами, которые к 6 декабря достигли 36° по Цельсию и заставляли людей плакать кровавыми слезами. Но на подмогу этой армии были приготовлены свежие войска: в Вильне стояли Луазон с 9000 французов, Франчески и Кутар с 7000—8000 поляков, итальянцев и немцев; в гарнизонах Литвы было еще 6000 человек. Сюда надо прибавить еще 25000 австрийцев Шварценберга и 15000 саксонцев Рейнье, только что разбивших Сакена под Слонимом, 10000 пруссаков и 6000 поляков под начальством Макдональда, 15000 французов Эдле в Кенигсберге, 18000 французов под командой Гренье, спешивших из Италии. В общей сложности около 85000 солдат — количество, достаточное для того, чтобы остановить все три русские армии, которые тоже жестоко пострадали и в общем сократились (считая и войска Сакена) до 100000 человек; [Когда Кутузов входил в Вильну, у него было не более 27000 человек. — Прим. ред.] из 10000 рекрут в полк попадало едва 1500.

Из Вильны Луазон отправил войска навстречу тем, кто уцелел при Березине. Эти войска не были так закалены или, вернее, не подверглись такому отбору путем тяжелых испытаний, как те, что возвращались из Москвы; в результате за двое суток погибло 8000—10000 человек, больше всего из неаполитанской кавалерии, и пали все лошади, пораженные морозом.

Остатки Великой армии прибыли в Вильну 8 и 9 декабря. Эти несчастные сейчас же бросились грабить магазины, разбивать кабаки. Многие умерли от излишеств. Вильна не была укреплена, там не было никаких властей, главнокомандующий Мюрат совершенно потерял голову и бездействовал. Вдруг вечером 9 декабря распространилась весть о приближении платовских казаков. Несмотря на усилия Нея и Луазона и на то, что казаки быстро были отброшены, в дезорганизованных французских войсках разразилась паника. Пришлось продолжать отступление при 36° мороза — к великому отчаянию доктора Ларрея, вынужденного бросить своих раненых.

После этого ожесточенная виленская чернь проявила величайшую свирепость. Раненых и больных французов предательски убивали и трупы их сваливали в одну кучу с трупами тех, кого сгубили мороз, алкоголь и излишества. Когда русские вступили в город, там валялось до 40000 трупов, и Вильна производила впечатление огромного места свалки мертвых тел.

В одной миле от Вильны, у Лопарской горы, отступавшая французская армия наткнулась на столь крутой и обледенелый подъем, что ни одна лошадь не могла справиться с ним. Здесь пришлось бросить последние повозки с больными и ранеными, последние орудия и фуры со снарядами, архивы с самыми секретными бумагами, даже фургон, в котором хранилась войсковая казна (10 миллионов франков). 10, 11 и 12 декабря французы продолжали путь на Ковно. Неман перешли по мостам у этого города. В Ковно нельзя было оставаться, потому что Неман замерз и уже не мог служить защитой от казацкой удали. Мюрат поручил Нею и Жерару продержаться в Ковно столько времени (двое суток), сколько нужно было для того, чтобы армия могла продолжать отступление, проходя по замерзшей реке.

Затем вследствие новой паники армия окончательно распалась. Каждая отдельная кучка солдат спасалась на свой страх и риск. Многие погибли у крутого подъема дороги, при самом выходе из Ковно. Нею удалось сохранить около себя лишь 500—600 человек. Когда старая гвардия добралась до Кенигсберга, она растаяла до 1500 человек, из которых только 500 были в состоянии носить оружие. От молодой гвардии ничего не осталось.


Размеры бедствия.

Обычно считают, что русскую границу в июне 1812 года перешло около 420000 человек, которых потом, уже в пределах России, догнало еще 113000 человек [Около 150000. — Прим. ред.] — всего 533000 солдат. Из всей этой массы обратно переправилось через Неман в декабре 1812 года около 18000 человек. Сюда надо присоединить 55000 уцелевших в корпусах Макдональда, Рейнье, Шварценберга. Около 50000 дезертировало в самом начале кампании. Около 130000 осталось в плену в России. Таким образом, число погибших в России от лишений, болезней, мороза, неприятельского огня и крестьянской мести можно исчислить в 250000 человек. А из тех, кто вернулся на родину, — многие ли пережили вынесенные страдания?

Для Наполеона бедствие было непоправимо. Был нанесен удар не только его военному могуществу, но и всей той политической системе, которую он проводил в Европе. С истреблением его польских полков рушилось дело возрождения Польши, начатое образованием Великого герцогства Варшавского; с истреблением немецких полков рушились Рейнский союз, Королевство Вестфальское, все планы создания Германии, подвластной Франции. Великое отчаяние, вызванное этим страшным бедствием в европейских странах — Голландии, Бельгии, Швейцарии, во всей Италии от Милана до Неаполя и от Венеции до Турина, даже вплоть до Иллирийских провинций, — это отчаяние подготовило распадение наполеоновской Империи на мелкие части. Ведь в России главным образом погибли немецкие, итальянские, польские и другие иностранные генералы, офицеры и солдаты разных наций, которые верили в счастливую звезду императора и обеспечивали ему верность своих соотечественников; это были чужеземные полки, закаленные Наполеоном в бою, артиллерия, им организованная, солдаты, научившиеся кричать на всех языках Европы “Да здравствует император!” и рисковать жизнью за похвалу в его Бюллетенях или за крест его Почетного легиона.

Наполеоновская Европа была прежде всего Европой военных лагерей и полей сражений. Почти все те, кто ее представлял, полегли на равнинах России. Место этой Европы уже готовилась занять другая Европа; она заявила о своем пришествии 30 декабря 1812 года неожиданной изменой Иорка фон Вартенбурга. Наполеон в гордыне своей вооружил против России двадцать народов и, так сказать, передвинул Европу с запада на восток, от Сены до Москва-реки. Александр в свою очередь вооружил теперь не меньшее количество народов против французского Цезаря, и на этот раз поток вооруженных масс должен был направиться с востока на запад, от Немана к Сене, увлекая в своем течении нацию за нацией, армию за армией — всех тех, кто еще недавно восторженно приветствовал наполеоновские орлы.

ГЛАВА X. НЕМЕЦКАЯ КАМПАНИЯ. РАСПАДЕНИЕ РЕЙНСКОГО СОЮЗА. 1813


I. Шестая коалиция


Состояние французских армий (январь 1813 г.).

В русских снегах Великая армия погибла целиком: от нее осталось лишь несколько жалких отрядов; целые корпуса не превышали состава батальона, кавалеристы были без коней, гренадеры — с отмороженными руками и ногами, офицеры — в лохмотьях. Наиболее отчаявшимся из побежденных было ясно, что у Франции больше нет войска. “Проходя через старую Пруссию, мы легко могли определить настроение жителей. В их вопросах слышалось злорадное любопытство; они иронически соболезновали перенесенным нами страданиям и то и дело сообщали нам ложные слухи о погоне казаков, о которых нам постоянно возвещали, но которые ни разу не показались. Если какой-нибудь солдат отдалялся от большой дороги, крестьяне обезоруживали его и отпускали с угрозами и бранью” (Фезансак).

Отложение генерала Иорка фон Вартенбурга, бросившего корпус Макдональда и обязавшегося по Тауроггенскому соглашению (30 декабря 1812 г.) не воевать с русскими в течение двух месяцев, заставило французов эвакуировать всю провинцию, собственно Пруссию, кроме Данцига. Мюрат был вынужден отступить за Вислу, и русские перешли эту реку. В результате своих подозрительных переговоров с Меттернихом Мюрат в Познани внезапно оставил армию под предлогом необходимости отправиться на защиту своего Неаполитанского королевства. Верховное командование жалкими остатками Великой армии он вверил принцу Евгению; последний немедленно принял решительные меры к тому, чтобы добыть оружие, лошадей и боевые припасы, привести в боевую готовность крепости по Одеру и ускорить прибытие подкреплений и рекрутов, которые дали бы ему возможность возобновить кампанию. Но вскоре и правый фланг французов оказался столь же обнаженным, как и левый. Шварценберг, заключив перемирие с русскими, оставил Варшаву и остановился в Галиции. Вслед за Пруссией русские заняли и Силезию. Евгений оставил гарнизоны в Штеттине, Кюстрине и Глогау, но очистил Берлин и перевел свои войска на берега Эльбы. Здесь он нашел лишь начавшие формироваться вновь четыре армейских корпуса под начальством Лористона, Виктора, Макдональда и Рейнье. В общем французские силы не достигали и 40000 человек. Это было все, что в данный момент Франция могла противопоставить Германии, готовой поднять восстание.


Наборы 1813 года.

Наполеону приходилось создавать новую армию. Нужно было найти деньги и людей, чтобы испытавшая поражение Франция могла снова внушить уважение к себе. Путем отчуждения общинных имуществ Наполеон добыл около 300 миллионов, не считая своей частной казны, в которой было 160 миллионов.

Сенат без затруднений вотировал все предложенные наборы. 140000 юношей, подлежавших призыву в 1813 году, были призваны досрочно и уже обучались в казармах военному делу; 100 батальонов национальной гвардии были мобилизованы и разбиты на полки; в силу закона, вотированного палатами, забрано было 100000 человек из предыдущих призывов; наконец, досрочно был взят и весь призыв 1814 года. Не пощадили даже юношей, по закону освобожденных от службы в качестве единственных кормильцев семьи, и тех, кто за большие деньги брал заместителей; иные откупались до трех раз. Франция покорилась почти без ропота. Однако кое-где было оказано сопротивление, особенно в Вандее и Бретани. Летучие отряды рыскали по лесам, отыскивая уклонявшихся от военной службы; многие вырывали себе передние зубы, чтобы нечем было откусывать патроны, или отрубали указательный палец, но и это не давало им избавления: их зачисляли в обозы или в походные госпитали. Землю обрабатывать к концу 1813 года вынуждены были заступом женщины и дети: так постановил министр внутренних дел ввиду повсеместной и непрерывной мобилизации мужчин и реквизиции лошадей.

В приморских округах были набраны флотские команды, бесполезные за отсутствием флота. Они дали 30000 прекрасных солдат. Префекты в каждом из 130 департаментов сформировали своего рода преторианскую стражу под названием департаментской пехоты; эти солдаты были хорошо одеты, хорошо обучены и получали хороший паек. Все 130 отрядов были отправлены в Германию. Несколько полков было отозвано из Испании. Во время отступления из России погибли почти все лошади; из конницы Наполеон привел обратно во Францию лишь знаменитый священный эскадрон, составленный из тех офицеров, у которых уцелели лошади: командиром его был Мюрат, офицерами и унтер-офицерами в нем состояли дивизионные и бригадные генералы; первая шеренга каждого взвода состояла исключительно из полковников и эскадронных командиров, а капитаны и лейтенанты были простыми рядовыми. Этот священный эскадрон не просуществовал и месяца: Наполеон решил заменить его лейб-гвардейцами по образцу старой монархии и поручил Кларку и Дюроку выработать условия комплектования новой войсковой части, устав и форму обмундирования. Так и в самые тяжелые дни он старался увеличить внешний блеск своего трона. Но приходилось спешить, и он ограничился призывом на службу, под названием почетного караула, юношей из дворянства и богатой буржуазии, которые должны были на собственный счет завести кавалерийскую экипировку и могли после годичной службы получить офицерский чин. Это были как бы заложники, отвечавшие ему за верность своих семейств. В полковники он дал им генералов, а в капитаны — полковников своих армий. Это отборное войско предполагалось довести до состава четырех полков, но для кампании 1813 года из них удалось организовать только два, т. е. около 5000—6000 человек. В полку, состоявшем под командой Сегюра, агенты Бурбонов сумели вызвать мятеж, кончившийся попыткой убить командира; мятеж был быстро подавлен. Эти молодые люди оказали все же ценные услуги при выполнении тех ответственных поручений, для которых их подготовляли. Кроме того, Наполеон отдал приказ офицерам прежних кавалерийских полков всюду забирать лошадей и наскоро обучать причисленных к их полкам новобранцев. Но потери, понесенные в русском походе, были непоправимы. Недостаток конницы не позволял Наполеону в течение всей кампании 1813 года преследовать неприятеля и этим закреплять свои победы.


Новая армия.

Наполеону удалось собрать под знамена до 500000 человек. По мере того как новые войска формировались и наспех обучались, их частями, наподобие звеньев одной цепи, передвигали к Германии. Это были в большинстве отроки, хрупкого телосложения, не достигшие и двадцатилетнего возраста, но отроки, твердые духом, которым иногда изменяли силы, но никогда не изменяло мужество и которые храбро шли в огонь с доблестным спокойствием испытанного войска. Наполеон предусмотрительно и с большой тщательностью распределил их между ветеранами, которые и обучали их военному делу. Уцелевшие в русском походе и вызванные из Испании офицеры составляли ядро этих полков. Но дух войска был уже не тот; старые солдаты знали, что им уже не вернуться живыми из полка, и еще больше прежнего при случае предавались грабежу и кутежам. Молодежь дралась уже не за победу, а за жизнь. Звезда Наполеона тускнела. Лично его все еще считали непобедимым. Накануне сражения при Лейпциге он вручил новым полкам знамена, причем внушал им, что лучше умереть, чем покинуть эти знамена. “Никогда, — говорит очевидец, — никогда не изгладится из моей памяти конец его речи, когда, привстав на стременах и протянув к нам руку, он бросил нам слова: “Поклянитесь мне в этом!” И мне, и всем моим товарищам — нам показалось в эту минуту, что он силой исторг из глубины нашего сердца крик: “Клянемся! Да здравствует император!” Сколько мощи было в этом человеке! У нас слезы выступили на глазах, и наши сердца исполнились непоколебимой решимости” (Воспоминания бывшего офицера пастора Мартэна).

И действительно, эти молодые войска не уступали старым в героизме; об этом свидетельствуют тысячи эпизодов. При штурме Кайи, взятой лишь после шести бесплодных атак, их доблесть исторгла у Нея и Наполеона крики восторга. В сражении при Любнице у генерала Жирара снесло часть черепа; казаки хотели прикончить его, но гусарский офицер Гитье вырвал генерала из их рук, посадил его к себе на лошадь и спас; оправившись после трепанации черепа, Жирар вернулся в строй и сражался при Линьи. При Линденау гусар Фуше был ранен пулей, прошедшей навылет через обе ляжки; несмотря на эти четыре раны, он отказался идти в госпиталь и вместе со своим полком проделал все отступление во Францию.

Но Наполеон за это время сильно постарел; им часто овладевала непреодолимая сонливость: он уснул под гром орудий в траншее при Бауцене и во время страшной битвы при Лейпциге. Верховая езда утомляла его; болезнь желудка, ставшая впоследствии причиной его смерти, часто причиняла ему жестокие страдания; в промежуток между сражениями при Дрездене и Лейпциге он провел несколько недель в полном бессилии и бездействии. Но невероятными усилиями воли он возвращал себе бодрость. И чем больше он чувствовал, что силы покидают его, тем решительнее он требовал от всех слепого повиновения. Меньше чем когда-либо он слушал теперь своих советников. Но если он в полной мере сохранил свой престиж в войсках, то его помощники уже не внушали прежнего доверия. Они были утомлены, недовольны и завидовали друг другу. Осыпанные почестями, располагая огромными богатствами, они страстно жаждали покоя. Бертье мечтал об охоте в своем прекрасном поместье Гробуа; притом он страдал нервной болезнью, которая не раз мешала ему в точности исполнять приказы Наполеона. Даву, один стоивший нескольких дивизий, был отодвинут Наполеоном на второй план, быть может из тайной зависти, и командовал всего лишь корпусом в северной Германии. Ланн умер. Массена ушел в отставку. Мюрат готов был изменить. Бессьер и Дюрок скоро пали на поле брани. Макдональд, превосходный теоретик, проявляет в своих действиях все большую нерешительность. Мармон думает лишь о том, как бы выдвинуться; он мрачнее, чем когда-либо: “Его уста не знали улыбки”. Гувион-Сен-Сир продолжает критиковать всех и вся: в России он насмехался над приказами “его сиятельства маршала Удино”. В кампанию 1813 года он убеждает Мортье оставить Вандамма без всякой поддержки и этим доводит последнего до гибельной капитуляции. Вандамм был вполне достоин маршальского жезла и получил бы его, если бы не его сухость, язвительность и резкость. Жомини, начальник штаба Нея, вскоре предал Наполеона, как это сделали еще раньше Моро и Бернадотт, которых мы видим в эту кампанию во главе вражеских войск. Наполеон вынужден поручать командование корпусами новым военачальникам, например Бертрану, Лористону, а они, будучи инженерными или артиллерийскими генералами, никогда не командовали пехотой. “Если бы император вздумал наказывать всех, кто обнаруживал недостаток усердия, ему пришлось бы остаться почти без маршалов”. Это признание вырвалось у Марбо, отнюдь не настроенного враждебно к Наполеону. Дисциплина была расшатана; осудив на смерть двух мародеров, Эксельманс одного прощает, а в другого велит стрелять холостыми зарядами, предварительно условившись с ним, что даст ему убежать после мнимой казни; но эта уловка открылась, и солдаты его дивизии немало издевались над ним. Деятельность интендантства по снабжению войска провиантом и обмундированием почти совершенно прекратилась.

В начале 1813 года министр Лакюе де Сессак отправил в Германию обоз, доставку которого за Рейн он поручил немецким подрядчикам, причем не послал ни одного французского агента присмотреть за сдачей. Пруссаки присвоили себе весь обоз, т. е. более чем на 12 миллионов франков вещей, столь необходимых французским войскам. Ротные командиры ничего не получали, и их солдаты, голодные и изнуренные, постепенно разбрелись по дороге. Поневоле приходилось остаток войска посылать на мародерство — забирать в окрестных селах дрова, солому и съестные припасы. Сами офицеры принуждены были, чтобы прожить, участвовать в грабежах своих солдат. Таким образом, все расшатывалось. Правда, армия обнаруживала героическую стойкость, мужество и преданность, достойные удивления; но этим едва обученным новобранцам, которых приходилось наспех дообучать даже во время переходов и которые существовали единственно грабежом, было далеко до победителей при Флерюсе, Маренго и Аустерлице.


Ослепление Наполеона.

Нескольких приказов, напечатанных в Монитере, было достаточно, чтобы снова двинуть Францию в поход, и гордый тем, что по его слову точно из-под земли выросло столько новых легионов, Наполеон снова почувствовал себя непобедимым. Никогда еще он с такой спокойной самоуверенностью не ставил все на карту, не вел игры, где результатом мог быть полный успех или полная гибель.

Тотчас после русского похода был краткий промежуток, когда император мог заключить выгодный для Франции мир. Правда, ему пришлось бы отречься от мысли о всемирном владычестве, но у него все же осталась бы держава, унаследованная им от революции, — вся Галлия (Франция) до Рейна. Русские довольно нерешительно вступили в пределы Германии. Некоторые из советников Александра I хотели остановить войско на Висле. Кутузов указывал царю на крайнее истощение армии. Румянцев ставил на вид настоятельную необходимость заключить мир. Прусский король заявлял, что желает остаться верным союзу с Францией. Австрия не была еще в силах начать войну; Меттерних еще не смел требовать от своего повелителя, чтобы тот порвал со своим зятем единственно потому, что счастье отвернулось от последнего. В этих уже не повторившихся после условиях Наполеон мог еще предотвратить образование возникавшей коалиции, снова привлечь на свою сторону Австрию, отдав Италию в ее распоряжение, и предоставить прусскому королю самому иметь дело с прочими немецкими монархами в целях создания единства Германии. Франция осталась бы еще достаточно обширной — в пределах до Альп и Рейна. Но Наполеон не сумел распознать ни усталость Франции, ни ожесточение Европы. Приписывая Францу II ту беспредельную привязанность к членам своей семьи, которая свойственна корсиканцам, но которой вовсе не было у австрийского императора, он думал, что тот никогда не пойдет против своего зятя. Уверенность Наполеона в немцах основывалась на их пристрастии к отстаиванию всегда обособленных интересов отдельных государств. Наконец, проиграв партию в России, он с болезненной страстью и слепым упорством игрока желал отыграться. До последней битвы, до Лейпцига, весь план его действий сводился к тому, чтобы не уступить ни пяди из своих завоеваний.


Колебания союзников.

Не лучше сумели воспользоваться выгодами своего положения и союзники: если бы они действовали решительнее, учтя неурядицу, вызванную отступлением из России, они могли бы без труда истребить небольшой корпус принца Евгения или оттеснить его к Рейну. Но они не отдавали себе отчета в истинных размерах своих сил. Тем временем “война народов”, начавшаяся в Испании, разгоралась и в Германии, где она велась с таким же ожесточением. Немцы уже не вспоминали о благах, принесенных им французами, а помнили только об их тирании и поборах. Ужасающие реквизиции, которыми Наполеон изнурял Германию со дня битвы при Аустерлице, окончательно вывели ее из терпения. Тайные общества, особенно Тугендбунд, в короткое время приобрели тысячи членов. Университеты, в частности молодой Берлинский университет, ставшие, как в эпоху Реформации, могучими орудиями борьбы, провозглашали идею патриотического отмщения. Гумбольдт, Шлейермахер, Шлегель своими лекциями и произведениями воспламеняли учащуюся молодежь. Немецкие Тиртеи — Арндт, Кернер, Рюккерт, Фуке, Коллин, Штейгеман — во множестве создавали патриотические песни, а Вебер, наиболее национальный из немецких композиторов, нашел в этом новом жанре богатейший источник вдохновения.

Однако не все немцы с одинаковой решимостью стремились к национальной эмансипации и политической свободе. Южно-германские монархи, которых Наполеон осыпал благодеяниями, колебались, не решаясь покинуть его: каждый из них опасался, что при неизбежном после падения Наполеона переделе территорий он потеряет часть только что приобретенных владений. Их солдаты безжалостнее всех других грабили северную Германию. Их воинские силы обратили свое оружие против Наполеона лишь в последние дни немецкой кампании, когда они уже не в состоянии были противостоять общему порыву. Меттерних до такой степени боялся революционного духа, что долго не решался связать судьбу Австрии с судьбой немецкого национального движения. Наполеон, являвшийся теперь в его глазах представителем консервативных идей, легко привлек бы его на свою сторону, если бы вовремя сделал австрийской династии необходимые уступки.

Очень робок был вначале и король Фридрих-Вильгельм III. Но социальные и административные реформы Штейна положили начало обновлению Пруссии, а Шарнгорст подготовил новую армию. С первых же дней Пруссия могла поставить под ружье 150000 человек. Война 1813 года была преимущественно реваншем Пруссии. Однако народу пришлось едва ли не силой увлечь за собой своего короля.


Восстание Восточной Пруссии.

Подобно тому как Иорк фон Вартенбург заключил Тауроггенское соглашение, не спросив согласия короля, так и Восточная Пруссия, освободившаяся первой из прусских областей, не стала дожидаться королевского приказа, чтобы поднять знамя мятежа. В 1806—1809 годах в Кенигсберге образовалось общество, имевшее целью издавать патриотические произведения вроде Volksfreund Бартша и Burgerblatt Гейдемана. При известии о Тауроггенском соглашении вся провинция восстала почти одновременно, охваченная воодушевлением. Этот двойной взрыв прусского патриотизма испугал короля, который в тот момент находился в Берлине, во власти Наполеона и французских войск. Король отрекся от солидарности с Иорком фон Вартенбургом и отрешил его от командования. После долгих колебаний Иорк решил продолжать свой патриотический мятеж, удержал в своих руках начальство над войском, пополнил его состав и расположился в Кенигсберге, куда вскоре прибыл Штейн с полномочиями от императора Александра; но тут проявилась патриотическая недоверчивость Иорка, Шёна, Дона, Ауэрсвальда и других прусских генералов, подозрительно относившихся к русским и в свое время протестовавших против занятия ими Мемеля. Они разрешили Штейну только созвать областной сейм и вскоре затем принудили его оставить город. Однако провинциальный сейм исполнил свою патриотическую задачу: он постановил созвать резервы, ополчение первой и второй очереди (Landwehr и Landsturm) и таким образом организовал, при общей численности населения в миллион человек, шестидесятитысячное войско. Французы были изгнаны из Пиллау — одной из крепостей, доставшихся им по договору 29 мая 1812 года.


Отпадение прусского короля от союза с Францией; его союз с Россией.

В то самое время, когда Фридрих-Вильгельм во всеуслышание заявил протест против Тауроггенского соглашения, он оставил Берлин и уехал в Бреславль (22 января), где попал в среду наиболее пылких членов национальной партии. К тому же восстание распространялось повсеместно. Вся прусская армия, кроме силезских войск, ускользала из-под власти короля. “Если король еще долго будет колебаться, — писал английский агент, — я считаю революцию неминуемой”. Король отправил к царю одного из своих наперсников, Кнезебека, переодетого купцом. Кнезебек убедил русского императора заключить союзный договор. Калишский договор (28 февраля 1813 г.) обусловливал восстановление Пруссии в границах, определявших ее территорию в 1806 году; Германии возвращается ее независимость, и ни один из союзников не вправе заключать сепаратные договоры. Ввиду этого соглашения Бюлов открыл русским переход через Одер. Витгенштейн занял Берлин. 15 марта Александр I с триумфом вступил в Бреславль. Теперь прусский король резко оборвал начатые им переговоры с Наполеоном; 17 марта он подписал приказ о созыве ландвера (Landwehr) и издал знаменитое Воззвание к моему народу: “Бранденбуржцы, пруссаки, силезцы, померанцы, литовцы! Вы знаете, что вы выстрадали за последние семь лет. Вы знаете, какая участь ждет нас, если мы не кончим с честью ту борьбу, которая началась теперь”.


Балишские воззвания.

С таким же воззванием обратился к германскому народу и Витгенштейн: “Свобода или смерть! Саксонцы, немцы, наши генеалогические древа, наши дворянские родословные кончаются 1812 годом. Славные подвиги наших предков стерты унижением их потомков. Но восстание Германии породит новые благородные фамилии, а старым только восстание может вернуть утраченный ими блеск”. Он указывал на то, что в рядах прусского ополчения “рядом стоят сын крестьянина и княжеский сын”. 25 марта Кутузов издает воззвание, где говорится уже не только о национальной независимости, но и о свободе.


Бреславльский договор.

19 марта Штейн, снова вошедший в милость у короля, и Нессельроде — от лица России — заключили между собой Бреславльское соглашение. Обе договаривающиеся державы призывали немецкий народ и немецких монархов к борьбе за независимость. Отнятые у Наполеона немецкие земли должны быть разделены на пять округов и подчинены двум правителям — военному и гражданскому: первый получает приказания от союзных военачальников, второй подчинен Центральному административному совету (Centralverwaltungsrat). По мысли Штейна, этот совет должен был способствовать уничтожению мелких немецких государств и осуществлению единства Германии. Монархи и народы, которые не примкнут к союзникам, будут лишены самостоятельности, и их территории станут военной добычей. Союзники только что стяжали первые успехи: 12 марта вспыхнувший в Гамбурге мятеж отдал город в руки казаков и отряда Теттенборна, 26-го пруссаки вступили в Дрезден, откуда уже накануне бежал саксонский король. Таким образом, линия Эльбы, до сих пор остававшаяся во власти вице-короля Евгения, была прорвана в обеих своих крайних точках, и он был вынужден отступить к реке Заале. Но Наполеон уже выступил из Парижа со значительными силами. В Тюрингии он соединился со своим соратником Евгением. Начиналась немецкая кампания.


Враждебный нейтралитет Австрии.

Наполеон все еще рассчитывал на своего австрийского союзника; но четыре раза побежденная, четыре раза безжалостно раздавленная Австрия с замиранием сердца ждала часа отмщения, и Меттерних с двуличием старался его приблизить. [Французский патриотизм автора заставляет его возмущаться действиями Меттерниха, в тот момент думавшего об освобождении Австрии, а не о выгодах Наполеона. — Прим. ред.] Он всячески уверял французского посла Отто в мирных намерениях Австрии и в ее готовности оказать французам вооруженную поддержку, как только это понадобится. “Наш союз основан на чрезвычайно устойчивых интересах, а потому он должен быть вечным... Мы обязуемся действовать в полном соответствии с нуждами императора Наполеона, ни шагу не делать без его ведома, и если русские не согласятся на мир, двинуть против них все силы монархии”. Но у Меттерниха было два лица и два языка. В то самое время как он расточал Наполеону эти успокоительные обещания, он примкнул к Бреславльскому соглашению, подстрекал Фридриха-Вильгельма поднять оружие “за независимость Европы” и открыл тайную дипломатическую кампанию с целью лишить Францию ее последней опоры — не только королей датского, саксонского, баварского и вюртембергского, но даже Жерома и Мюрата; он убеждал всех их прекратить бесцельные военные приготовления, которые только побуждают Наполеона быть еще менее уступчивым. Эти коварные происки начали, однако, обнаруживаться; французские послы при всех немецких дворах — Рейнар, Биньон, Беньо, Отто — сообщали о них Наполеону. Но у Наполеона вошло в систему слепо доверять своим надеждам. Вопреки очевидности он упрямо рассчитывал на верность своих немецких вассалов и принцев своего дома и на неизменную дружбу Австрии. Тем временем Меттерних под покровом нейтралитета вооружал Европу, а Бельгард подготовлял австрийскую армию к борьбе.


II. Летняя кампания; перемирие; конгресс


Сражения при Люцене и Бауцене.

В немецкую кампанию 1813 года Наполеон проявил ту же гениальность, а его войска — то же самоотвержение, что и раньше. Первый период войны, когда Наполеону приходилось бороться только с соединенными силами России и Пруссии, был благоприятен для него; во втором периоде борьба принимает гигантские размеры. Против Наполеона обратилась сначала Австрия, затем, последовательно, все немецкие вассальные государства, и он потерял Германию. Летняя кампания была еще удачна; осенняя кончилась поражением при Лейпциге.

Вначале силы противников были почти равны: против 220000 русских и пруссаков, предводимых Витгенштейном, стояло 200000 французов. Главными помощниками Витгенштейна были Винценгероде, Милорадович, Барклай де Толли, Горчаков. Пруссаками командовал Блюхер.

Держа в своих руках линию Эльбы от Гамбурга до Дрездена, союзники намеревались отбросить Евгения Богарнэ за реку Заале и двинулись на Эрфурт. У Евгения было 60000 человек, а Даву действовал на севере с изолированным корпусом в 30000 человек. Наполеон, передав правление Марии-Луизе, 26 апреля в Эрфурте принял командование над 110-тысячным войском, только что прибывшим из Франции. Оно было разделено на четыре корпуса, под начальством Нея, Мармона, Удино и Бертрана. Гвардией командовали Сульт, Мортье и Бессьер. Первое столкновение произошло у Вейсенфельса; здесь пал маршал Бессьер. [“Командуя конной гвардией, он редко подвергался опасности, а со времени испанского похода участвовал в войнах преимущественно в качестве зрителя. При первом залпе он поспешил на поле битвы, а второй залп его уложил” (Сёгюр). Марбо заявляет, что о его смерти жалел больше Наполеон, чем армия, так как ему не могли простить, что он помешал двинуть в бой гвардию под Бородином.] Русские были отброшены и оставили Риппахский проход. Наполеон двинулся к Лейпцигу, но союзники перерезали ему дорогу, и в окрестностях Люцена на Позернской равнине, видевшей уже столько кровавых боев, разыгралось большое сражение (2 мая 1813 г.).

Обе армии насчитывали приблизительно по 90000 человек. Вначале Нею приходилось одному выдерживать атаки Витгенштейна, вдвое превосходившего его силами. Вокруг деревень Гросс-Гершен и Кайа завязалась яростная борьба. Но Наполеон быстро повернул свои войска и бросил Макдональда на правый фланг союзников, тогда как Бертран и Удино врезались в их левый фланг. Молодая гвардия покрыла себя славой, приняв боевое крещение в пятикратной атаке позиции при Кайе: “Эти юноши — герои, — воскликнул Ней. — С ними я мог бы сделать все что угодно!” Таков был Люценский бой, который немцы называют сражением при Гросс-Гершене. За недостатком конницы французы не могли преследовать побежденных. Но важно было то, что во французском войске воскресло доверие к своим силам. Вся Саксония была снова занята, император вступил в Дрезден и восстановил на престоле своего старого союзника, саксонского короля. Союзные армии бежали за Эльбу. Они потеряли 20000 человек, но и французы потеряли не меньше, а враг, отойдя поодаль, мог оправиться. Наполеон превозносил свою победу над этими “татарскими полчищами”, опустошившими свои нивы и сжегшими святую Москву.

Витгенштейн остановился на дороге из Дрездена к Бреславлю, заняв грозную позицию, на которой когда-то с успехом сражался Фридрих II: с юга — утесистые склоны Исполиновых гор, с севера — необозримые болота, поперек дороги — две преграды, две стремительных и крутобережных речки: Шпрее и Блезарт, а позади Блезарта — плато Гогенкирхен, сплошь покрытое укрепленными селами. Слева, имея в тылу гору, стоял Витгенштейн с русским войском; справа Блюхер с пруссаками образовал обособленную группу войск, защищенную болотами; в центре — Бауценская позиция господствовала над дорогой. Это была настоящая арена, со всех сторон замкнутая естественными и искусственными преградами.

Наполеон, лично осмотрев поле битвы, решил вести сражение два дня. Атака началась 20 мая, около полудня. Удино произвел демонстрацию на юг, против русского корпуса Горчакова, как будто желая обойти его позиции. Само сражение происходило в центре: Макдональд и Мармон перешли Шпрее, Милорадович был оттеснен от Бауцена, но Бертран на французском левом фланге не сумел выбить Блюхера с Крекевицких высот. Однако к вечеру первого дня линия Шпрее была в руках французов. На следующий день оставалось прорвать линию Блезарта и овладеть плато Гогенкирхен.

Наполеон надеялся на решающий успех; ночью он отправил Нея в обход неприятельского правого фланга, рассчитывая прорвать центр и окружить всю массу прусского войска. Но Ней бесполезно терял время в ничтожных стычках с Барклаем де Толли; вместо того чтобы действовать, он решил ждать приказаний Наполеона, долго не доходивших до него. Тщетно начальник его штаба Жомини доказывал ему необходимость стремительно атаковать плато, простирающееся от Вуршена до Гогенкирхена, чтобы отрезать союзникам единственный путь отступления. Ней взялся за дело медленно и вяло и подорвал успех этого блестящего маневра. Овладев деревней Прейтиц в тылу у пруссаков, он дал выбить себя оттуда в тот самый момент, когда Бертран и Мармон стремительно атаковали Блюхера в лоб, отрезали его от Витгенштейна, которого сдерживал Удино, и уже почти довели его до сдачи.

Во всяком случае победа была спорная и отнюдь не решающая. Из строя выбыло 30000 человек, в том числе 12000 французов. “Как! — с горестью воскликнул Наполеон, — такая бойня и никаких результатов! ни одного пленного! Эти люди совсем ничего мне не оставят!” — “Мы все сложим головы!” — вздыхали солдаты, которых приводило в отчаяние то, что, постоянно побеждая, они все-таки принуждены были беспрерывно драться.

Блюхер отступил; Витгенштейн, правое крыло которого осталось без прикрытия, должен был последовать его примеру; но они оспаривали у французов каждый ручей, каждую лощину. Слишком малочисленная французская конница по мере сил тревожила неприятельский арьергард. В одной из этих схваток между Герлицем и Рейхенбахом (22 мая) одно и то же ядро убило генерала Кирженера и гофмаршала Дюрока. Наполеон долго оплакивал этого друга своих юных дней, с которым не расставался со времен Тулона. “Бедный!” — говорили гренадеры, свидетели его великой скорби.

В то время как союзники отступали вдоль границы Чехии, французская армия прошла вперед до Одера, заняв вооруженной силой Глогау, Бреславль и Швейдниц. Саксония была освобождена; Силезия наполовину завоевана; Вестфалия и Ганновер очищены от партизан, которые появились здесь и, ненадолго заняв Кассель, прогнали было короля Жерома; Даву снова властвовал в Гамбурге и Любеке — таковы были результаты этого первого месяца военных операций, покрывших славой новую французскую армию. Русские и прусские военачальники наперерыв обвиняли друг друга в измене и бездарности. Население одинаково страдало как от реквизиций своих “освободителей”, так и от неприятельских. Коалиция, разбитая, потерявшая уверенность в победе, находилась в нерешимости.


Поведение Австрии; перемирие в Плесвице.

Вмешательство Австрии снова сплотило коалицию, готовую распасться. Поздравляя Наполеона с победами, Австрия в то же время подстрекала царя и прусского короля неуклонно продолжать сопротивление. Душой этой коварной политики был Меттерних. Он поклялся отомстить за так называемый Венский договор 1809 года. По его собственному признанию, он первый, с целью вернее погубить Наполеона, подал мысль о женитьбе на Марии-Луизе, потому что этим он ставил его в натянутые отношения к России. Теперь Меттерних, выполняя все тот же замысел, старался уверениями в неизменной дружбе и лестью задобрить победителя, усыпить его недоверие и под этим прикрытием лучше подготовить предстоящее отпадение Австрии от союза с Наполеоном. Помощь Шварценберга в экспедиции 1812 года против русских была так же смехотворна, как и помощь Голицына в экспедиции 1809 года против австрийцев.

По возвращении своем в Вену Меттерних подготовил вооруженный нейтралитет Австрии; окончательно же его образ действий должен был определиться в зависимости от исхода кампании. Он не хотел без всякого повода объявить войну императору, но оставлял за собой возможность сделать это в наиболее благоприятный для Австрии момент.

Нередко высказывалась мысль, что, предлагая вступить в переговоры с Наполеоном, Меттерних искренно желал мира; но его Мемуары бесспорно доказывают обратное. 23 апреля 1813 года он пишет Нессельроде: “Стоит только Наполеону проиграть одно сражение — и вся Германия будет под ружьем”. Несколько позднее он добавляет: “Переход от нейтралитета к войне возможен только через вооруженное посредничество”. После Люцена и Бауцена он решает, что наступило время предложить это посредничество, и предлагает императору заключить перемирие с целью подготовить созыв большого европейского конгресса, плодом которого должен быть всеобщий мир. 4 июня 1813 года Наполеон заключил Плесвицкое перемирие сроком до 28 июля.

Многие утверждают, что император сам был одушевлен искренним стремлением к миру; иначе как объяснить, что он прервал войну в разгар своих успехов — в ту минуту, когда коалиция не отваживалась на новые сражения, и что он решился дать Австрии тот предлог, которого она так упорно искала для того, чтобы повернуться против Франции? Но дело было в том, что во французской армии царило уныние: “Офицеры всех рангов были утомлены сражениями и спрашивали себя, не ищет ли император смерти на поле брани. Прибывавшие из Франции молодые солдаты, видя отчаяние ветеранов, считали себя погибшими” (Беньо). Сподвижники Наполеона громогласно требовали мира. Во Франции разочарование овладело всеми; страна пресытилась славой; недовольство росло и ждало лишь первой неудачи, чтобы вырваться наружу.

Наполеон считал нужным воочию показать всем, что искренно желает мира; к тому же он надеялся, искусно пользуясь разногласиями между державами, противопоставить их одну другой на конгрессе. Он уверил себя, что Австрия ни в коем случае не может покинуть его и что немецкие вассалы останутся ему верны. А главное — он рассчитывал пополнить свои вооружения, восстановить свою конницу, дать время 120000 новобранцев прибыть из Франции, выиграть блестящий бой вроде Аустерлица или Фридланда и снова смирить пораженную ужасом Европу. Он мало считался с тем, что в этот промежуток и Пруссия не преминет подкрепить свою армию свежими рекрутами, русские подтянут к себе формируемую в покоренной Польше армию Беннигсена, а Бернадотт успеет высадиться в Штральзунде. Наполеон вводил Францию в заблуждение своими возвещавшими победу бюллетенями, переставляя даты, преувеличивая размеры неприятельских потерь, сообщая самые успокоительные сведения о своем здоровье, тогда как рвота становилась у него все более частой и физическая слабость его быстро увеличивалась. Мария-Луиза беспрерывно устраивала праздники в Париже, Сен-Клу, Шербурге в ознаменование славных подвигов обновленных французских войск. Сам Наполеон, живя во дворце Марколини в Дрездене, издавал великое множество самых разнообразных декретов, чтобы показать, что он все тот же, каким был в Москве и Берлине, и может из любого места править своей всемирной державой.


Двуличие Меттерниха.

Меттерних цинично пользовался самоослеплением своего опасного противника. На свидании в Опочно, на границе Чехии, он категорически заявил императору Александру, что австрийские войска не вступят в борьбу, пока Наполеону не будет предложено посредничество Австрии и приемлемые условия мира. “Если Наполеон отклонит посредничество, — сказал Меттерних с целью успокоить царя, — вы найдете нас в рядах ваших союзников; если же он это посредничество примет, то сами переговоры, которые в таком случае начнутся, с очевидностью докажут, что Наполеон не желает быть ни благоразумным, ни справедливым, и результат будет тот же”. Таким образом, Меттерних хотел поставить Наполеона перед дилеммой, которую роковое упрямство императора должно было сделать неразрешимой.

Новым договором о субсидиях, подписанным в Рейхенбахе 14 июня, Англия обязалась выплачивать ежемесячно России 33 миллиона франков, Пруссии — 17 миллионов на продолжение военных действий. Граф Стадион — уполномоченный при главной квартире союзных монархов — просил только отсрочки на несколько недель, чтобы Австрия могла закончить свои военные приготовления. Так все подготовлялось для окончательной измены Австрии императору Наполеону. И действительно, Меттерних отправился в Дрезден просить о продолжении перемирия и о созыве конгресса; предполагалось, что на этом конгрессе Франц I заставит принять свое посредничество для заключения мира. Меттерних должен был от имени своего монарха предложить Наполеону отказаться от Голландии, Швейцарии, Испании, Рейнского союза, Польши и большей части Италии. Наполеону следовало бы ни минуты не колеблясь принять эти условия, оставлявшие Францию нетронутой до Рейна. В какое затруднительное положение он поставил бы этим Австрию! Какой раскол вызвал бы в коалиции! Как воскресил бы доверие к себе французского народа! Какую несокрушимую силу он мог бы противопоставить ошеломленным своим врагам, если бы, отозвав все свои рассеянные по Германии гарнизоны, сосредоточил на Рейне свои великолепные войска, поручив им оборонять священную землю родины! Ему следовало либо отвергнуть всякое перемирие и всякий конгресс, либо без промедления согласиться на любой мир, который оставил бы неприкосновенными границы древней Галлии.

Свидание Наполеона с Меттернихом состоялось в Дрездене 28 июня; оно продолжалось 8 часов. Взбешенный двуличием своего тестя, император без передышки кричал, бушевал и топал ногами: “Вы хотите войны — хорошо же, будем драться. Я назначаю вам свидание в Вене. Сколько же вас, союзников? четверо, пятеро, шестеро, двадцать? Чем больше вас будет, тем я буду спокойнее”. — “Мир и война, — холодно отвечал Меттерних, — в руках вашего величества. Сегодня вы еще можете заключить мир; завтра, быть может, будет уже поздно...” — “Чего же от меня хотят? Чтобы я покрыл себя позором? Никогда! Я предпочту скорее умереть, чем уступить хоть одну пядь земли. Ваши государи, рожденные на троне, могут двадцать раз возвращаться побежденными в свои столицы. Я этого не могу, потому что я вышел из солдат... Вы не солдат и не знаете, что происходит в душе солдата. Я вырос на поле брани, и такого человека, как я, мало заботит жизнь миллиона людей”. Говоря эти жестокие слова, он швырнул свою шляпу в противоположный угол комнаты. Затем он стал укорять Меттерниха в том, что тот подкуплен Англией, доказывал ему, что Австрия не может выставить более 75000 человек, что Франция нимало не утомлена войной; наконец, введенный в заблуждение невозмутимым спокойствием, с которым Меттерних выдержал бурю, и думая, что он оробел, Наполеон дружески хлопнул его по плечу и сказал: “Знаете, чем это кончится? Вы не станете воевать со мной”. — “Вы погибли! — воскликнул Меттерних. — Я предчувствовал это, идя сюда, а теперь, уходя, уверен в этом”.


Пражский конгресс.

Между тем Наполеон, желая вопреки здравому смыслу продлить опасную комедию, которую он играл, и еще некоторое время делать вид, будто он искренно желает мира, согласился продлить перемирие до 10 августа и обещал прислать своих уполномоченных на конгресс в Прагу, где Австрия должна была наконец осуществить свое посредничество. Нарбонн, французский посол в Вене, тотчас отправился в Прагу. Но Коленкур заставил себя ждать и приехал без полномочий. Иностранные делегаты — Гумбольдт от Пруссии и француз-ренегат Анстеттен от России — поддерживали эту систему проволочек. Когда же уполномоченные наконец собрались, Меттерних выдвинул ряд формальных затруднений. Он поднял вопрос о том, как должны вестись переговоры — письменно, как на Тешенском конгрессе, или устно, как на Рисвикском.

Эти праздные споры заняли несколько дней. Тем временем конгресс узнал, что Наполеон помимо него ведет переговоры непосредственно с Меттернихом. 7 августа император получил австрийский ультиматум, заключавший в себе следующие требования: раздел Великого герцогства Варшавского между Россией, Пруссией и Австрией, признание независимости ганзейских городов, отказ от Иллирийских провинций, восстановление независимости Голландии и Испании, возврат Пруссии всех прежних ее территорий и, наконец, отказ от званий протектора Рейнского союза и медиатора Гельветической конфедерации. Следовательно, приняв эти условия, Франция все же сохранила бы, кроме своих естественных границ, еще и Италию.

С этого момента события развиваются с такой быстротой, что их приходится точно датировать по дням, если не по часам. 10 августа австрийский генерал Бубна — тот самый, что в 1809 году вел переговоры с императором, отвез Францу I ответ Наполеона. Император хотел удержать за собой Голландию и ганзейские города, а о предоставлении Германии независимости говорил в туманных выражениях; категорически он отказывался только от Иллирийских провинций, Великого герцогства Варшавского и Испании. Путь от Дрездена до Вены занял более суток, и в Вену Бубна прибыл только 11 августа. 10 августа, в полночь, в момент окончания срока перемирия, Меттерних объявил конгресс распущенным и заявил, что Австрия вступает в войну. Заранее заготовленные от Праги до силезской границы сигнальные огни оповестили союзные армии о возобновлении военных действий, и 11 августа, когда Коленкур, получив наконец свои верительные грамоты, пожелал вплотную приступить к обсуждению основных вопросов, Меттерних сообщил ему, что конгресс закрыт. Когда стал известен ответ Наполеона, Коленкур вновь попытался возобновить переговоры, но Меттерних был непреклонен, и 12 августа, спустя 20 часов по возвращении генерала Бубна, заявил французским уполномоченным, что Австрия присоединяется к коалиции. Итак, Пражский конгресс был распущен, даже не успев по-настоящему открыться. Обе стороны в равной мере проявили двуличие и злой умысел. Наполеон и Меттерних с одинаковым усердием парализовали все попытки водворить мир.

Посредничество Австрии, вначале доброжелательное, затем покровительственное, приобрело наконец характер угрозы, а в тот момент, когда в австрийской армии закончены были военные приготовления, превратилось в открыто враждебное выступление. Трудно было одурачить противника более искусно и цинично. С другой стороны, трудно понять радость, проявленную Наполеоном при известии о закрытии конгресса. Он все еще мечтал нанести сокрушительный удар, который поверг бы в прах всю Европу, жаждавшую его погубить. На острове Св. Елены он рассказывал, какую тревогу переживал в те часы, когда взвешивал в уме свое бесповоротное решение. Император боялся за свою участь и за свой трон. Он знал, что вернуться в Париж побежденным будет для него равносильно гибели. Проснулся ли в Наполеоне хоть на мгновение патриотический страх за участь, которую он готовит Франции? Он выписал для своего дрезденского театра актеров из Парижа; в последний раз окруженный пышным двором, он тешился своим беспредельным могуществом. Он ускорил на несколько дней празднование дня св. Наполеона: армия в последний раз справляла этот праздник; то было последнее празднество обреченных жертв.


III. Осенняя кампания


Силы и устройство коалиции. Новая тактика.

Вполне справедливо утверждение, что за время перемирия коалиция должна была получить больше полков, нежели Наполеон мог призвать из Франции батальонов. Три большие армии готовы были объединиться, чтобы окружить его: северная — 180000 человек под начальством Бернадотта, состоявшая из шведских, немецких и английских контингентов и русского корпуса Беннигсена, уже раньше ставшего лагерем на Гавеле; силезская армия, состоявшая из 200000 пруссаков под начальством Блюхера, расположенная вдоль Одера; наконец, австрийская армия, пришедшая из Чехии, насчитывавшая 130000 человек под командой Шварценберга и собиравшаяся двинуться на Саксонию. Кроме того, 240000 русских, пруссаков, шведов и англичан должны были вытеснить французов из северной Германии; 80000 австрийцев готовились отнять у них Италию; 200000 англичан и испанцев намеревались перейти Пиренеи. Таким образом, Европа выставила против Франции свыше миллиона человек.

План коалиции состоял в том, чтобы изнурять Наполеона; всячески избегая решительного сражения с ним, атаковать и поодиночке разбить всех его военачальников; она намеревалась постепенно все туже сжимать железное и огненное кольцо вокруг Наполеона, пока тот не будет задушен. Мысль об этой новой тактике исходила от Бернадотта, который и был поставлен во главе коалиции. Для командования войсками был вызван из Америки Моро; генерал Жомини, изменивший Наполеону после битвы при Бауцене, доставлял императору Александру планы передвижений. Казалось, что только французы могут побеждать французов. [Наполеон их не щадил. После сражения при Люцене он с презрением отозвался о союзных армиях, предводительствуемых “всеми проходимцами и дезертирами Германии, Франции и Италии”.] Эти изменники старались оправдаться хитроумным доводом, что они, мол, воюют только с Наполеоном, а не с Францией, что они, напротив, призывают Францию к свободе, к свержению тирании! Однажды в минуту откровенности Наполеон сам сказал, что известие о его смерти будет встречено вздохом облегчения.

Всем этим громадным полчищам коалиции Наполеон мог противопоставить лишь вдвое меньшие силы — около 550000 человек, да и то среди них было немало немцев и итальянцев, готовых изменить ему при первой возможности. В Германии Наполеон располагал 330000 человек. Он усилил корпус Даву и гарнизоны больших крепостей по Эльбе. Из остальных войск он сформировал две сильные армии: одна — в 90000 человек под начальством Удино — должна была одновременно с войсками Даву двинуться на Берлин, другая — в 120000 человек под непосредственным начальством Наполеона — должна была воспрепятствовать соединению силезской и австрийской армий. Гвардия, отборные 40000 человек, расположенная в Герлице, могла в случае надобности прийти на помощь каждой из этих армий. Наконец, 20000 человек под командой маршала Гувион-Сен-Сира должны были охранять Дрезден — центр всех операций.


Осенняя кампания; Дрезден.

Осенняя кампания началась в конце августа. Шварценберг, получив в подкрепление кое-какие войска от Блюхера, двинулся на Дрезден. Однако, несмотря на громадный перевес своих сил, он не осмелился штурмовать город, пока не окружил его со всех сторон. Потерянные на это дело Шварценбергом шесть дней дали Наполеону возможность поспеть на выручку Гувион-Сен-Сира. В ту минуту, когда австрийцы проникли в Дрезден через предместье Плауен, новые силы французов вступили в город через Пирнские ворота. Кирасиры Латур-Мобура и старая гвардия, предводимая Мортье, опрокинули австрийцев и выбросили их из города (26 августа). На следующий день разыгралась решающая битва. Наполеон, не опасаясь за свой центр, достаточно прикрытый дрезденским укрепленным лагерем, двинул в бой оба свои крыла. На правом фланге конница, увлекаемая Мюратом и поддерживаемая корпусом Виктора, теснила австрийцев к обрыву у берега речки Плауен; на левом Ней обратил в бегство русских и загнал их на Петерсвальдскую дорогу. Шварценберг, боясь за свои сообщения, отступил назад в Чехию. Потери обеих сторон были почти равны — по 10000 человек, но союзники оставили в руках Наполеона 15000 пленных и 40 орудий. В Дрезденском сражении главную роль сыграл страшный артиллерийский огонь. Ружья, мокрые от непрекращавшихся дождей, оказались почти совершенно непригодными к употреблению. [К концу битвы ядро, упавшее посреди главного штаба императора Александра, раздробило Моро оба колена. Ему пришлось отнять ноги; он перенес эту операцию с необычайным мужеством, но пять дней спустя умер. Священник саксонец, свидетель его последних минут, рассказывает, что Моро сам проклинал себя: “Как! мне, мне, Моро, умереть среди врагов Франции от французского ядра!”]


Поражения сподвижников Наполеона.

Это была последняя большая победа Наполеона. Ему нужно было преследовать разбитого неприятеля, но он не смог этого сделать вследствие болезни, заставившей его почти шесть недель прожить в Дрездене в полной праздности. Он поручил это преследование своим сподвижникам, но, не имея возможности непосредственно следить за ними, не мог предотвратить соперничества их между собой и ошибок с их стороны. Вандамм был уже в Чехии; он собирался занять Петерсвальдский проход и преградить Шварценбергу путь к отступлению. Но Гувион-Сен-Сир и Мортье оставили его без поддержки. Вместо того чтобы отрезать австрийцев, Вандамм сам был окружен и вынужден сложить оружие. Эта капитуляция при Кульме стоила французам 6000 человек убитыми; 7000 человек и 50 орудий были захвачены неприятелем (29—30 августа). Она изгладила впечатление, произведенное победой при Дрездене. Пленный Вандами был посажен в телегу, и встречные осыпали его оскорблениями, подло мстя за свой прежний страх.

Не более успешны были и действия Макдональда, которому поручено было удерживать Блюхера в Силезии. Он растянул свои силы на пространстве в десять миль, чтобы не оставить неприятелю никакой возможности переправиться через реку Кацбах. Затем он совершил ту ошибку, что атаковал врага, значительно превосходившего его силами и особенно конницей, на плоскогорье Яуэр, господствующем над Кацбахом. Застигнутый бурным ливнем, из-за которого почти невозможно было заряжать ружья, атакованный и едва не окруженный 20-тысячным кавалерийским отрядом, Макдональд в беспорядке перешел обратно через Кацбах. Во время отступления он потерял 10000 человек, все орудия и весь обоз (26 августа).

Наполеон надеялся еще на армию Удино, продвигавшуюся к Берлину, где с нею должен был соединиться Даву. Удино с обычной своей горячностью вздумал выбить армию Бернадотта, расположенную в Гросс-Берене, по дороге в Берлин. После жаркой схватки он был отброшен (23 августа). Даву, успевший взять Шверин и Висмар, вынужден был отступить, так как теперь уже некому было поддержать его; а Ней, которому приказано было во что бы то ни стало задержать северную армию, чтобы спасти левое крыло Великой армии, с 50000 человек атаковал 6 сентября при Денневице 80-тысячное войско Бернадотта. Обещанные Наполеоном подкрепления не прибыли, и Ней был разбит (6 сентября). Эти два поражения стоили французам 27000 человек и 35 орудий.

Все три неприятельские армии приближались друг к другу, готовясь соединиться и запереть Наполеона в Саксонии. Но враг все еще не дерзал вступать с ним в единоборство. Наполеон двинулся на помощь к Макдональду — Блюхер отступил, разрушив мосты и потопив припасы. Теперь Шварценберг решился немного продвинуться вперед, но Наполеон обратился против него, и Шварценберг поспешно отступил. Гвардия была изнурена этими стремительными, не прекращавшимися ни на один день переходами в погоне за врагом, все время ускользавшим от преследования; кроме того, иностранные части, входившие в состав французской армии, отказывались продолжать службу или переходили на сторону неприятеля. При Кацбахе голландский гусарский полк отказался идти в атаку; при Денневице саксонцы бросили оружие, крича “Спасайся, кто может!” После сражения при Денневице Гувион-Сен-Сир, посланный на помощь к Нею, чтобы снова овладеть дорогой на Берлин, был остановлен известием об отпадении германских монархов-союзников от Наполеона.


Теплицкий договор.

9 сентября, через три дня после сражения при Денневице, Россия, Пруссия и Австрия еще теснее скрепили свой союз Теплицким договором. Секретные пункты этого договора постановляли, что Пруссия и Австрия должны быть восстановлены в тех территориальных пределах, какие они имели до 1805 года, Рейнский союз должен быть упразднен; брауншвейгская и ганноверская династии восстанавливаются на престоле; созданные французами государства — Берг, Франкфуртское и Вестфальское, как и “тридцать второй военный округ” — уничтожаются; Великое герцогство Варшавское подлежит разделу, независимость Германии гарантируется против посягательств всякой иноземной державы и т. п. В видах привлечения к коалиции второстепенных немецких государств Пруссия была уполномочена вступить в переговоры с владетельными князьями северной Германии, Австрия — с князьями южной. 3 октября к Теплицкому договору присоединилась Англия.


Битва при Лейпциге.

Все три союзные армии уже соединились и начали сжимать свое огненное кольцо. Наполеон был в положении преследуемого. На Лейпцигской равнине решилась участь Империи и вместе с ней — участь Франции. Это страшное сражение, длившееся четыре дня, справедливо было названо битвой народов. Здесь слышались всевозможные наречия, здесь сошлись воины со всех концов Европы. В этой битве участвовали даже башкиры, которых французские гренадеры в насмешку называли амурами, потому что их вооружение состояло только из лука и колчана со стрелами.

В первый день (16 октября) против Наполеона сражалось всего 220000 человек — силы прусской (силезской) армии, атаковавшей его с севера, и австрийской, нападавшей с юга. Сам он располагал 155000 человек. На севере Мармон, имевший всего 20000 человек против 60000, оставил свою позицию при Мокерне и отступил в Шёнфельд, за реку Парту. На юге Мюрат одержал победу над Шварценбергом при Вашау, но австрийцы стойко держались вдоль Плейсы.

17 октября к союзным войскам присоединилась вся северная армия — 110000 человек под начальством Бернадотта, Беннигсена и Коллоредо. Союзники решили окружить французскую армию. День прошел без боя. Наполеон уже предусматривал необходимость отступления и отодвинул назад, ближе к Лейпцигу, позиции своих корпусов. Он предложил перемирие, но было уже поздно: находившийся в плену у французов австрийский генерал Мерфельд, которого он уполномочил передать австрийскому императору условия перемирия, предупредил его о вероятности отказа: “Жаль мне вас, господа французы, — воскликнул он, оставляя французские аванпосты, — вы заперты как в мышеловке!”

Решительное сражение произошло 18 октября: союзники предприняли энергичное наступление. Тщетно гвардия показывала чудеса храбрости у Пробстгейды, отражая все атаки австрийцев. Весь саксонский корпус, до тех пор еще остававшийся верным, в разгаре боя перешел на сторону неприятеля и выпустил по французским полкам заряды, предназначенные для пруссаков. Французы были отброшены под самые стены Лейпцига. В эти три дня было выпущено 220000 ядер и гранат; у французов оставалось всего 16000 зарядов. Приходилось отступать во что бы то ни стало.

Отступление превратилось в беспорядочное бегство, и Эльстеру суждено было оставить по себе печальную память второй Березины. Чтобы облегчить переход через Плейсу, Эльстер и соединяющие их многочисленные отводные каналы, следовало навести множество больших и малых мостов. Но Бертье не получил от Наполеона никаких письменных приказаний на этот счет [Генерал Пеле и барон Фэн утверждали, что Наполеон после взрыва приказал навести ряд мостов; но они не указывают, ни когда эти приказания были отданы, ни кем они были получены. Марбо категорически заявляет, что нет никаких официальных указаний на то, чтобы такие распоряжения были отданы или получены кем-либо. Бертье, никогда не отличавшийся избыткам инициативы, а в последние годы много терпевший от все возраставшей раздражительности императора, исполнял только письменные его приказания. С достоверностью установлено, что Бертье не получил таких приказаний относительно постройки новых мостов.], а налицо оказался только один мост — в Линденау. Французская армия, все более и более теснимая в самом Лейпциге, скучилась на единственной дороге отступления. Корпусам Виктора, Ожеро, Нея, Мармона и самому Наполеону с гвардией кое-как удалось пробиться. Корпусы Рейнье, Лористона, Макдональда и Понятовского держались в городе, за зубчатыми стенами застав. Они готовились отбиваться здесь до ночи, чтобы артиллерия и обоз успели выбраться; но вдруг раздался оглушительный взрыв: это был взорван мост через Эльстер. Дело в том, что саперы, неверно истолковав не совсем ясный приказ, сочли своевременным в эту минуту взорвать мост, чтобы остановить неприятельскую погоню. Эта ошибка была причиной катастрофы. Французам не представлялось иного исхода, как либо тонуть в реке Эльстер, берега которой очень круты, либо, оставаясь в Лейпциге, быть перебитыми или захваченными в плен. Макдональд, отлично умевший плавать, нагишом переплыл Эльстер и спасся. Понятовский верхом бросился в воду и был унесен течением. Саксонский король, Рейнье, Лористон и 15 французских генералов были взяты в плен с 15000 человек и 350 орудиями; 13000 французов было перебито в зданиях Лейпцига. Никогда еще французы не проявляли большей храбрости. Молодая гвардия до шести раз под градом картечи брала назад одни и те же позиции. Но союзники ринулись на французов, словно на штурм крепостной стены. Они избивали их с неслыханным остервенением, не заботясь о собственных потерях. В эти злополучные лейпцигские дни пало более 130000 человек, в том числе около 50000 французов.


Битва при Ганау.

После Лейпцигской битвы у Наполеона не оставалось уже ни одного союзника. Мюрат окончательно покинул армию и открыто перешел на сторону врага. Последние саксонцы и баденцы, какие еще оставались верны императору, теперь стреляли по французскому арьергарду. Вся Германия была охвачена восстанием. Наполеон пожинал “жатву мести”, давно уже взращенную теми унижениями, которым он подвергал немецких монархов. Жалкие остатки армии отступали через Вейсенфельс, Веймар и Эрфурт. В Эрфурте было получено известие, что 50000 баварцев и австрийцев под начальством Вреде укрепились на Майне с целью отрезать Наполеону отступление; известно было также, что Бернадотт и Блюхер с севера двигаются к Франкфурту и что туда же вдоль левого берега Майна направляется Шварценберг. Необходимо было обогнать их и опрокинуть баварцев. Последняя схватка произошла у Ганау. Друо с батареей в 50 орудий, открывшей огонь по неприятельской коннице лишь в сорока шагах от нее, проложил французам дорогу через толщу баварского корпуса. “Я мог, конечно, сделать его графом, — презрительно выразился Наполеон о Вреде [Баварский генерал Вреде командовал баварским корпусом в войсках Наполеона в 1812 году. — Прим. ред.], — но я не мог сделать из него полководца” (30 октября).


Обратный переход французов через Рейн. Французские гарнизоны в Германии.

5 декабря 1813 года последние отряды французской конницы перешли Рейн, направляясь обратно во Францию. В Майнце собралось едва 40000 человек, притом среди них свирепствовала эпидемия тифа. “Всюду находили мертвых солдат, лежавших вповалку... Мне было поручено убрать все трупы солдат, умерших за ночь. Пришлось нарядить каторжников, чтобы свалить трупы на большие телеги, обвязав их веревками, словно возы с сеном. Каторжники не хотели идти на эту работу, но им пригрозили картечью” (капитан Куанье). Остатки Великой армии были распределены отдельными отрядами по Рейну, от Майнца до Нимвегена, для охраны всех переправ через реку. То была лишь тень армии.

Наполеон, все еще одержимый мыслью снова завоевать Германию, оставил там 170000 человек, разбросанных по крепостям вдоль Вислы, Одера и Эльбы. Из всех этих солдат, уже закаленных в боях, ни один не смог участвовать в обороне Франции, подвергшейся вражескому нашествию. Нарбонн, которому поручена была защита Торгау, предлагал соединить их в одну армию, достаточно сильную для того, чтобы под командой Даву проложить себе путь в Голландию. Комендант каждой из этих крепостей защищался изо всех сил, как это было предписано инструкциями, и капитулировал только в последней крайности. Так, Сен-Сир сдал Дрезден, Нарбонн — Торгау, Лануан — Виттенберг, Лемарруа — Магдебург, Грандо — Штеттин, Фурнье д'Альб — Кюстрин. Лаплас — Глогау. Рапп был заперт в Данциге с 40000 человек, уцелевшими от русского похода, между которыми было много иностранцев. Он нашел здесь огромные склады провианта, заготовленные на случай наступления Наполеона. Оборонялся он с энергией отчаяния. “Когда после семимесячной блокады и трехмесячной правильной осады голод принудил нас сдаться, неприятель был не ближе к крепости, чем мы в 1806 году при первых ударах наших заступов” (официальное донесение).

Все крепости капитулировали с тем условием, чтобы французы имели право сохранить оружие и были доставлены во Францию с амуницией и обозом. Однако нигде эти условия не были соблюдены: всюду французов обезоруживали, обращались с ними как с военнопленными. Со времени вероломных действий в Раштадте французы считались как бы вне действия международного права. Один Даву оказался счастливее. С нечеловеческой энергией, иной раз превращавшейся в жестокость, он защищал Гамбург против всех нападений с суши и с моря. Забрав из гамбургского банка большие суммы на содержание своего войска, Даву ничего не взял лично для себя. Он сдал вверенную его защите крепость лишь на основании формального приказа, полученного им от правительства Людовика XVIII после падения Империи. К моменту торжества коалиции он оказался единственным полководцем, оставшимся непобежденным и в боевой готовности.


Общее положение в конце 1813 года.

Вне Франции теперь уже нигде не развевалось французское знамя. Бюлов и Винценгероде вытеснили из Голландии Молитора и Декана, защищавших ее от союзников. Небольшие гарнизоны, оставленные в Гертрюйденберге, Буа-ле-Дюк, Вреда и Берг-оп-Зооме, вынуждены были сдаться. Англичане овладели островами Зеландии. Временное правительство провозгласило независимость Соединенных Провинций. Сменивший Декана Мезон распределил остатки французской армии по бельгийским крепостям.

В Италии Мюрат открыто действовал в полном согласии с коалицией: он старался с ее помощью захватить Романью и присвоить себе итальянскую корону. Евгений, непоколебимо верный Наполеону, принужден был бороться одновременно и с австрийцами, и с Мюратом. Измена баварцев открыла Тироль австрийским войскам. Ввиду опасности, грозившей его сообщениям, принц Евгений отошел от Изонцо к Адидже (Эч). Он разбил австрийцев у Кальдиеро (15 ноября) и отверг все предложения союзников, суливших ему итальянскую корону. Но у него осталось только 30000 человек, с трудом защищавших переправы по нижнему течению Адидже (Эч), а вскоре ему пришлось бороться, кроме австрийцев и англичан, высадившихся в устье По, еще и с армией Мюрата, стремившегося сыграть в Италии роль Бернадотта.

Наконец, Веллингтон, отбросив Сульта на север от Пиренеев, перешел Бидассоа и Нивеллу и растянул свою боевую линию от Байонны через Пейрегорад до Сен-Жан-Пье-де-Порт. Сюше отступил к Фигуэрасу. На каждой из французских границ одна из неприятельских армий ждала благоприятной минуты, чтобы вторгнуться во Францию. Вторжение иностранцев — вот чем завершилась военная слава Империи.


IV. Упразднение Рейнского союза


Участь Саксонии.

Отпадение саксонских войск при Денневице и Лейпциге показывает, до какой степени Королевство Саксония было затронуто пропагандой немецких национальных идей. Но король Фридрих-Август до конца оставался верен Наполеону. В марте 1813 года, при известии о приближении войск коалиции, он не предал своего союзника, а бежал со всей семьей, со своими министрами, казной и драгоценностями в Регенсбург, вверив управление королевством особой комиссии, Immediat-Kommission, а начальствование над войсками — генералу Тильману, который засел в Торгау. Однако, несмотря на то что союзники обвиняли престарелого короля в измене делу Германии и Европы, а Штейн обнаруживал поползновение включить Саксонию в территорию, подчиненную Centralverwaltungsrat'y, Блюхер, вступив 20 марта в Дрезден, объявил, что будет управлять королевством от имени Фридриха-Августа, и приказал своим солдатам относиться к Саксонии как к дружественной стране. Тем не менее, он, несмотря на протест Immediat-Kommission, именем своего (прусского) короля занял округ Коттбус, на который издавна зарились Гогенцоллерны. Вопреки дружественным предложениям со стороны коалиции старый король упрямо держался выжидательной политики, не желая отложиться, хотя это обеспечило бы ему корону и сохранило бы в целости почти все его владения. Министры советовали королю объявить нейтралитет и закрепить его союзом с Австрией, которая сама в тот момент была нейтральна; это действительно был бы наиболее целесообразный выход. Фридрих-Август отказался принять письмо короля прусского, советовавшего ему “воспользоваться случаем, который более не повторится, — разбить французские оковы и присоединить свои войска к войскам Пруссии и России”.

Штейн сделал попытку завязать переговоры с Тильманом, но последний ответил не без высокомерия: “Я не из породы Иорков фон Вартенбург”. Тщетно союзники предлагали саксонскому королю в случае, если он немедленно присоединится к коалиции, гарантировать ему неприкосновенность всех его владений и уплатить за все, что они заберут в его стране. Король отказался. Он предупредил Тильмана, что “всякие самочинные действия с его стороны, вроде тех, которые совершил Иорк, будут сочтены за нарушение обязанностей верноподданного”.

Когда Наполеон, победив при Люцене, торжественно вступил в Дрезден, казалось, что события подтверждают правильность политики короля. Приняв верхом на коне ключи города, он заявил именитым гражданам, что прощает им их отпадение ввиду их добродетелей, преклонного возраста и лояльности их государя. Он во всех отношениях весьма мягко обошелся с вновь завоеванным городом. Между тем престарелый король одумался: еще 29 апреля перед сражением при Люцене он написал прусскому королю, что по примеру Австрии будет сохранять вооруженный нейтралитет. Из Регенсбурга он переехал в Прагу. Он не подчинился требованию Наполеона, желавшего заставить его вернуться в Дрезден, и запретил Тильману вверить Наполеону Торгау и саксонскую армию. Узнав о победе Наполеона под Люценом, он не посмел уже ослушаться нового приглашения императора, вернулся в Дрезден и велел Тильману отдать Торгау. Тильман повиновался, но, как подобало немецкому патриоту, вышел из саксонской службы, вступил в прусскую и начал в Тюрингии партизанскую войну в тылу Великой армии. Измена саксонских частей на поле битвы при Лейпциге жестоко поразила старого короля. А союзники, принимая к себе этих перебежчиков, не без основания упрекали их, что они “порядком-таки заставили себя ждать”. Но Фридриху-Августу были уготованы еще более тяжкие испытания: после сражения при Лейпциге он пленником вступил в свою столицу, осыпаемый жестокими упреками, дрожа за свою корону и предвидя, что значительная часть его владений неминуемо будет у него отобрана, а быть может, и все они целиком будут присоединены к Пруссии.


Уничтожение французских и полуфранцузских государств в Германии.

Столь же сомнительной была участь, ожидавшая эфемерное Вестфальское королевство. 30-тысячная вестфальская армия почти вся целиком погибла в России. Жером с трудом набрал новое войско в 18000 человек, сплошь составленное из рекрутов. В апреле он не в состоянии был помешать казакам захватить врасплох Ганновер, а подполковнику Марвишу занять на короткое время Брауншвейг. 28 сентября Чернышев с 2300 всадниками и 16 орудиями, перейдя Эльбу, появился перед Касселем. Жером бежал накануне с двумя пехотными полками, небольшим отрядом конницы и несколькими пушками, поручив защиту города генералу Аликсу. Казаки погнались за королем, и он нашел убежище только в Кобленце. Аликс, гарнизон которого вследствие дезертирства быстро таял, вынужден был 30 сентября капитулировать после недолгой канонады. Казаки принялись грабить город, но после битвы при Дрездене ушли, унеся обильную добычу и часть королевских архивов. Аликс снова занял Кассель (7 октября), затем сюда вернулся и Жером; он приостановил преследования, начатые Аликсом, и утвердил только один смертный приговор. 26 октября, при известии о битве под Лейпцигом, снова появились казаки, и король снова очистил столицу. Этим кончилось существование Вестфальского королевства. Штейну, мечтавшему обратить Вестфалию в провинцию объединенной Германии, суждено было с горестью видеть последовательное восстановление в ней Брауншвейгской, Гессен-Кассельской и Англо-Ганноверской династий, а в конце концов и всех мелких князей, низложенных Наполеоном. То же случилось и в тридцать втором военном округе, где Ольденбург и все три ганзейских города были восстановлены на старых основаниях. Полуфранцузские государства — Берг и Франкфурт — прекратили свое существование в момент приближения союзных армий.


Отпадение юго-западных немецких государств.

Уничтожению Саксонского и Вестфальского королевств предшествовало отпадение Баварии и юго-западных князей.

Король Максимилиан Баварский все время крайне тяготился владычеством Наполеона. Не раз он грозил “бросить все и уйти”. Наполеон говорил ему: “Если бы вы не примкнули ко мне в 1805 году, здесь царствовал бы Мюрат”. Королева и наследный принц — будущий король-поэт — ненавидели французского Цезаря. Потеря 30000 человек баварского корпуса в России и всех орудий окончательно восстановила против Наполеона баварский народ. Только король и его министр Монжела твердо держались этого тягостного для Баварии союза. Монжела настаивал на необходимости вести политику в интересах не Германии, а Баварии: он был прежде всего партикулярист. Максимилиан дорожил всем тем, чем обязан был Наполеону: королевской короной, территориальными приобретениями и своей властью, получившей самодержавный характер. Но он мог надеяться, что все эти блага будут за ним утверждены и врагами Наполеона. Вся суть заключалась в том, чтобы удачно выбрать момент для отпадения: отказавшись от союза с Наполеоном слишком рано, он неизбежно навлек бы на себя гнев Наполеона, а отпасть слишком поздно — значило навлечь на себя репрессии со стороны союзников и захват баварской территории Сепtralverwaltungsrat'oм. A пока необходимо было подчиниться настояниям императора и преобразовать армию, призвав три набора рекрутов. Этим путем было сформировано 30 батальонов без кавалерии и артиллерии. Это войско было частью сосредоточено близ Мюнхена, частью гарнизонами распределено по крепостям, которые приходилось теперь оборонять против вожделений обеих сторон. Главнокомандующему Вреде приказано было “никогда, ни под каким предлогом не раздроблять своих войск, не уводить их ни в Саксонию, ни в Пруссию”. Когда же, кроме того, был призван на службу еще и Landwehr (ополчение первой очереди), король счел нужным успокоить Наполеона уверениями в своей преданности. В то же время союзникам было сообщено, что “король не может самочинно и без повода снять маску”, и при этом высказана жалоба на “революционные” калишские воззвания.

Если калишская политика, т. е. политика Штейна и революционных воззваний, беспокоила монархов юго-западной Германии, то политика Теплицкого договора, т. е. легитимистская, направленная к сохранению царствующих династий, политика Меттерниха ободряла их. Баварию еще больше успокаивала мысль о том, как ценна для коалиции возрожденная баварская армия. По всем этим причинам предложения, сделанные Австрией, были приняты с готовностью, и если этому исконному врагу не совсем доверяли, то зато посулы русского императора и прусского короля внушали полное доверие. 10 сентября Максимилиан рискнул сделать первый шаг: он сообщил Наполеону, что “не может впредь, наперекор интересам и желаниям своего народа, продолжать свой союз с ним”, и уполномочил Вреде (за невозможностью поручить это Монжела, который был слишком предан системе Рейнского союза) вступить в переговоры с австрийцами. 8 октября был заключен в Риде договор на следующих условиях: Бавария вступает в союз с Австрией; к австрийской армии присоединяется баварская в 36000 человек; Австрия получает обратно Тироль и восточные области, за что уплачивает вознаграждение, которое должно быть определено особым соглашением; королю гарантируется полный и безусловный суверенитет; Россия и Пруссия должны присоединиться к этому договору.

Таким путем Бавария избавлялась сразу и от наполеоновской системы, и от той, которой Штейн грозил немецким монархам. Когда французский резидент уезжал из Мюнхена, Монжела сказал ему: “Мы теперь уступаем бурному натиску, но когда мир будет восстановлен, вы можете быть уверены в одном: Бавария нуждается во Франции”. Максимилиан оповестил подданных о своем решении манифестом 14 октября. Скоро получены были известия о лейпцигской катастрофе и о плачевном отступлении Великой армии. Теперь приходилось скреплять договор с новыми союзниками баварской кровью. “Мы столь недавние друзья, — сказал Вреде, — что нам необходимо доказать нашу лояльность ценою крови”. Вот почему Вреде 30 октября 1813 года в Ганау так решительно пытался отрезать Наполеону путь к отступлению.

2 ноября король Фридрих Вюртембергский, по примеру баварского короля, заключил с Австрией договор в Фульде: подобно Максимилиану, он выговорил себе полный и безусловный суверенитет; но ему не пришлось ничего отдать из своих территорий, и он не преминул оговорить, чтобы 12-тысячный вюртембергский отряд, который он обязался предоставить в распоряжение австрийцев, оставался нераздробленным и находился под командой вюртембергского генерала. Биньон так характеризует этого сурового и надменного короля: “После своего вынужденного отпадения от Наполеона он держался независимо и твердо, вооружался с умышленной медлительностью, наказал солдат, передавшихся неприятелю под Лейпцигом, и вообще оставался верен французам, пока это было хоть сколько-нибудь возможно”. Немецкие историки прибавляют, что он не без удовлетворения принял известие о поражении баварцев у Ганау.

2 ноября, на следующий день после битвы у Ганау, великий герцог Гессен-Дармштадтский подписал аналогичный договор, но лишь после долгого сопротивления советам своих министров; 20-го то же сделал великий герцог Баденский, выразив, однако, предварительно Наполеону “живейшее и искреннее свое сожаление”; 23-го то же сделал герцог Нассауский; 24-го — Саксен-Кобургский. От Рейнского союза не осталось камня на камне.

ГЛАВА XI. КАМПАНИЯ ВО ФРАНЦИИ И КРУШЕНИЕ ИМПЕРИИ. 1814


I. Нашествие и первые битвы


Франкфуртская декларация.

В октябре 1813 года один французский дипломат, Сент-Эньян, задержанный союзниками, сослался на свое звание и был ввиду этого препровожден в главную квартиру союзных монархов, во Франкфурт. Министры этих монархов поручили ему передать Наполеону условия, на которых они готовы вступить в переговоры: ограничение Франции ее “естественными границами” — Рейном, Альпами и Пиренеями; независимость Германии, Голландии и Италии; возвращение Испании Бурбонам. Сент-Эньян прибыл в Париж 14 ноября 1813 года. 16-го Наполеон велел герцогу Бассано передать ему, что Коленкур готов выехать в Мангейм для переговоров с уполномоченными, как только Меттерних сообщит ему день, назначенный для открытия конгресса. 25 ноября Меттерних прислал герцогу Бассано письмо с просьбой категорически высказаться о “главных и общих условиях”. Тем временем министром иностранных дел вместо Бассано, стоявшего за войну, был назначен Коленкур, сторонник мира. 2 декабря он отвечал Меттерниху: “С чувством живейшего удовольствия сообщаю вашему сиятельству, что его величество принимает главные и общие условия”. Но союзники твердо решили продолжать войну. Дипломатическая переписка Меттерниха и Кэстльри и Депеши Гентца доказывают, что франкфуртские предложения были только уловкой с целью ввести в заблуждение и Европу и Францию. Союзники не стали и дожидаться ответа, которого Меттерних требовал от французского правительства. 1 декабря они издали Франкфуртскую декларацию, в которой в неясных выражениях объявляли, что их мирные предложения отвергнуты. Декларация сводилась к двум основным положениям: мир — Франции, война — Наполеону.


Франция в начале 1814 года.

Континентальная блокада, запустение полей, закрытие фабрик, полный застой в торговле и общественных работах, 25-процентные вычеты из жалования и пенсий всех гражданских чиновников, наконец, огромное увеличение налогов — заставляли людей состоятельных сокращать расходы, а бедняков довели до нищеты. Рента упала с 87 до 50,5 франка; акции Французского банка, котировавшиеся раньше в 1430 франков, стоили теперь 715 франков; размен дошел до 12 франков за 1000 на серебро, 50 франков за 1000 на золото. Звонкой монеты стало так мало, что пришлось приостановить до 1 января 1815 года действие закона, согласно которому процент по ссудам не мог превышать 5 и 6 франков за 100. В Париже 1 января ничего нельзя было достать, кроме необходимейших съестных припасов и кое-каких сластей. В провинции суда стояли в гаванях, лавки были полны товаров, подвалы — вина. Виноторговцы, правда, имели должников в Германии; но когда они могли рассчитывать получить свои деньги? А пока приходилось нести в ссудную кассу серебро, мебель, белье. Участились банкротства. По лесам рыскали летучие отряды, разыскивая уклонявшихся от военной службы; сыщики располагались на постой в жилищах матерей появившихся рекрутов; во многих округах полевые работы исполнялись женщинами и детьми.

И весь этот разоренный народ, вся обезлюдевшая Франция жили одной мыслью, одной надеждой, одним желанием — заключить мир. От городов и деревень, даже от военных штабов эта единодушная мольба, робкая, трепетная, неслась к ступеням императорского трона. Франция была слишком измучена войной. Березинский и лейпцигский разгромы и приближение врага к ее границам убили ее мечты о славе, как пятнадцать лет назад гекатомбы террора и неурядицы Директории рассеяли ее грезы о свободе. После двадцатипятилетнего периода революций и войн Франция желала покоя; но огромное большинство французов, четыре пятых народа, отнюдь не хотело падения Наполеона; оно и не думало об этом.

Правда, старое дворянство и либеральная буржуазия иначе смотрели на дело. Несмотря на то, что множество дворян примкнуло к Империи, дворянство в целом никогда не примирилось с ней окончательно. Двенадцатилетнее господство абсолютизма и двенадцатилетнее безмолвие в законодательных собраниях и в печати, разумеется, не обезоружили либералов. Перерыв сессии Законодательного корпуса (31 декабря 1813 г.) и резкие слова, обращенные императором к депутатам на их прощальной аудиенции (1 января 1814 г.), усилили недовольство буржуазии; с другой стороны, известие о переходе союзников через Рейн и обнародованные ими прокламации придали смелость роялистам. Манифест Шварценберга, проникнутый тем же духом, что и Франкфуртская декларация, сводился по существу к той же формуле: мир — Франции, война — Наполеону. Недовольные не замедлили использовать выставленную союзниками мысль о разграничении между страной и монархом. Они сопоставляли это заявление с фактом отсрочки заседаний Законодательного корпуса: распустив собрание народных представителей, говорили они, император сам засвидетельствовал свой разрыв с Францией.

В это молчаливое соглашение между либералами и роялистами либералы, еще не имея определенной программы, вносили только свое раздражение против деспотического режима Наполеона; роялисты, ставившие себе вполне определенные задачи, возлагали на это соглашение надежды. Для них входившие в коалицию союзники были не врагами, а освободителями. Прежде всего они постарались напомнить французам забытое имя Бурбонов. Ежедневно в разных городах расклеивались прокламации; в них народу разъяснялось, что союзники воюют за Бурбонов и не тронут домов роялистов; с возвращением законного короля народу сулили мир, отмену косвенных налогов и рекрутских наборов. “Французы, — говорилось в одной из прокламаций Людовика XVIII, — не ждите от вашего короля ни упреков, ни сетований, ни напоминаний о прошлом. Вы услышите от него лишь слова мира, милосердия и прощения... Все французы имеют равное право на почести и отличия. Король не может править без содействия народа и его выборных представителей. Примите дружески этих великодушных союзников, отоприте им ворота ваших городов, предотвратите бедствия, которые неминуемо навлекло бы на вас преступное и бесцельное сопротивление, и да будут они при своем вступлении во Францию встречены радостными кликами”. “Французы, — гласила прокламация принца Конде, — Людовик XVIII, ваш законный государь, только что признан европейскими державами. Их победоносные армии приближаются к вашим границам. Вы получите мир и прощение. Неприкосновенность собственности будет гарантирована, налоги уменьшены, ваши дети вернутся в ваши объятия и снова смогут возделывать поля”.

Мир, отмена налогов и рекрутчины — лучших аргументов в пользу основанной на божественном праве монархии при данном настроении народа нельзя было и придумать. Но приверженцы Бурбонов, конечно, не ограничивались этой словесной пропагандой. Скоро они, в лице Витроля, д'Эскара, Полиньяка, начинают осведомлять военные штабы союзников относительно умонастроений общества и оборонительных средств Парижа; другие, как, например, Ленш, возведенный Наполеоном в графы, предают Бордо англичанам; третьи, как “шевалье” де Ружвиль, “всей душой преданный союзникам”, и “шевалье” Брюнель, “готовый умереть за казаков”, становятся во главе неприятельских колонн, чтобы вести их против французской армии.

Сами Бурбоны также не сидели сложа руки. Окрыляемые известиями из Франции, статьями английских и немецких газет, восхвалявшими реставрацию, открытым сочувствием английского принца-регента и двусмысленным поведением прочих монархов, которые, не обещая им ничего определенного, не разрушали их надежд, они готовились личными своими стараниями поддержать происки роялистов. 1 января Людовик XVIII составил свою вторую Гартуэльскую прокламацию и подписал ее: король Франции. В этом же месяце герцог Беррийский прибыл на остров Джерси, где ему было рукой подать до Бретани, а граф д'Артуа и герцог Ангулемский отплыли из Англии, первый — с целью добраться до Франш-Конте через Голландию и Швейцарию, второй — чтобы попасть в главную квартиру Веллингтона, находившуюся уже по сю сторону Пиренеев. Вторжение союзников открыло Бурбонам доступ во Францию.

Призывы к восстанию, бездействие администрации и особенно известия о продвижении неприятеля, проникавшего все дальше в глубь страны, довершили всеобщую растерянность; всюду воцарились возбуждение и анархия. В южных и западных департаментах наборы в армию и в национальную гвардию встретили ожесточенное сопротивление. Жандармы, сыщики, летучие отряды были бессильны: количество дезертиров и уклоняющихся от воинской повинности возрастало с каждым днем. Такой же отпор встречало и взыскание податей. Несмотря на то, что прямые налоги были почти удвоены, в первую треть 1814 года они дали казначейству всего 33743000 франков, тогда как в соответствующую треть 1810 года их было собрано на сумму 75500000 франков. В Париже Шатобриан уже писал свою брошюру Буонапарте и Бурбоны. Недовольство росло, и в салонах, в кафе, на бирже, в фойе наполовину опустевших театров не стесняясь говорили все, что думали. Двадцать раз на день повторяли приписываемые Талейрану слова: “Это — начало конца”, обсуждали шансы Бурбонов, утверждали, что задача союзников — восстановить старую монархию и что король будет короноваться в Лионе, уже находившемся во власти неприятеля. Из рук в руки ходила карикатура, изображавшая “казака”, вручающего Наполеону визитную карточку русского царя. Однажды утром на цоколе колонны Великой армии оказалась приклеенной бумажка с надписью: “Просят проходить скорее: колонна готова упасть”.

Но в народной массе вера в Наполеона еще была крепка. Население сел и городских предместий желало мира, но не осуждало императора. Народ ненавидел войну, но это не лишало популярности того, кто был виновником этих бесконечных войн. Массам и на ум не приходило сопоставлять причину со следствием или отожествлять понятия “война” и “Наполеон”. Крестьяне кричали разом и “Долой косвенные налоги!” и “Да здравствует император!” Вот почему с осени 1813 по март 1814 года истощенная Франция все-таки дала Наполеону 300000 солдат и 50000 мобилей национальной гвардии.

К несчастью, эти новые войска, которых к середине января набралось не больше 175000 человек, по прибытии в рейнскую, северную и пиренейскую армии или во французские и итальянские казармы не могли быть тотчас употреблены в дело: прежде чем вести их против врага, их необходимо было обучить, одеть, вооружить. А обучать их было некогда. В январе 1814 года четыре пятых всех новобранцев еще обучались воинским приемам. Что касается экипировки и вооружения, то в складах и арсеналах старой Франции запасов оказалось мало. В них нерасчетливо черпали с 1811 года для пополнения военных складов зарейнских крепостей, где сосредоточивались все военные запасы, а саксонский поход истощил их вконец. Были еще запасы оружия в Гамбурге, Штеттине, Майнце, Везеле, Магдебурге, но в Меце и Париже не было ничего.

Тщетно император объявлял набор за набором, удвоил налоги, отдал на нужды войны свой собственный капитал (75 миллионов золотых франков, сбереженных за десять лет от цивильного листа), тщетно торопил с работой на оружейных заводах, оборудованием крепостей, производством боевых припасов, солдатских шинелей и сапог — времени и денег не хватало ни на что.


Бриенн и Ла Ротьер.

Движение союзников по французской территории вначале представляло собой подобие военного парада. Перейдя Рейн двенадцатью или пятнадцатью колоннами на протяжении от Базеля до Кобленца (с 21 декабря по 1 января), союзные армии без труда оттеснили небольшие французские отряды, охранявшие границу. Мармон, Макдональд, Виктор и князь Московский Ней имели в своем распоряжении не более 46000 человек, тогда как передовая неприятельская колонна, наступавшая под предводительством Шварценберга и Блюхера, состояла из 250000 человек. Перед такими полчищами, которые не сегодня завтра могли их уничтожить, маршалы по необходимости должны были отступать, как можно более задерживая и ослабляя врага мелкими схватками, но избегая серьезного боя, который без всякой пользы подверг бы их значительному риску.

Все неукрепленные города сдались по первому требованию неприятеля, за исключением Доля, Шалона, Турнюса и Бурга. Что касается укреплений, то полководцы коалиции, воспитанные в школе Наполеоновских войн (некоторые из них даже служили под начальством Наполеона), сочли более целесообразным не задерживаться для осады; они обходили укрепленные пункты, прикрывая их заслонами, и устремились прямо к сердцу Франции. На крайнем левом фланге Бубна овладел Женевой и направился к Лиону через Юрские горы и долину Соны. В центре армия Шварценберга несколькими колоннами — через Доль и Оксон, через Монбельяр и Везуль, через Ремирмон и Эпиналь, Кольмар и Сен-Дие — достигла Дижона, Лангра и Бар-сюр-Об; последний пункт Мармон вынужден был очистить после ожесточенной битвы (24 января). На правом фланге оба корпуса Блюхера через Лотарингию вышли к Васси, Сен-Дизье и Бриенну. 26 января почти все союзные войска собрались на пространстве между Марной и истоками Сены; их концентрация была почти закончена.

В этот самый день император выступил из Шалона, надеясь предупредить эту концентрацию и атаковать пруссаков до того, как они соединятся с русско-австрийской армией. Ему удалось настигнуть Блюхера одного в Бриенне и нанести ему кровавое поражение (31 января). Но от Бриенна до Бар-сюр-Об — рукой подать, и фельдмаршал отступил к армии Шварценберга. Армия Шварценберга тронулась с места, двинулась вперед, и 1 февраля разыгралось сражение при Ла-Ротьере, где 136000 французов в течение восьми часов дрались со 122-тысячным неприятельским войском, не давая оттеснить себя к реке Об, и оказали такое решительное сопротивление, что смогли на следующий день через единственный мост в Лесмоне отступить к Труа.

Союзники были в неописуемом восторге: 50 французских орудий и 2000 пленных остались в их руках, поле битвы было усеяно 4000 убитых и раненых. Однако не эти трофеи и гекатомбы возбуждали ликование союзников: они и сами потеряли около 6000 человек, скошенных картечью. Но это была первая победа, одержанная над Наполеоном на французской земле. Казавшаяся сверхъестественной сила, изменившая Наполеону под Лейпцигом, не возродилась; он уже не был непобедимым императором, и значит — принимая во внимание огромную численность армии, выставленной против него, — победу над ним можно было считать обеспеченной. Опьяненные этим сравнительно легким успехом, союзники вообразили, что отныне их не может задержать никакая преграда и что им остается лишь войти в Париж, чтобы там продиктовать условия мира. Офицеры союзных армий назначали друг другу свидания через неделю в саду Пале-Рояля, и царь сказал пленному генералу Рейнье, уезжавшему из лагеря союзников по случаю обмена пленными: “Мы раньше вас будем в Париже”.

На военном совете, состоявшемся 2 февраля в Бриеннском замке, решено было немедленно идти на Париж: для того чтобы предоставить Блюхеру, победителю при Ла-Ротьере, честь самостоятельного командования, а также с целью облегчить задачу прокормления громадной армии решили двигаться двумя колоннами. План был таков: силезская армия, присоединив к себе подле Шалона идущие с Рейна корпуса Иорка и Капцевича, спустится вдоль Марны; богемская (австрийская) — двинется к Труа, откуда по обоим берегам Сены направится к Парижу. Так велика была самонадеянность и близорукость союзных монархов и их советников, что, игнорируя всякие стратегические соображения, они считались только с самолюбием своих генералов и с удобствами того или другого привала.

Старый Блюхер, в котором еще не угасла удаль гусарского полковника, тотчас двинулся в путь. 3 февраля он был в Бро, 4-го — в Сомпюи, 6-го — в Гондроне; корпуса Норка и Сакена он отрядил к Шато-Тьерри, а за его собственными войсками на расстоянии двух переходов следовали корпуса Клейста и Капцевича. Тем временем вечный “кунктатор”, медлительный Шварценберг с величественной неторопливостью шел к Труа. Вместо того чтобы энергично преследовать французскую армию и разбить ее близ Труа, он колебался, беспрестанно отменял свои собственные приказы, предпринимал контрмарши и вконец растерялся от смелых рекогносцировок нескольких кавалерийских отрядов противника. Это позволило Наполеону дать своим солдатам отдых, сосредоточить новые войска, перегруппировать свою армию, прийти в себя и разобраться в том, что ему необходимо предпринять среди этого хаотического беспорядка. Наполеон очистил Труа лишь 6 февраля, никем не потревоженный, и отошел к Ножану. При некоторой смелости, напав на Труа с востока от Лобресселя и с юга по дороге от Бар-сюр-Об, Шварценберг мог бы одним ударом кончить войну.

Наполеон был в чрезвычайно критическом положении. Его вступление в Труа имело печальный вид; ни одного приветственного клика, угрюмое молчание, полное безлюдье на улицах; все население пряталось по домам. Военные склады были пусты, у армии не было провианта, и достать его было негде, потому что население ничего не давало, припрятав запасы для предстоящих реквизиций неприятеля. Приближенные императора, штаб, войска — все было погружено в какое-то оцепенение. Старые солдаты говорили: “Где же мы остановимся?” Во всей стране, во всем войске не падал духом только одни человек — император.


Шампобер, Монмирайль, Вошан, Монтеро; отступление союзников.

Союзники считали французский поход уже почти оконченным; в глазах Наполеона он только начинался. Медлительность Шварценберга оставляла Наполеону свободу действий, а Блюхер необдуманно предпринял боковое движение, причем расположил свои четыре корпуса уступами на расстояниях, превышавших один дневной переход. Таким образом, он подставил свой фланг Наполеону. В ночь с 7 на 8 февраля, когда герцог Бассано в Ножане вошел к императору, чтобы представить ему для подписи депеши в Шатильон, он нашел Наполеона лежащим на полу над картою, утыканной булавками. “А, это вы, — сказал Наполеон, едва поворачивая к нему голову. — Я занят теперь совсем другими делами: я мысленно разбиваю Блюхера”. На следующий день он отдал все распоряжения. Виктор должен был, опираясь на Удино, оставаться в Ножане, чтобы воспрепятствовать переходу русско-австрийской армии через Сену, а корпус Мармона, уже начавший свое движение, конница Груши и гвардия должны были подняться вверх, через Сезанн, чтобы атаковать силезскую армию, двигавшуюся по дороге из Шалона в Париж. Впрочем, император не торопился. Он уже два или три дня обдумывал этот искусный маневр, но не желал приступать к его исполнению, пока Блюхер не увязнет бесповоротно. Наполеон покинул Ножан только 9 февраля; он переночевал в Сезанне и 10-го, соединившись в 9 часов утра с корпусом Мармона перед ущельями Сен-Гон, двинул свои войска в атаку. Корпус Олсуфьева, непрерывно отбрасываемый все дальше за Шампобер, с одной позиции на другую, был почти целиком истреблен. 1200—1500 русских остались на поле битвы, более 2000 попали в плен, в том числе сам Олсуфьев и два других генерала; французам досталось 15 орудий, обоз, знамена; спаслось от разгрома едва 1500 человек. Французские солдаты в порыве энтузиазма прозвали Шампоберский лес “Заколдованный лес” (Le bois enchante).

Превосходное стратегическое движение Наполеона удалось: сильно растянутая колонна силезской армии была разрезана надвое. Войска Наполеона вклинились между Блюхером, шедшим из Шалона, и Сакеном и Иорком, оттеснившими Макдональда к Mo. Эти два генерала, вовремя извещенные о движении французской армии, повернули обратно и поспешно отступили к Монмирайлю. Но император явился туда раньше их; как накануне у Шампобера, так и здесь французы одержали полную победу. Потеряв 4000 человек, русские и пруссаки отступили или, вернее, бежали по дороге к Шато-Тьерри. Французы пустились за ними в погоню и на следующий день, 12 февраля, нанесли им новое поражение, причинив им урон убитыми и пленными в 3000 человек, загнали их в Шато-Тьерри и в беспорядке отбросили за реку Урк.

Между тем Блюхер, думая, что его два помощника навели страх на императорскую армию, продолжал спокойно продвигаться вперед. 12 февраля он занял Бержер, 13-го дошел до Шампобера, без труда оттеснив к Фромантьеру корпус Мармона, которому Наполеон поручил наблюдать за передвижениями пруссаков. Предупрежденный офицером, которого прислал герцог Рагузский, Наполеон в ночь с 13 на 14 февраля выехал из Шато-Тьерри. В 8 часов утра он прибыл в Монмирайль и приказал Мармону, возобновившему свое попятное движение, круто повернуть и атаковать неприятеля, как только последний выйдет из Вошана. Внезапный и энергичный штурм заставил прусский авангард отступить в беспорядке; а позади войск Мармона Блюхер увидел гвардию, приближавшуюся в полном составе. До него, как громовой раскат, донесся грозный клик десяти тысяч голосов “Да здравствует император!”. В течение двух часов войска Блюхера, построенные многочисленными каре, наподобие шашек на шахматной доске, отступали в полном порядке, стойко выдерживая артиллерийский огонь Друо и бешеные атаки конной гвардии. Но великолепным обходным движением Груши с линейной конницей опередил врага позади Фромантьера и бросился в атаку. Его 3500 всадников врезались в 20-тысячную массу пруссаков, прорвали их ряды и привели в полное замешательство. Они рубили, почти не встречая сопротивления, пролагая в прусских каре кровавые борозды. Опрокидываемые бегущими, смешавшись с ними, Блюхер, принц Август Прусский, генералы Клейст и Капцевич много раз рисковали быть взятыми в плен, убитыми или растоптанными копытами лошадей. Преследование продолжалось до поздней ночи. Блюхер потерял 6000 человек.

План Наполеона заключался в том, чтобы преследовать Блюхера до Шалона, уничтожить остатки его армии, а затем, пройдя через Витри, ударить в тыл австрийцам; но из полученных депеш явствовало, что русско-австрийская армия перешла в наступление, оттеснила Виктора (герцога Беллюнского) и Удино и продвинула свои передовые части к Провену, Нанжи, Монтеро и Фонтенебло. Чтобы прикрыть Париж, Наполеон должен был отказаться от своей ближайшей цели, т. е. прекратить преследование Блюхера; но, с другой стороны, расположение австрийской армии, растянувшейся почти на 20 миль, грозило ей той же участью, какая постигла силезскую (прусскую) армию.

Форсированным маршем, причем часть пехоты ехала на тележках, добытых путем реквизиции, Наполеон 15 февраля достиг Мо, а на следующий день — Гюиня. Гвардия соединилась с корпусами Виктора, Удино и Макдональда. 17-го армия выступила из Гюиня. У Мормана корпус Виктора, составлявший головной отряд, опрокинул и уничтожил отряд графа Палена в составе 8 батальонов и 24 эскадронов; Макдональд подошел к Брэ, Удино — к Провену. 18-го Жерар со 2-м корпусом, перешедшим под его командование в разгаре боя вследствие немилости императора, постигшей герцога Беллюнского, и Пажоль со своей конницей прогнали вюртембержцев с Сюрвильского плато, перешли вслед за ними мост у Монтеро и оттеснили их в местность между Сеной и Ионной. В тот же день Макдональд отбросил Вреде к Брэ, Удино прогнал аванпосты Витгенштейна к Ножану, Алико принудил Бьянки очистить Немур.

Этого было вполне достаточно, чтобы побудить Шварценберга к поспешному отступлению. Он тотчас отослал свой обоз в Бар-сюр-Об и сосредоточил все свои войска в Труа. Но французская армия отстала от него: ее задержали демонстрации Макдональда и Удино и вызванная этими операциями заминка у переправ через Сену. Только 22 февраля после полудня ее авангард вышел на равнину у города Труа, в то время как на левом фланге дивизия Буайе оттеснила от Мери авангард Блюхера; собрав у Шалона свои расстроенные войска, Блюхер (19-го) направился к реке Об с целью соединиться с Шварценбергом.

Перед Труа французская армия развернулась в боевом порядке, упираясь правым крылом в Сену, левым — в деревушку Сен-Жермен. Было уже слишком поздно для того, чтобы начинать сражение. Но завтрашний день сулил императору большой успех. Движение Наполеона к Сене удалось лишь наполовину, так как из семи корпусов австрийской армии пять ускользнули от него. Но наконец Шварценберг остановился. Теперь Наполеон решил покончить с ним сразу, одной кровавой и решительной битвой. Французы, окрыленные своими победами, были уверены в себе и полны энтузиазма. Если на стороне русско-австрийских войск было неоспоримое численное превосходство, то занятая ими позиция, с рекой в тылу, была крайне невыгодна, и среди них царила полная деморализация. Силезская (прусская) армия, угрожавшая французскому левому флангу, не пугала императора. Чтобы перейти Сену у Мери, где мост был разрушен, а левый берег охранялся отрядом ветеранов испанской войны, Блюхеру пришлось бы потратить не менее двадцати четырех часов. А тем временем Наполеон успел бы разбить Шварценберга, и если прусская армия тогда появилась бы на левом берегу, она в свою очередь была бы разбита и сброшена в реку.

К несчастью, Шварценберг мыслил совершенно так же, как и Наполеон. Он сознавал страшную опасность предстоящего сражения и “не был склонен из раболепства перед общественным мнением пожертвовать, для славы Франции, прекрасной армией”. На следующий день, 23 февраля, в 4 часа утра, русско-австрийская армия начала отходить к реке Об, оставив перед Труа только заслон. 150000 человек не решались вступить в бой с 70000.

Русский царь, прусский король, Кнезебек и другие высказывались за принятие боя; Шварценберг, лорд Кэстльри, Нессельроде, Толь и Волконский были против. Австрийский император, небогатый собственными мыслями, соглашался с Шварценбергом. В ожидании окончательного решения Шварценберг в ночь с 22 на 23 февраля самовольно приказал отступать. И надо отдать ему справедливость — этот его шаг, с виду осторожный до трусости, был спасением. Дух союзной армии в эти дни был не таков, чтобы она могла принять бой, а на войне, как и всюду, надо уметь выбирать подходящую минуту. Тилен справедливо сказал: “Князь Шварценберг, один и наперекор общему мнению, совершил две операции, которыми и был обусловлен успех этой кампании: отступил у Труа и атаковал французов у Арси-сюр-Об”.

Труа, куда Наполеон рассчитывал в этот же день вступить без единого выстрела, был еще занят частью корпуса Вреде. При начале штурма Вреде послал Наполеону записку, в которой уведомлял императора, что очистит Труа на следующее утро, но что если штурм не будет тотчас прекращен, он сожжет город. Император без колебаний предпочел спасение города истреблению баварцев, велел тотчас прекратить стрельбу и переночевал в предместье Ну. Восторг, вызванный его въездом в город утром 24 февраля, составлял резкий контраст тому холодному, почти презрительному приему, который был оказан ему здесь три недели тому назад. Насилия союзников и недавние победы Наполеона вызвали перелом в общественном мнении и снова окружили его ореолом. Даже тогда, когда он с триумфом возвращался после сражений при Аустерлице и Иене, его не приветствовали такие толпы народа, так искренно и бурно. В этот же день Жерар и Удино начали преследовать баварцев по дороге от Бар-сюр-Об до Монтьерамея, а Макдональд, двинувшись к Бар-сюр-Сен, оттеснил австрийский арьергард до Сен-Пьер-о-Вод.

Таким образом, союзников теснили повсюду, и не подлежало сомнению, что если они не решатся принять бой, им придется покинуть линию реки Об, подобно тому как они только что были оттеснены от линии Сены. И действительно, Блюхер, занимавший на фланге у французов Мери и Англюр, присылал гонца за гонцом, спрашивая приказаний и предлагая произвести диверсию, которая выручила бы главную армию. Но в то же время Бубна, отброшенный к реке Эн помощниками Ожеро и к тому же подвергавшийся опасности потерять Женеву, неустанно требовал подкреплений.

25 февраля в 8 часов утра трое монархов снова держали в Бар-сюр-Об военный совет, на который были приглашены Шварценберг, Меттерних, лорд Кэстльри, Нессельроде, Гарденберг, Радецкий, Дибич, Волконский и Кнезебек. Без пререканий решено было послать генералу Бубна сильные подкрепления под командой принца Гессен-Гомбургского. Продолжительные и оживленные споры вызвал вопрос, защищать ли или оставить линию реки Об, так как русский царь настойчиво требовал быстрого наступления. Однако решено было, что главная армия отступит к Лангру, где приготовится или принять бой, если Наполеон будет продолжать двигаться вперед, или возобновить наступление, если прусской армии удастся привлечь к себе французов. Блюхеру решено было предоставить полную самостоятельность; но так как его войско сократилось до 48000 человек, то совет по предложению царя решил предоставить в его распоряжение корпус Винценгероде, находившийся вблизи Реймса, а также и шедший из Бельгии корпус Бюлова. Лорд Кэстльри взялся написать Бернадотту с целью известить его о том, что в общих интересах совет коалиции вынужден усилить силезскую (прусскую) армию корпусами Бюлова и Винценгероде, до того времени причисленными к северной (прусско-шведской) армии; взамен Бернадотту будет предоставлено верховное командование над действующими в Голландии ганноверскими, английскими и голландскими войсками.

На следующий день, 26 февраля, вся русско-австрийская армия перешла обратно через реку Об.


Силы и расположение армий в день 26 февраля.

Общее расположение армий к 26 февраля было следующее. Наполеон, занимавший Труа, располагал 74000 человек при 350 орудиях; эти войска были сосредоточены между Сеной и Об. Под его натиском главная армия коалиции, сократившаяся до 130000 человек, отступала к Шалону и Лангру. Слева Блюхер с 48000 человек, идя по дороге через Куломье, начал крайне рискованное фланговое движение к Парижу; ему грозила тыловая атака со стороны Наполеона, а впереди ждала преграда в виде корпусов Мармона и Мортье, возросших благодаря подкреплениям более чем до 16000 человек. Справа от Наполеона Аликс, один из наиболее энергичных генералов всей армии, с 2000 человек защищал линию Ионны, массами собирая под свое знамя ополченцев-крестьян. Из Парижа, куда Франция ежедневно высылала офицеров и новобранцев, ежедневно прибывали в армию батальоны, эскадроны и батареи. Наконец, во всех провинциях формировалась национальная гвардия.

На юге Ожеро, располагавший лионской армией в 28000 человек, решился наконец перейти в наступление против 20-тысячного австрийского корпуса генерала Бубна и князя Лихтенштейна. Он разделил свое войско на две колонны.

Левая, под командой Паннетье и Мюнье, отбросила врага за реку Эн, а правая, под командой Маршана, подступила к Женеве, которую 26 февраля готовилась обложить. Ожеро категорически было приказано отбить у неприятеля этот город и затем утвердиться на дороге из Базеля в Лангр, чтобы перерезать операционную линию армии Шварценберга. Эта превосходная операция была задумана Наполеоном; чтобы успешно выполнить ее, требовалась лишь некоторая доля решимости и быстроты.

В Испании маршал Сюше с 15000 человек, сосредоточенными в Фигуэрасе, и с 23000 человек, стоявшими гарнизонами в Барселоне, Сагунто, Толедо и других городах, держал на почтительном расстоянии насчитывавший в общей сложности 55000 человек англо-испанский корпус лорда Бентинка и Копона. Он ждал лишь ратификации Валансейского договора кортесами, чтобы увести во Францию свои отборные войска, закаленные в огне бесчисленных сражений.

По эту сторону Пиренеев 4500 солдат Сульта, сосредоточенные в Байонне и Ортезе, сдерживали у Адура и двух стремительных горных потоков сильную армию герцога Веллингтона, состоявшую из 72000 англичан, испанцев и португальцев.

За Альпами принц Евгений, только что получивший от императора приказание держаться в Италии, занимал линию Минчио. С 48000 человек Евгений заставлял 75-тысячное австрийское войско фельдмаршала Бельгарда оставаться в оборонительном положении и принудил Мюрата с его неаполитанцами отступить.

На бывшей северной границе генерал Мезон с 15000 человек искусно и непрестанно тревожил 30-тысячный, состоявший главным образом из пруссаков корпус принца Саксен-Веймарского и генерала Борстелля, вступая лишь в мелкие схватки, непрерывно находясь в движении, то отступая, то внезапно переходя в наступление. В Мастрихте, в Берг-оп-Зооме, в Антверпене, оборона которого была вверена Карно, в фортах Нового Диеппа, защищаемых адмиралом Верюэлем, французы на предложения сдаться отвечали англичанам Грэхема, саксонцам Вальмёдена и голландцам принца Оранского орудийными залпами.

Обильно снабженные провиантом и защищаемые храбрыми гарнизонами укрепления, как прирейнские, так и расположенные в других частях Германии: Глогау, Кюстрин, Магдебург, Вюрцбург, Петерсберг, Гамбург, Везель, Майнц, Люксембург, Страсбург, Ней-Брейзах, Фальсбург, Ландау, Гюнинген, Бельфор, Мец, Саарлуи, Тионвиль, Лонгви, — успешно противостояли блокаде и штурмам.

От Одера до Об, от Минчио до Пиренеев — всюду французы либо сдерживали вражеские армии, либо преследовали их.


Грабежи и насилия союзников; крестьянские восстания.

В Сен-Жерменском предместье был с точностью предусмотрен день вступления союзников в Париж: вступление должно было произойти 11-го, самое позднее 12 февраля. Но 12 февраля прибыла не неприятельская армия, а военный бюллетень из Шампобера. В настроении общества совершился внезапный поворот: глубокое уныние сменилось беспредельной уверенностью. За три дня курс ренты поднялся с 47 франков 75 сантимов до 56 франков 50 сантимов. Начали посмеиваться над теми, кто сделал запасы продовольствия на случай осады или спрятал золото в погребах. На бульварах, в Пале-Рояле, снова закипевших шумной жизнью, в снова переполненных зрительных залах все наперебой толковали об одержанных победах и предсказывали новые.

В то время как известия о новых победах окрыляли парижан, в захваченных неприятелем департаментах беззакония союзников, насилия казаков и пруссаков возбудили страстную жажду мести. Обессиленная Франция сначала встретила нашествие без возмущения; она была почти равнодушна к отвлеченной идее оскорбленного отечества. Чтобы пробудить в ней патриотизм, потребовался грубо-материальный факт иностранной оккупации, со всеми сопутствующими ей невзгодами: реквизициями, грабежом, насилованием женщин, убийствами, поджогами. Занятые союзниками провинции были буквально разорены реквизициями. Труа, Эпернэ, Ножан, Шато-Тьерри, Санс и свыше двухсот других городов и селений были вконец разграблены. “Я думал, — сказал однажды генерал Иорк своим бригадирам, — что имею честь командовать отрядом прусской армии; теперь я вижу, что командую только шайкой разбойников”.

Когда вечером после победы, или на другой день после поражения, или просто после какого-нибудь маневра казаки или пруссаки проникали в город, село или усадьбу, там начинались всякие ужасы. Они не только искали добычи; им было по душе сеять скорбь, отчаяние, разорение. Они валились с ног от вина и водки, их карманы были полны драгоценных вещей (на трупе одного казака нашли пять пар часов), их ранцы и кобуры были до отказа набиты всяким добром, следовавшие за их отрядами повозки были нагружены мебелью, статуями, книгами, картинами. Но и этого им было мало; не имея возможности все увезти, они уничтожали то, что им приходилось оставить, — разбивали двери, окна, зеркала, рубили мебель, рвали обои, поджигали закрома и скирды, сжигали сохи и разбрасывали их железные части, вырывали плодовые деревья и виноградные лозы, складывали для потехи костры из мебели, ломали инструменты у рабочих, бросали в реку аптечную посуду, выбивали днища у бочек с вином и водкой и затопляли подвалы.

В Суассоне было сожжено дотла 50 домов, в Мулене — 60, в Мениль-Селльере — 107, в Ножане — 160, в Вюзанси — 75, в Шато-Тьерри, Вельи и Шавиньоне — по 100 с лишним, в Атьи, Мебрекуре, Корбени и Класи — все дома до единого. Соблюдая заветы Ростопчина, казаки всюду прежде всего приводили в негодность пожарные шланги. Яркое зарево освещало сцены, дикость которых не поддавалась описанию. Мужчин рубили саблями или кололи штыками; раздетых догола, привязанных к ножкам кровати, их заставляли смотреть, как насиловали их жен и дочерей; других истязали — секли или пытали огнем, пока они не указывали, где спрятаны деньги. [Французский автор не считается здесь с целым рядом категорических опровержений, которые тогда же и в ближайшие годы вызваны были очень многими из этих обвинений, возводившихся на русские войска в 1814 году. Русских очень многие французские свидетели именно противопоставляют пруссакам, в самом деле совершавшим и тогда и в 1815 году много неистовств. — Прим. ред.] Приходские священники в Монландоне и Роланпоне (Верхняя Марна) были замучены насмерть, В Бюси-ле-Лон казаки сунули в огонь ноги некоего Леклерка — слуги, оставшегося сторожить господский дом; а так как он все еще упорно молчал, то они набили ему рот сеном и зажгли. В Ножане несколько пруссаков едва не разорвали на части суконщика Обера, растягивая его за руки и ноги, и только благодетельная пуля прекратила его мучения. В Провене бросили ребенка на горящие головни, чтобы выпытать у матери, где она спрятала ценные вещи. Алчность и разврат не щадили ни малых, ни старых. У восьмидесятилетней женщины на пальце было кольцо с бриллиантом; кольцо было тесно; удар саблей — и палец отлетел. Насиловали семидесятилетних старух, двенадцатилетних девочек. В одном только округе Вандёвр насчитали 550 человек обоего пола, умерших от истязании и побоев. Замужняя крестьянка, некая Оливье, после того как казаки надругались над нею, не снесла, подобно Лукреции, позора и утопилась в Барсе.

Озлобляя население, эти зверства казаков и пруссаков примиряли с Наполеоном людей, враждебных ему, и заставляли мирных жителей браться за оружие. В Лотарингии, Франш-Конте, Бургундии, Шампани, Пикардии крестьяне вооружались вилами и старыми охотничьими ружьями, утаенными от правительственных и вражеских реквизиций, подбирали на полях сражения ружья убитых воинов и нападали на небольшие или только что потерпевшие поражение неприятельские отряды. В Монтеро, в Труа под конец сражения жители осыпали австрийцев градом черепиц и мебели и стреляли в них сквозь ставни и отдушины погребов. В Шато-Тьерри рабочие под прусскими ядрами провели барки для перевозки солдат гвардии. Прибрежные жители Нижней Марны в четыре дня захватили 250 русских и пруссаков. [Автор забыл здесь прибавить, что крестьяне зверски тут же замучили всех взятых ими в плен солдат. — Прим. ред.] На дороге из Шомона в Лангр толпа крестьян освободила 400 солдат из корпуса Удино, взятых в плен у Бар-сюр-Об. Между Монмеди и Сезанном, на протяжении в 40 с лишним миль по прямой линии, все селения совершенно опустели, а жители их, скрывавшиеся в соседних лесах, из засады тревожили неприятеля. В Бургундии, Дофине, в охваченных поголовным восстанием крестьян против союзной армии Арденнах, в Аргонне, где горные проходы охранялись 2000 партизан, в Нивернэ, Бри, Шампани крестьяне, объединившиеся в вооруженные отряды или просто сбегавшиеся на гул набата, дрались рядом с регулярными войсками. Рощи, опушки лесов, берега рек и прудов, уединенные дороги кишели партизанами. Отряды в 10, 20, 50, 300 человек, вооруженных охотничьими ружьями, вилами и топорами, сидели в засаде, готовые напасть на проходящий неприятельский отряд — или рассеяться и исчезнуть при появлении достаточно сильной неприятельской колонны. Военнопленные офицеры союзных армий признавались, что восстание крестьян держит их солдат в страхе.


Шатильонский конгресс.

Есть основания сомневаться в том, что союзники искренно желали мира во время конгресса в Праге; еще более сомнительно, чтобы они готовы были согласиться на мир во Франкфурте, и не подлежит никакому сомнению, что они решительно не желали его в ту минуту, когда посылали своих уполномоченных в Шатильон.

С момента вступления союзных войск во Францию низложение Наполеона было негласно решено. Англия желала реставрации Бурбонов. Регентство Марии-Луизы могло льстить императору Францу I как отцу; но как монарх он под влиянием Меттерниха и Шварценберга был против этой комбинации. Прусский король был готов содействовать реставрации Бурбонов лишь под тем условием, что его армии, охваченной жаждой мести, предварительно будет дана возможность опустошить Францию. Русский царь, в принципе не настроенный вполне непримиримо по отношению к Бурбонам, считал их возвращение пока невозможным, так как думал, что Франция их отвергнет. Определенного плана у него не было; его тонкий и мечтательный ум колебался между разными проектами: возвести на императорский престол Бернадотта, предоставить регентство Марии-Луизе, созвать большое собрание депутатов, которые сами решили бы участь Франции. Царя не пугала даже и возможность провозглашения республики. К тому же им неотступно владела одна мысль: Наполеон вступил в Москву — он хотел вступить в Париж.

Между тем министры союзных держав уже три месяца подряд громогласно заявляли о своих миролюбивых намерениях. Во Франкфурте они 9 ноября официально предложили открыть переговоры о мире на основах ограничения Франции ее естественными границами; 25 ноября они официально заявили, что “готовы начать переговоры”, 1 декабря — что “первое использование государями своей победы заключалось в предложении мира французскому императору”; после всего этого отказаться от созыва конгресса значило озлобить весь французский народ и даже произвести тяжелое впечатление на общественное мнение Европы, не меньше Франции жаждавшей мира. Наполеон, со своей стороны, согласился начать переговоры с целью доказать свои миролюбивые намерения, но он не верил в возможность достигнуть соглашения.

Совещания, открывшиеся 4 февраля и закончившиеся 19 марта, кончились ничем. Да иначе и не могло быть. Картина была такова: Наполеон предлагал начать переговоры на условиях, которые — он это знал — являлись неприемлемыми для уполномоченных союзных держав; союзники же соглашались вести переговоры на условиях, которые — они это отлично понимали — не могли не быть отвергнуты герцогом Виченцским, уполномоченным Наполеона. Это была двойная комедия, придуманная и разыгранная исключительно с целью обмануть общественное мнение.


II. Конец кампании


Критическое положение Блюхера. Капитуляция Суассона.

В то время как армия Шварценберга отступила к реке Об, армия Блюхера, возобновив наступление, двинулась на Париж. 27 февраля войска Блюхера появились в виду Mo, который занимали Мармон и Мортье с 16000 человек. Произведя неудачную атаку, Блюхер направился к Урку, готовясь зайти в тыл французам. Но французы утвердились позади Теруанны и в течение двух дней отражали все атаки русских и пруссаков. В ночь с 1 на 2 марта Блюхер узнал, что Наполеон ускоренным маршем идет на него.

Наполеон оставил Труа 27 февраля со своей гвардией и с небольшими корпусами Нея, Виктора и Арриги (в общей сложности 30000 ружей и сабель), намереваясь с тыла или с фланга атаковать прусскую армию. Австрийскую же армию должны были удерживать позади реки Об Макдональд, Удино и Жерар со своими 40000 человек.

Получив эти сведения, Блюхер отступил к Ульши, где, овладев предварительно Суассоном, к нему должны были присоединиться русский корпус Винценгероде (27000 человек) и прусский корпус Бюлова (17000 человек). Но 3 марта, в 7 часов утра, Блюхер получил от Винценгероде письмо с сообщением, что ввиду энергического сопротивления Суассона он и Бюлов отходят на правый берег Эна. Таким образом, Блюхер не только лишался ожидаемых подкреплений, но — раз Суассон остался в руках французов — ему надо было фланговым маршем отвести свою изнуренную, изголодавшуюся, деморализованную армию на расстояние в 15 миль к Берри-о-Бак. Таким образом, фельдмаршалу грозила величайшая опасность, так как казалось невероятным, чтобы он между Ульши и Берри-о-Бак мог избегнуть сражения, а эта битва, где ему одновременно пришлось бы сражаться с теснившим его Мармоном и с приближавшимся к нему с фланга Наполеоном, неизбежно должна была кончиться для него страшным поражением.

Армию Блюхера спасло малодушие коменданта Суассона, генерала Моро — малодушие, в данных условиях равносильное преступлению против воинского долга. Опутанный лестью и запуганный угрозами русского парламентера, Моро согласился эвакуировать крепость при условии сохранения оружия.

Получив весть об этом в полдень, Блюхер тотчас двинул свои войска к Суассону, где они по городскому мосту перешли Эн.


Битвы при Краонне и Лаоне.

Капитуляция Суассона была большим несчастьем, но Наполеон считал эту беду поправимой. Не успев разбить Блюхера по эту сторону Эна, он решил настигнуть его по ту сторону реки. 4 марта и в ночь на 5-е французы по мосту у Берри-о-Бак перешли на другой берег. Блюхер расположил часть своей армии на Краоннских высотах, в сильной позиции, расположенной на высоте 150 метров над уровнем Эна, защищенной крутыми склонами и доступной для артиллерии только в одном месте — через узкое ущелье Гюртебиз. С остальным своим войском он рассчитывал напасть на французов с тыла, в то время как они будут атаковать высоты. Сражение началось 7 марта в 9 часов утра. Тотчас после полудня французы прошли через ущелье и, овладев восточными отрогами, выстроились на возвышенности параллельно врагу. Победа французов уже казалась обеспеченной, как вдруг русские военачальники получили от Блюхера приказ отойти к Лаону. Вследствие дурного состояния дорог французам не удалось окружить противника. Русские, хотя и преследуемые на протяжении трех миль, отступали в порядке с позиции на позицию. Этот день обошелся им в 5000 человек убитыми и ранеными; потери французов были почти столь же велики.

Военный опыт Наполеона подсказал ему, что у Краонна сражалась лишь часть союзной армии. Поэтому он полагал, что упорная оборона этой позиции имела целью замаскировать либо отступление Блюхера к Авену, либо новое движение фельдмаршала на Париж через Лаон, Ла-Фэр и правый берег Уазы. Уже оставление без боя линии Эна навело Наполеона на мысль, что Блюхер старается ускользнуть от него. В обоих случаях — как в случае отступления к северу, так и в случае движения на Париж — можно было предположить, что Блюхер использует Лаон скорее как сборный пункт для различных частей армии, чем как оборонительную позицию, и займет его одними только арьергардными отрядами. Император уже не надеялся, как неделю назад, “уничтожить силезскую (прусскую) армию”. Огромные потери, понесенные французами в сражении при Краонне, где они имели дело лишь с частью союзных войск, доказывали с полной очевидностью, что со всей этой армией, да еще отдохнувшей и усиленной, нелегко будет справиться. Но если бы императору удалось овладеть Лаоном, нанести неприятельскому арьергарду новое поражение и отбросить Блюхера к его операционной базе, это было бы вполне удовлетворительным результатом, потому что этим был бы спасен Париж, пруссаки — принуждены к отступлению, а союзникам был бы внушен страх. Затем Наполеон, искусно маневрируя, присоединил бы к своим войскам гарнизоны северо-восточных крепостей и обрушился бы на правый фланг главной неприятельской армии, в то время как Ожеро атаковал бы ее с левого фланга, через Бург и Везуль.

9 марта Наполеон стоял перед Лаоном; но здесь, в этой сильной позиции, его ждал не арьергард, а вся армия Блюхера, увеличившаяся благодаря присоединению корпусов Бюлова и Винценгероде до 80000 человек. Притом большая часть этих войск была сосредоточена к северу и востоку от города, так что гора скрывала их от Наполеона. Он упрямо оставался при своем первоначальном предположении и произвел несколько атак, которые были отбиты. Неприятель, введенный в заблуждение малочисленностью атакующих французов и опасаясь в каком-нибудь другом пункте подвергнуться нападению более значительных сил, весь день держался оборонительного образа действий. Ночью прусская колонна Иорка и Клейста внезапно напала на изолированный и расположившийся на бивуаках корпус Мармона, привела его в величайшее замешательство и с боем гнала до ущелья Фестьё. Мармон потерял 3000 человек и всю свою артиллерию. На следующий день император, у которого не осталось и 25000 человек, повел дело с такой решительностью, что мог беспрепятственно отступить к Суассону.


Вторичный переход Наполеона в наступление; Арси-сюр-Об.

Французские войска всюду были оттеснены. Удино, разбитый у Бар-сюр-Об вследствие неудачной диспозиции, соединился у Труа с Макдональдом и Жераром; оттуда они отступили к Ножану, затем — к Провену. Ожеро отступал к Лиону, Мезон — к Лиллю. Сульт оставил без защиты Бордо, который горсть заговорщиков-роялистов в скором времени сдала англичанам. Надо было быть Наполеоном, чтобы при таких условиях не впасть в полное уныние.

11 марта, после полудня, император снова вступил в Суассон; 12-го он пополнил свою армию подкреплениями, прибывшими из Парижа; 13-го двинулся к Реймсу, где уничтожил русско-прусский отряд, состоявший под командой Сен-При.

Взятие Реймса имело большое стратегическое значение, так как, овладев этим городом, Наполеон тем самым занял позицию на коммуникационной линии обеих неприятельских армий; но этот успех имел и огромное моральное значение: он смутил и привел в ужас союзников. Блюхер, решившийся наконец пуститься в погоню за Наполеоном и форсировать переход через Эн, отозвал назад свои войска, уже выступившие в путь, и сосредоточил их под Лаоном. Шварценберг приостановил свое наступление против Макдональда. Армия Наполеона, которую союзники считали уже не существующей, с быстротой молнии сокрушила корпус Сен-При и грозила русско-австрийскому флангу. Можно было подумать, что Франция непрерывно рождает новые батальоны или что гренадеры и драгуны чудом воскресают и возвращаются на поле брани.

Теперь первоначальный план Наполеона — двинуться к северо-восточным крепостям — снова оказывался осуществимым при условии внесения в него некоторых поправок. Главная русско-австрийская армия находилась так близко от Парижа, что было опасно предоставить Макдональду одному бороться с этими полчищами до тех пор, пока Наполеон успеет усилить свои войска гарнизонами крепостей. Поэтому возник план застигнуть Шварценберга врасплох во время его передвижений, разбить поодиночке один или два его корпуса и, пользуясь отступлением русско-австрийской армии, броситься в Лотарингию. Уже утром 14 марта, т. е. меньше чем через восемь часов по своем вступлении в Реймс, Наполеон твердо решил идти против Шварценберга; но еще до 17-го он колебался в выборе места нападения: идти ли к Провену или же к Mo, соединиться там с корпусом Макдональда и атаковать врага в лоб или же идти через Фэр-Шампенуаз и Арси-сюр-Об к Мори или Труа, чтобы напасть на русско-австрийскую армию с фланга или тыла? Первый план представлялся ему “более надежным”, но он выбрал второй, как “более смелый”.

Но неприятельская армия не стала ждать Наполеона: 19-го, когда французская колонна из Фэр-Шампенуаз подошла к Булажу, русско-австрийская армия начала попятное движение к Труа и Бар-сюр-Об. Таким образом, первая часть крупной операции, задуманной Наполеоном, не совсем удалась, потому что неприятель отступил еще быстрее, чем французы атаковали его. Но в самой существенной своей части план от этого не пострадал. Если движение к реке Об, представлявшее собой лишь подготовительный маневр, оказалось недостаточно замаскированным и быстрым, чтобы сделать возможной фланговую или тыловую атаку, то посредством этого движения Наполеон по крайней мере обезопасил Париж, соединился с Макдональдом, заставил Шварценберга отступить и внушил опасение Блюхеру. Имелись все основания думать, что теперь Наполеон сможет осуществить начинание, неделей раньше казавшееся невыполнимым, а именно: дойти до северо-восточных крепостей и оттуда зайти в тыл главной неприятельской армии. Даже тревога, проявленная Шварценбергом — и та казалась хорошим предзнаменованием, несмотря на то, что она спасла русско-австрийскую армию от частичного поражения. Если приближение горсти людей, маневрирующих на его фланге, привело союзного главнокомандующего в такое волнение, то каков будет его испуг, когда Наполеон, усилив свои войска гарнизонами крепостей и присоединив к ним корпуса Макдональда и Удино, Мармона и Мортье, располагая 90000 человек, атакует его с тыла, при поддержке Лотарингии, Аргоннской области и Бургундии, где неминуемо вспыхнет восстание?

Наполеон решил не тревожить отступающего неприятеля и двинуться прямо к своим крепостям через Витри, идя до Арси по берегам реки Об. 20 марта, около полудня, Наполеон с кавалерией Себастиани и двумя небольшими дивизиями Нея прибыл в Арси (на левом берегу), и здесь-то его внезапно атаковал авангард австрийской армии.

Шварценбергу надоело без конца отступать, и он, самовольно и вопреки всякому предвидению, решил прервать свое попятное движение и дать бой. Слабые эскадроны Себастиани, опрокинутые и захлестнутые потоком неприятельской конницы, были охвачены паникой и в беспорядке поскакали к Арсийскому мосту. Император со шпагой в руке стрелой промчался среди отступавших, опередил их у самого моста и здесь, обернувшись к ним лицом, крикнул громовым голосом: “Кто из вас перейдет мост раньше меня?” Беглецы остановились, и Наполеон снова повел их в атаку на австрийцев и русских. Вскоре на правом берегу реки Об показалась старая гвардия. Ветераны Фриана и новобранцы Нея до ночи, не уступая ни пяди, выдерживали все атаки масс неприятеля.

На следующий день с прибытием части небольшой императорской армии силы Наполеона достигли 28000 ружей и сабель, но он занимал невыгодную позицию, имея в тылу реку, а перед собой — 100-тысячное неприятельское войско. Однако Шварценберг колебался, напасть ли на Наполеона, и решился на атаку лишь после полудня, когда увидел, что французы начинают спокойно отступать. На войне более, чем где-либо, потеря времени — вещь непоправимая. Русско-австрийская армия быстро двинулась на врага, но было уже поздно: когда она подошла к Арси-сюр-Об, больше двух третей французского войска уже достигло правого берега реки. Отступление бесстрашно прикрывали 6000 ветеранов испанской войны генерала Леваля, укрепившихся в городе. Они покинули свой пост лишь с наступлением ночи и, отступая, взорвали главный Арсийский мост.

20 марта Шварценберг не смог сокрушить французскую армию; 21-го он дал ей перейти реку на глазах своих войск, не двигавшихся с места, на расстоянии пушечного выстрела от своих орудий, упорно безмолвствовавших. По своей нераспорядительности и медлительности он дважды в продолжение тридцати часов упустил случай одержать решающую победу. Имея дело с таким противником, как бы велики ни были его силы, мог ли Наполеон бояться поражения?


Движение союзников к Парижу; двукратный бой у Фэр-Шампенуаз.

После сражения у Арси-сюр-Об союзники целых два дня не были осведомлены о направлении, в котором двинулся Наполеон. Лишь 23 февраля после полудня они узнали, что он перешел Марну и идет к Сен-Дизье и Жуанвилю с целью ударить в тыл их главной армии. Получив это известие, Шварценберг созвал военный совет. Предложение, прежде всего высказанное на этом совете, доказывает, что некоторые генералы союзной армии совершенно растерялись. В основном они говорили следующее: “Наполеон уже стоит на нашей операционной линии; он опередил нас двумя днями и угрожает Шомону. Следовательно, мы должны обезопасить наши сообщения с Швейцарией посредством параллельного форсированного марша на Вандёвр, Бар-сюр-Сен и Шатильон. Оттуда нам следует двинуться либо к Лангру, либо к Дижону и Везулю”. Эта операция представила бы собой не что иное, как отступление, притом отступление крайне пагубное с моральной и чрезвычайно опасное с военной точки зрения. По единодушному отзыву немецких, английских и русских историков оно повлекло бы за собой самые тяжкие последствия. Если бы союзная армия отступила до Рейна и даже за Рейн, как предполагалось, по словам Дибича, то потеряны были бы плоды десяти сражений и двухмесячной кампании, австрийскую армию охватила бы деморализация, русско-прусской армией, которая одна осталась бы на французской территории, овладел бы ужас, обозы и магазины были бы разграблены, артиллерийские парки достались бы врагу, войска были бы преследуемы и разъединяемы войском Наполеона; тревожимая вдобавок вооруженными крестьянами союзная армия пришла бы в полное расстройство и испытала бы все ужасы панического бегства.

Однако большинство членов совета отдало себе отчет в больших опасностях такого отступления, бросающихся нам в глаза даже теперь, через целых сто лет. На обсуждение был поставлен другой план кампании, подсказанный приближением через Шалон силезской (русско-прусской) армии. Речь шла о том, чтобы совершенно отказаться от коммуникационных линий в Швейцарию и открыть себе новые — в Голландию, через Шалон, Реймс и Монс. Для этого нужно было только соединиться с армией Блюхера, после чего обе армии дружно двинулись бы против Наполеона и дали бы ему сражение между Витри и Мецом. После кратких прений совет принял этот план, который хотя и был для союзников много выгоднее первого, но как нельзя лучше соответствовал и замыслам и предположениям Наполеона. Его превосходный маневр удался; союзники попались на удочку; они последуют за Наполеоном под выстрелы крепостных орудий. И теперь, как и в предыдущие кампании, увенчанные такими великими победами, войну направлял Наполеон, заставляя противников исполнять его волю и, так сказать, предписывая неприятельским армиям, куда им нужно идти.

К несчастью, случайное происшествие открыло союзникам глаза. Казаки, поймав курьера из Парижа, нашли у него пакет с депешами, адресованными Наполеону. Это были конфиденциальные сообщения высших сановников Империи, изображавшие положение дел в самом мрачном свете и внушавшие полное уныние. В них говорилось, что казначейство, арсеналы и склады пусты, что народ разорен, что среди населения Парижа царит величайшее недовольство и тревога. В одном из этих писем, подписанном, как говорят, герцогом Ровиго, сообщалось, что в Париже имеется группа влиятельных лиц, которая не скрывает своей вражды к императору и может стать чрезвычайно опасной в случае, если неприятель приблизится к столице.

Такие же сведения император Александр получал уже раньше от роялистских эмиссаров, как, например, барона Витроля, но он им не верил. Теперь, когда они подтверждались более достоверными свидетельствами, с ними можно было считаться. Царь целую ночь обдумывал новый план, состоявший в том, чтобы решительно двинуться на Париж, игнорируя армию Наполеона; на утро 24 марта, окончательно решившись, он убедил Шварценберга принять этот план. Было решено, что главная союзная армия и армия Блюхера завтра же начнут параллельное движение к Парижу, тогда как генерал Винценгероде с конницей в 10000 человек, орудиями и небольшим отрядом пехоты последует за Наполеоном в направлении к Сен-Дизье, всеми возможными способами внушая ему мысль, что его преследует вся союзная армия.

Утром 25 марта русско-австрийский авангард наткнулся близ Фэр-Шампенуаз на небольшие отряды Мармона и Мортье, которые, выполняя приказ Наполеона, шли с Эна к Марне на соединение с императорской армией. Атакованные вражескими полчищами эти отряды, насчитывавшие в общей сложности 16000 человек, пришли в полное расстройство. Обоим маршалам удалось собрать их позади Фэр-Шампенуаз. Мармон не имел никаких сведений о положении Наполеона. По соглашению с Мортье он благоразумно решил отступить к Парижу.

В этот самый день, пока авангард Шварценберга теснил Мармона, к северу от Фэр-Шампенуаз происходило и другое сражение — между авангардом Блюхера и дивизиями Пакто и Амэ, пытавшимися соединиться с императорской армией. Эти две дивизии, состоявшие из 3300 солдат национальной гвардии, 800 рекрутов и 200 солдат 54-го линейного полка, в общем 4300 ружей, построившись в шесть каре, сначала отразили атаки неприятельской конницы. Но так как к неприятелю беспрерывно подходили на подмогу все новые и новые батальоны, то французы под градом картечи, в страшном кольце неприятельской конницы, начали отступать к Фэр-Шампенуаз. Теперь приходилось уже не только отражать атаки этой конницы, но и пробиваться сквозь ее толщу. Так шли национальные гвардейцы в продолжение пяти часов под градом пуль, каждые четверть часа атакуемые конницей. Неподалеку от Фэр-Шампенуаз они очутились лицом к лицу с русской и прусской конной гвардией. Пробиться к Фэр-Шампенуаз оказалось невозможным. Пакто решил энергичным усилием высвободить свой правый фланг и добраться до Сен-Гондских болот.

К этому времени французы потеряли уже более трети своего войска и составляли только четыре каре, так как из первоначальных шести каре три настолько поредели, что должны были слиться в одно. Они храбро двинулись в указанном им новом направлении. Им снова пришлось пробиваться сквозь стену русских и прусских всадников. Шесть километров прошли они в этом вихре атакующей их конницы. Враг прерывал свои атаки лишь для того, чтобы давать возможность своим батареям осыпать картечью бесстрашные батальоны. После каждого залпа пехотинцы смыкали ряды, принимали русскую конницу на свои штыки, искривленные бесчисленными ударами, и, отразив атаку, снова некоторое время двигались вперед. Только одно каре, расстроенное орудийным огнем, было опрокинуто, но солдаты продолжали защищаться и были почти все перебиты. Остальные три каре уже подходили к болотам, когда генерал Депрерадович, с одним кирасирским полком и частью резервных батарей без труда обогнавший их поблизости от Банна, вдруг преградил им путь огнем 48 орудий. Залпы открыли просветы в живой стене французов; конница ворвалась в эти бреши и принялась рубить разъединенных солдат, которые защищались один на один, стараясь пробиться к ближайшим болотам.

Из этих 4300 человек, которые прошли семь миль, отбиваясь сначала от 5000, потом 10000, потом 20000 всадников, поддерживаемых сильной артиллерией, 500 удалось добраться до болот; 1500, в большинстве раненые, сдались после отчаянного сопротивления, и больше 2000 легли на поле битвы. История войн эпохи Революции и Империи не представляет ни одного эпизода, более необычайного, ни одной страницы, более героической, чем это сражение. В эту изумительную французскую кампанию бесстрашие солдат не уступало гениальности их вождя.


III. Отречение


Регентство и оборона Парижа.

Со времени отъезда Наполеона в действующую армию бразды правления номинально находились в руках императрицы, на основании рескрипта 23 января облеченной правами регентства, а фактически — в руках короля Жозефа, объявленного наместником императора, а также великого канцлера, данного в советники Марии-Луизе, и министров внутренних дел, военного и полиции. Однако, как ни был император поглощен неотложными делами по управлению армией, редкий день он не писал Жозефу, Кларку, Монталиве, Ровиго по всевозможным военным, административным и политическим вопросам. Но находясь вдали от Парижа и будучи недостаточно осведомлен донесениями министров, иногда чересчур оптимистическими, но чаще не в меру тревожными, император мог давать только общие указания и советы, а не точные формальные приказания. Результатом было то, что с Наполеоном не считались, его мало слушались и его распоряжения, исключая тех, которые касались посылки в императорскую армию подкреплений и военных припасов, выполнялись плохо. О его инструкциях спорили, их обходили или откладывали в долгий ящик. В годы славы слепо полагались на гений и счастье императора и, не рассуждая, выполняли его приказы. Неудачи умалили это доверие; приближенные Наполеона более не повиновались ему, а в то же время, отвыкнув мыслить и действовать самостоятельно, они не знали, что им делать.

Вот почему 28 марта, когда неприятель очутился в двух переходах от Парижа, еще не было приступлено к рытью окопов; две трети национальной гвардии не были ни вооружены, ни даже сформированы, гарнизон состоял всего-навсего из 13000 запасных, в артиллерии не хватало лошадей, население было запугано неумными статьями официозных газет, под предлогом возбуждения патриотизма усиливавших страх; наконец, заговорщики, немногочисленные, но умелые, были начеку, ожидая только подходящей минуты.

В совете регентства Жозеф прочитал письмо императора от 16 марта, гласившее, что, если Парижу будет угрожать серьезная опасность, императрица, римский король, высшие сановники, министры, высшие чины Сената и двора должны уехать из столицы в направлении к Луаре. Эти распоряжения таили в себе серьезную опасность, которую Жозеф еще усугубил тем, что выполнил их только наполовину. Он распорядился, чтобы императрица и римский король на следующий день утром, 29 марта, выехали с Камбасересом; остальные же лица, указанные в письме императора, должны были остаться в Париже, пока каждый из них в отдельности не получит от Жозефа приказания выехать. Между тем нетрудно было предвидеть, что смятение и тревога, неизбежные в случае штурма, сильно затруднят рассылку этих приказов и что каждый, кому это будет на руку, легко сможет уклониться от выполнения такого приказа. Таким образом, отсрочив выезд главных сановников и высших чинов Сената, в частности Талейрана, Жозеф открыл полный простор для всяческих интриг.


Бои под Парижем и капитуляция.

Утром 30 марта союзная армия в 110000 человек двумя мощными колоннами, направившимися через Бонди и Бурже, подошла к Парижу. Небольшие отряды Мармона и Мортье, прибывшие накануне вечером, увеличили оборонительные силы города до 42000 человек, включая сюда национальную гвардию, канониров-инвалидов и воспитанников Политехнической и Альфорской школ. Жозеф счел нужным оставить за собой командование, хотя и предоставил обоим маршалам полную свободу в отношении выбора позиций. Мармон расположил свой отряд поперек возвышенности Роменвиль, Мортье расставил свой на Шомонских холмах, у Ла-Виллетт и Ла-Шапель. Конница Беллтара и Орнано прикрывала левый фланг до Сены. Монмартрскую возвышенность, где находился король Жозеф, занимала национальная гвардия. В полдень Мармон, еще только один подвергшийся серьезной атаке, держался на своих позициях, имея явный перевес над неприятелем. Положение дел было удовлетворительно, как вдруг Жозеф, напуганный резким ультиматумом царя, прислал обоим маршалам “разрешение” вступить в переговоры с русским императором и отойти к Луаре. Сам он тотчас выехал по направлению к Рамбулье, через Рульскую заставу и Булонский лес.

Мармон считал себя в силах продлить сопротивление до ночи; он положил записку Жозефа в карман и продолжал отбиваться с величайшей энергией. Лишь в 4 часа, когда ему пришлось значительно податься назад и к тому же возникла опасность, что его обойдут с обоих флангов, он скрепя сердце решился отправить парламентеров. Тем временем Мортье, оттесненный с одной позиции на другую, сосредоточил свои войска у заставы Сен-Дени, а Монсей с национальной гвардией и канонирами-инвалидами доблестно защищал заставу Клиши. Но скоро огонь в силу негласного перемирия прекратился. Регулярные войска начали очищать Париж, уходя по дороге на Фонтенебло. Капитуляция, условия которой были выработаны к 6 часам вечера, была подписана в 2 часа ночи.

Бои под Парижем, имевшие такие важные политические последствия, с военной точки зрения представляют собой незначительный эпизод. Это был лишь ряд разрозненных стычек, причем нападение велось без общего плана, а оборона не направлялась единой волей. Не следует, однако, забывать, что по числу введенных в бой сил и по потерям с обеих сторон (9000 убитыми и ранеными у союзников, 9000 — у французов) сражение под Парижем было крупнейшим и наиболее кровопролитным за всю эту кампанию. К несчастью, Наполеон не предводительствовал здесь.


Движение императора по направлению к Парижу.

Наполеон, действовавший за Марной, уничтожил у Сен-Дизье корпус Винценгероде, но лишь 27 марта узнал о том, что союзники пошли к Парижу.

С самого начала кампании в уме Наполеона боролись два противоположных плана, причем побеждал то один, то другой: защищать Париж или оставить его на произвол судьбы. Он говорил: “Если неприятель дойдет до Парижа — конец Империи”; он писал: “Никогда Париж не будет занят, пока я жив”. Но вместе с тем он неоднократно давал точные указания о выезде императрицы и правительства, и когда 21 марта возобновилось его движение к Марне, Наполеон знал, что это движение равно может и выручить Париж, и отдать его в руки врага. Наполеон решился пожертвовать своей столицей, но в глубине души все же надеялся, что в конце концов ему не придется принести такую опасную для него жертву. Но роковой час пробил неожиданно. Тогда Наполеоном снова овладели сомнения. Идти ли форсированным маршем назад к Парижу? Поспеет ли он еще вовремя? Не овладеют ли к тому времени Парижем союзники, опередившие его на три дня? Или лучше оставить попечение о Париже, как русский царь пренебрег Москвой, и продолжать начатое движение? Союзники очистили всю территорию от Ионны до Марны и от Сены до Мёрты. Наполеон мог теперь в течение двух недель свободно маневрировать, разбивать отступающие колонны, захватывать обозы и склады, вернуть занятые врагом города, усилить армию крепостными гарнизонами, объявить поголовное ополчение. В Лотарингии, Шампани, Эльзасе и Бургундии 30000 крестьян, вооруженных охотничьими ружьями, вилами и косами, взывали о мести и готовы были претворить в жизнь ту “императорскую Вандею”, вернее сказать — национальную Вандею, возможность которой наводила смертельный ужас на неприятеля.

Все заставляет думать, что если бы Наполеон принял свое решение, не считаясь с посторонними влияниями, то он остался бы на Марне. Но он уступил тревоге, унынию и недовольству, царившим в его штабе. Если солдаты и громадное большинство офицеров и теперь еще были готовы на всякие жертвы, то маршалам и генералам, за немногими исключениями, надоело сражаться. Они понимали, что начать военные операции в Лотарингии значит до бесконечности затянуть войну.

Утром 28 марта войска двинулись к Парижу. До Вильнёв-сюр-Ионн император подвигался вместе с войском, но здесь, снедаемый нетерпением, он бросил свою небольшую свиту и ускакал на почтовых лошадях с Коленкуром, Друо, Лефевром, Флаго и Гурго.

В ночь с 30 на 31 марта Наполеон, пока на станции Кур-де-Франс меняли лошадей, ходил взад и вперед по дороге, как вдруг появился кавалерийский отряд, начальник которого, Беллиар, отправился приготовить квартиры для армии, очищавшей Париж в силу капитуляции. Он рассказал Наполеону о событиях этого дня. В первую минуту, обезумев от бешенства, император решил, невзирая ни на что, ехать в Париж, созвать туда войска, вооружить народ и разорвать договор о капитуляции; но затем он понял, что это — лишь героическая мечта. Он уехал в Фонтенебло, предварительно послав в Париж герцога Виченцского с полномочиями “выработать и заключить мир”.


Вступление союзников в Париж; учреждение временного правительства.

31 марта около 9 часов утра в Париже начал распространяться слух, что подписана капитуляция и что русский император, очень хорошо приняв членов муниципального совета, обещал им полную неприкосновенность личности и имущества населения, заявив, что берет Париж под свое покровительство. Сквозь пристрастные преувеличения современных мемуаров легко распознать истинные чувства большинства парижан. То не было ни ликование, неприлично выставлявшееся напоказ роялистами, ни глухой гнев, терзавший сердца некоторых патриотов; то было чувство успокоения — успокаивались и умы и нервы. В последние два месяца непрестанные сообщения о грабежах, насилиях над женщинами, убийствах, поджогах, всевозможных ужасах возбуждали небывалую тревогу. И вдруг, в одно мгновение, мучительный страх рассеялся. Правда, вместе с тем рассеялась и шаткая надежда на победу; но восстановление безопасности сильно превышало горечь обманутых надежд и скорбь унижения. Впрочем, люди особенно и не предавались размышлениям: все рады были перевести дух.

Сторонники Бурбонов — те, разумеется, готовили победоносному врагу триумфальный въезд. Им был дан совет организовать роялистскую манифестацию, чтобы этим путем повлиять на решение союзных монархов. Поэтому с раннего утра наиболее предприимчивые из них, украсившись королевскими цветами, сновали по бульварам, крича “Да здравствует король!” и предлагая всем прохожим белые кокарды и повязки. От площади Согласия до улицы Ришелье манифестанты завербовали немногих, а дальше их встречали ропотом, угрозами и побоями. Тем временем союзники вступили в Париж. Оказалось, что они приготовили роялистам приятнейший сюрприз: все солдаты были в белых нарукавных повязках. Дело в том, что в день сражения при Ла-Ротьер (1 февраля) английский офицер, по слухам, был ранен казаком, и во избежание путаницы, могущей произойти от великого множества разнообразных мундиров, приказано было всем офицерам и солдатам союзных войск надеть белые повязки на левую руку. Таким образом, к пяти- или шестистам белых кокард роялистов сразу прибавилось сто тысяч белых повязок.

Это случайное обстоятельство имело важные последствия. Когда толпа, привлеченная любопытством на бульвары, увидела первые ряды солдат союзной армии с белыми повязками на рукавах, ропот против белых кокард, столь громкий утром, сразу затих. Многие, раньше отвергавшие роялистские эмблемы, теперь по собственному почину прицепляли их, одни — думая тем обеспечить себя против насилий со стороны казаков, другие — как эмблему мира. Один русский историк отметил, что белая повязка на мундирах солдат хотя и была лишена всякого политического значения, все же оказала услугу партии Бурбонов, породив двойное недоразумение: при виде этой эмблемы парижане решили, что Европа подняла оружие в защиту Бурбонов и тогда они, вопреки своим убеждениям, из страха или из желания угодить победителям, накололи белые кокарды, тем самым внушив союзникам мысль, что среди парижан много роялистов. Так обе стороны ввели одна другую в заблуждение.

После смотра союзных войск на Елисейских полях, во время которого несколько аристократов (в том числе маркиз Мобрейль, привязавший к хвосту своей лошади крест Почетного легиона) пытались сбросить с Вандомской колонны Великой армии статую Наполеона, монархи и дипломаты собрались у Талейрана. Справа от прусского короля и Шварценберга сидели Дальберг, Нессельроде, Поццо ди Борго и Лихтенштейн, слева — князь Беневентский; Александр I расхаживал взад и вперед. Остановившись, он сказал, что представляется выбор между тремя возможностями: либо заключить мир с Наполеоном, приняв все надлежащие предосторожности, либо назначить регентшей императрицу Марию-Луизу, либо призвать Бурбонов. Талейран без труда убедил присутствующих, уже заранее к тому подготовленных, что мир с Наполеоном не даст никаких гарантий. “Не менее опасно для спокойствия Европы, — продолжал он, — будет и регентство, так как под именем Марии-Луизы царствовать будет император”. В заключение он сказал, что все будет случайным выходом из положения, исключая восстановление Бурбонов, которые “олицетворяют определенный принцип”. Это удачное выражение не могло не подействовать на царя. Однако Александр возразил, что он не желает насиловать волю Франции, которая, как ему кажется, не расположена к Бурбонам. Он напомнил, что, исключая нескольких старых эмигрантов, он всюду в провинции замечал вражду против реставрации. Переворот в Бордо, белые кокарды на Итальянском бульваре, ходатайства, поданные ему прекрасными парижанками на площади Согласия, — все это вытеснялось из представления Александра воспоминанием о солдатах национальной гвардии, падавших при Фэр-Шампенуаз под градом ядер с кличем “Да здравствует император!”. Эта героическая сцена произвела на него глубокое впечатление. Он рассказал о ней присутствующим. Тут Талейран решил, что пора вызвать подкрепление. В залу вошли де Прадт и барон Луи; на вопрос царя они заявили, что Франция проникнута роялизмом, но что неопределенность положения доныне мешала народу изъявить свою волю. Александр дал убедить себя.

Итак, решено было произвести государственный переворот. Оставалось только изыскать способ его осуществления. Но Талейран уже позаботился об этом. Он доложил монархам, что Сенат, в котором он пользуется значительным влиянием, готов объявить Наполеона низложенным при условии, чтобы сенаторам было дано ручательство, что император никогда не вернется на престол. Талейран знал меру доблести сенаторов; он знал, что без письменных гарантий они не решатся на этот опасный шаг. “Раз дело обстоит так, — сказал Александр, — я заявляю, что более не стану вести переговоров с Наполеоном”.

Тотчас была составлена декларация, гласившая, что союзные монархи отказываются вести переговоры с Наполеоном или с кем-либо из членов его семьи, и предлагавшая Сенату наметить временное правительство, которое могло бы выработать новую конституцию. Эта декларация, бывшая всецело созданием Талейрана, не только избавляла Сенат от всякого страха, но и предписывала Сенату его дальнейшее поведение. Это было обязательство и вместе с тем приказ. Заверение, что условия мира будут мягкими, если Франция изберет себе “разумное правительство” (благозвучное выражение вместо слова “Бурбоны”), приглашало граждан, даже наиболее враждебных этому “разумному правительству”, принять его из патриотического самоотречения, как выкуп за Францию. Чтобы пощадить самолюбие французов, в декларацию вставили лживое утверждение, будто “государи считают своим долгом исполнить волю нации”; чтобы успокоить либералов относительно возможности мести со стороны представителей старого порядка, в нее включили обязательство: “Государи гарантируют ту конституцию, какую выработает себе французский народ”.

Вечером 31 марта Талейран частью пригласил к себе, частью опросил через доверенное лицо наиболее влиятельных членов Сената. Прежде чем созвать в качестве “помощника великого электора” это высокое собрание на следующий день, он хотел убедиться в его полной покорности. Необходимо было устроить так, чтобы в заседании не обнаружилось ни колебаний, ни разногласий, чтобы соглашение было достигнуто, если можно так выразиться, без слов. В это же вечер Талейран наметил будущих членов временного правительства, рассчитывая, что Сенат изберет этих лиц и его вместе с ними. На следующий день собрался Сенат. Он насчитывал 140 членов, из коих в Париже находилось около 90. На заседание явились по незаконному приглашению принца Беневентского (Талейрана) 64 члена, в том числе два маршала Империи — Серюрье и герцог Вальми. Талейран произнес или, вернее, прочитал короткую речь — непревзойденный образчик витиеватой путаницы и общих мест. Самый предмет обсуждения был в ней едва намечен; впрочем, для того чтобы осведомить и убедить сенаторов, не требовалось ни пояснений, ни красноречия; они уже все знали и заранее приняли решение. Сенат без прений постановил, что должно быть организовано временное правительство для управления страной и для выработки проекта конституции. На другой день Сенат, по наущению Талейрана, вотировал декрет о низложении Наполеона. Палата— или, вернее, 79 депутатов, созванных временным правительством, — также объявила Наполеона лишенным престола.


Отречение.

В Париже было установлено временное правительство, в Блуа функционировало регентство, в трех четвертях Франции народ признавал императорскую власть, а в Фонтенебло Наполеон собрал 60000 штыков, чтобы вооруженной силой уничтожить сенатские постановления.

Несмотря на свой громадный численный перевес, союзники не торопились идти на льва в его логове. Царь, ставший вершителем судеб Франции, был упоен триумфом. Он достиг своей цели — он во главе своей гвардии вступил в Париж. Он достославно кончил отечественную войну. Он колебался теперь, проливать ли ему в дальнейшем кровь своих солдат в войне чисто политической и за дело, к которому до тех пор он был равнодушен; возможно, что он уже и вовсе не был склонен жертвовать ими для этих целей. Несмотря на происки временного правительства Александр дважды принял Коленкура. Категорически отвергая предложение Коленкура вступить в переговоры с Наполеоном, он, однако, намекал на возможность учреждения регентства. Прощаясь с Коленкуром, царь советовал ему привезти отречение Наполеона, и тогда, сказал он, “можно будет поговорить о регентстве”.

Эти слова были слишком неопределенны, чтобы заставить Наполеона подписать отречение. Тщетно Коленкур умолял его: Наполеон резко отвергал советы и просьбы. Он твердо решил еще раз попытать счастье в бою. Его горячее обращение к войскам по окончании смотра, произведенного им 3 апреля во дворе Белого Коня, воодушевило солдат, которые, пылая местью, поклялись лечь костьми под развалинами Парижа.

Маршалам такое желание было чуждо. Слух о том, что император отказывается отречься в пользу своего сына, проник в штабы и вызвал здесь крайнее недовольство. 4 апреля после парада Ней, Лефевр, Макдональд, Монсей и Удино последовали за императором в его кабинет, где уже находились Бертье, Бассано, Коленкур и Бертран. Ней, выступив от имени своих товарищей, заявил Наполеону, что он должен отречься от престола. Наполеон, сохраняя хладнокровие, изложил свой план кампании и пытался убедить маршалов. Спор становился все более оживленным. Ней вспылил и грубо заявил, что армия не пойдет на Париж, что она “послушается только своих генералов”. Гренадеры заняли дворец. Наполеон знал, что ему стоит только дать приказание дежурному офицеру— и маршалы, дерзнувшие угрожать ему, будут немедленно арестованы. Но поведение его старых соратников еще больше огорчило, чем разгневало императора; его сердце преисполнилось горечи. Он сухо отпустил маршалов и, оставшись один с Коленкуром, написал заявление об условном своем отречении в пользу Наполеона II, под регентством Марии-Луизы.

Наполеон поручил Коленкуру, Нею и Макдональду отвезти этот акт русскому царю и добиться провозглашения регентства; в Эссоне к ним в качестве четвертого уполномоченного должен был присоединиться Мармон, герцог Рагузский. Но Мармон поступил хуже, чем другие маршалы. Соблазнившись посулами роялистских эмиссаров, он письменно обязался доставить свой корпус в линию австрийских позиций; он отдал все нужные распоряжения для того, чтобы этот переход был произведен ночью, когда несчастные солдаты, жертвы этой измены, ни о чем не могли бы догадаться до окружения неприятелем. Когда император назначил Мармона уполномоченным, последний, перед тем как уехать в Париж, приказал дивизионным командирам своего войска приостановить движение и не трогаться с места до его возвращения из Парижа. Однако, считая себя слишком скомпрометированным, чтобы предстать перед царем, он отказался сопровождать Коленкура и двух маршалов на аудиенцию, которая была им дана в ночь с 4 на 5 апреля.

Ней, Коленкур и Макдональд горячо ходатайствовали об учреждении регентства. Царь колебался. Он отложил ответ на завтра. 5 апреля, когда трое уполномоченных снова вошли в кабинет, царь сказал им: “Господа, прося меня о регентстве, вы ссылаетесь на непоколебимую преданность войск императору, так вот: авангард Наполеона только что перешел на нашу сторону. В эту минуту — он уже на наших позициях”.

Дело в том, что генералы 6-го корпуса, устрашенные мыслью, что им доверена такая тайна, самочинно произвели предположенное движение и в отсутствие герцога Рагузского осуществили намеченное им предательство. “Я отдал бы руку, чтобы этого не случилось”, — сказал Мармон. — “Руку! — сурово отвечал ему Макдональд, — скажите: голову, и это будет только справедливо”. Мысль о регентстве была оставлена. Наполеон, все еще желавший решить спор оружием, выражал желание уйти за Луару. Целые сутки боролся он с противодействием окружающих; наконец днем 6 апреля он написал акт отречения: “Ввиду заявления союзных держав, что император Наполеон является единственным препятствием к восстановлению мира в Европе, император Наполеон, верный своей присяге, заявляет, что он отказывается за себя и своих наследников от престолов Франции и Италии, ибо нет личной жертвы, не исключая даже жертвы собственной жизнью, которую он не был бы готов принести во имя блага Франции”.

В тот же день Сенат провозгласил королем Людовика XVIII. Казалось, только герцог Бассано, несколько адъютантов и кое-кто из генералов знали о том, что Наполеон еще жив. Почти все генералы и высшие сановники Империи наперебой спешили публично выразить свое восхищение мероприятиями временного правительства и заявить о своей преданности королю. Наполеон оставался почти один в своем опустевшем дворце в Фонтенебло. В ночь с 12 на 13 апреля он сделал попытку отравиться; но яд, который он носил при себе со времени отступления из Москвы, потерял силу. Он решил жить и подписал так называемый Фонтенеблоский договор, признававший за ним суверенные права над островом Эльбой. Цезарю подарили державу Санчо Пансы!

В полдень 20 апреля во дворе Белого Коня Наполеон простился со своей старой гвардией. Ветераны уже не кричали “Да здравствует император!”, но их искаженные болью лица, глаза, полные слез, и угрюмое молчание, прерванное всхлипываниями в ту минуту, когда он обнял побежденное знамя, выразили всю любовь, всю скорбь, весь гнев армии.

ГЛАВА XII. ПЕРВАЯ РЕСТАВРАЦИЯ И ВОЗВРАЩЕНИЕ НАПОЛЕОНА С ОСТРОВА ЭЛЬБЫ. 1814—1815


I. Восшествие на престол Людовика XVIII


Сент-Уанский манифест.

Талейран, заявивший, что только Бурбоны олицетворяют определенный принцип, относился к ним, однако, с некоторым недоверием. Поэтому он счел нужным заручиться известными гарантиями. Акт, проведенный им в Сенате 6 апреля и постановлявший, что “на престол Франции свободно призывается Людовик-Станислав-Ксавье”, представлял собою настоящую конституцию; в нем было сказано, что провозглашение Людовика королем Франции произойдет после принесения им присяги в том, что он сам будет соблюдать конституцию и обеспечит соблюдение ее другими. Граф д'Артуа, самочинно объявивший себя королевским наместником, вступил 12 апреля в Париж, не будучи официально признан в этом звании. Сенат желал, чтобы принц предварительно принял именем своего брата новую конституцию. Граф д'Артуа, признававший только “божественное право”, не соглашался на это. Чтобы сломить его сопротивление, понадобились категорические настояния русского императора. 14 апреля граф д'Артуа покорился и принял Сенат в Тюильрийском дворце. Он сказал сенаторам: “Я не получил от короля полномочий принять конституцию, но я знаю его чувства и не боюсь вызвать его неодобрение, если заявлю от его имени, что он готов признать основы этой конституции”.

Во всем, что сказал граф д'Артуа, не было ни одного искреннего слова. Две недели спустя он отправил навстречу королю, высадившемуся 24 апреля в Кале, графа Брюгского с тем, чтобы посоветовать Людовику не принимать конституцию. Король именно так и собирался поступить. Роялисты твердили ему, что он может на все отважиться и обязан это сделать. Несмотря на просьбы и увещания Талейрана, которому он в сущности обязан был короной, он отверг какие бы то ни было уступки. Александру I снова пришлось вмешаться. Уступая по существу, чтобы только спасти внешнюю форму, Людовик XVIII согласился обеспечить публичным актом конституционные свободы, решительно отвергнув конституцию, которую пытался навязать ему Сенат. Манифест 2 мая подчеркивал это различие. “Мы, Людовик, милостью Божией король Франции и Наварры, решив принять либеральную конституцию и не считая возможным принять такую конституцию, которая неминуемо потребует дальнейших исправлений, созываем на 10 число июня месяца Сенат и Законодательный корпус, обязуясь представить на их рассмотрение работу, которую мы выполним вместе с комиссией, выбранной из состава обоих этих учреждений, и положить в основу этой конституции представительную форму правления, вотирование налогов палатами, свободу печати, свободу совести, неотменимость продажи национальных имуществ [В годы революции земли, принадлежавшие церкви, а также конфискованные у дворян-эмигрантов, составили национальный земельный фонд, который и продавался отдельными участками с публичного торга, в пользу казны. Реакционное духовенство и дворянство не переставали с первых же дней реставрации Бурбонов жаловаться на то, что эти земли остаются в руках новых владельцев. — Прим. ред.], сохранение Почетного легиона...”

Этот так называемый Сент-Уанский манифест был напечатан в Монитере. На другой день Людовик XVIII совершил свой въезд в Париж при колокольном звоне и пушечных салютах. Так совершилась “реставрация” Бурбонов, настолько неожиданная в этот последний год Империи, что ее не без основания можно было назвать чудом. [Реставрация Бурбонов являлась логическим завершением политики бонапартизма, сложившегося на почве контрреволюционности буржуазии и проложившего дорогу к реставрации легитимной монархии. — Прим. ред.]


Общественное мнение.

Монархия была встречена одной десятой населения с восторгом; три десятых примкнули к ней из благоразумия; остальные французы, т. е. большая их часть, колебались, относясь к ней с недоверием, скорее даже враждебно. И, однако, монархия имела возможность привлечь общественное мнение на свою сторону. У нее было много противников, но сплоченной оппозиции не существовало. Надо было не допустить образования этой оппозиции.

Подписание мира и обнародование хартии не произвели большого впечатления на общество. Этот столь желанный мир фактически существовал уже два месяца. К нему привыкли, не без основания считая его уже упроченным. Таким образом, обнародование договора не сообщило французам ничего нового, кроме разве тех тяжелых требований, которые были предъявлены к ним победителями. Что касается конституционной хартии, то основные ее принципы содержались уже в Сент-Уанском манифесте; поэтому не приходилось рассчитывать на то, чтобы вторично поразить умы торжественным возобновлением обязательств, имевших за собой уже двухмесячную давность. Все возвещенные в конституции гарантии не являлись неожиданными. Более неожиданными являлись статьи 38 и 40 хартии, которые сводили число лиц, пользующихся активным избирательным правом, к 12000—15000, а число лиц, наделенных пассивным избирательным правом, к 4000—5000, так что многие из членов палаты депутатов, в частности ее председатель Феликс Фолькон, утратили право быть избранными. Неожиданными являлись также слова “уступка” (concession) и “пожалование” (octroi), вставленные в хартию, и своеобразное выражение, которым она заканчивалась: дана в Париже в год от Рождества Христова 1814-й, царствования же нашего в девятнадцатый.

Политики с большей или меньшей горечью обсуждали эти притязания. Большинство населения не беспокоилось по поводу этих тонкостей, но вскоре явились более серьезные мотивы для опасений и недовольства: приказ Беньо о строгом соблюдении воскресных и праздничных дней; сохранение косвенных налогов, отмена которых формально обещана была графом д'Артуа и роялистскими агентами; наглость дворян-помещиков, которые демонстративно вели себя в деревнях, как в завоеванной стране; гневные проповеди священников, обращенные против тех, кто приобрел (во время революции) церковные имущества; наконец, и больше всего, происки эмигрантов, притязавших на то, чтобы продажа национальных имуществ была объявлена недействительной. Эти происки находили поддержку в двусмысленных разговорах принцев королевского дома и их приближенных, и в безрассудных писаниях роялистских публицистов.

Из-за бюджетных затруднений пришлось сократить армию; 12000 офицеров разных рангов уволено было в запас с сохранением половинного содержания; более 10000 было уволено в отставку. Оставшись без дела, они проводили время на улицах и в общественных местах, прислушиваясь к разным толкам, разглашая неблагоприятные известия, критикуя действия правительства, ругая министров, принцев, короля, предсказывая возвращение императора, разглагольствуя насчет “постыдного мира”, потери пограничных областей, унижения Франции, расходов двора, нищеты солдат, могущества попов, угроз роялистов. Отставные и переведенные на половинное содержание офицеры были самыми деятельными врагами реставрации.

Увольняя в отставку старых военных, правительство в то же время с большими затратами организовывало королевскую гвардию из старых лейб-гвардейцев Людовика XVI, солдат Конде, вандейцев, эмигрантов, служивших за границей, и юных пятнадцатилетних дворян. Создание этого привилегированного отряда являлось одним из главнейших поводов к недовольству армии Бурбонами. Были, однако, и другие поводы: к победам наполеоновской армии относились с напускным пренебрежением, трехцветное знамя было упразднено, восстановлен был орден Св. Людовика, Почетный легион подвергался всяческим унижениям, пенсии выплачивались неаккуратно, ветераны ходили в лохмотьях. За время реставрации не проходило, кажется, дня без того, чтобы в казармах не раздавались крики “Да здравствует император!”. Солдат носил белую кокарду, но в глубине своего ранца он хранил, как святыню, старую трехцветную кокарду. Войска служили Людовику XVIII, но предметом их культа оставался Наполеон, и они были уверены в том, что снова увидят императора в треуголке и сером сюртуке. Во время переходов, на стоянках и в караулах все разговоры сосредоточивались вокруг одной темы: “Он вернется!”. 15 августа более чем в сорока казармах шумно справлялся праздник св. Наполеона.

Солдаты старались передать своим братьям из народа свои воспоминания, свои сожаления, свои надежды. Они поддерживали и оживляли в крестьянах и рабочих ненависть к Бурбонам. Не следует, однако, представлять себе в преувеличенном виде это влияние духа армии на настроение населения. Народ отнесся бы равнодушно к жалобам солдат и враждебно к их желаниям, если бы эти жалобы и желания не отвечали его собственному недовольству. Французская армия не была армией наемников. Она вышла из недр народа и была проникнута теми же чувствами, что и народ. Революцию делали сообща народ и армия. Их сердца учащенно бились при одних и тех же воспоминаниях, трепетали одним и тем же страхом, воспламенялись одним и тем же гневом.


Возрождение партий.

Итак, народ и армия были враждебны монархии. Людовик XVIII после десятимесячного царствования не только не сумел заслужить их уважения и доверия, но не осуществил и тех надежд, какие возлагались на его управление дворянством, буржуазией и политическими партиями. Таким образом, он в значительной мере утратил ту симпатию, с которой в первые дни различные классы относились к его особе.

Монархия с конституционной хартией, двумя палатами и министерством, в которое входили и примкнувшие к монархии бонапартисты, и раскаявшиеся либералы; монархия, где администрация и суд были в руках чиновников и судей времен Империи, где военное командование осуществлялось наполеоновскими генералами, где бывшие революционеры возведены были в достоинство пэров, а “цареубийцы” [Бывшие члены Конвента, голосовавшие в январе 1793 года за смертную казнь Людовика XVI. — Прим. ред.] заседали в кассационном суде — такая монархия в глазах роялистов старого закала не являлась подлинной монархией. Неужели, вопрошали они, Людовик XVIII взошел на престол Бурбонов для того, чтобы узаконить учреждения республики и узурпатора, чтобы покрыть своей мантией с вытканными на ней белыми лилиями все преступления и несправедливости минувшего двадцатипятилетия? Умеренность короля расстроила все замыслы эмигрантов и обманула все их надежды. Им дали правительство, которое они называли “революционной анархией”, тогда как они ожидали “правительства восстановления”, т. е. “всеобщего очищения”, массового смещения чиновников, роспуска армии и формирования ее вновь в виде провинциальных полков под командой военных из армии Конде и героев Вандеи; они ожидали отмены деления на департаменты с восстановлением старинных провинций и их “былых вольностей”, уничтожения обеих палат, упразднения свободы печати и ордена Почетного легиона; ждали реставрации парламентов, отмены конкордата, возвращения земель, проданных во время революции, — с компенсацией, а то и без компенсации приобретателей, достаточно якобы вознагражденных двадцатилетним пользованием. Они мирились скрепя сердце со свободой совести, но надеялись на отмену выплаты содержания инославным церковнослужителям, на восстановление большинства привилегий дворянства, на полную реорганизацию духовенства для того, чтобы оно могло вернуть себе подобающее место и влияние в государстве, — словом, эмигранты хотели абсолютной монархии, контрреволюции, восстановления трех сословий, возврата к режиму 1788 года.

Буржуазия, отчасти уже недовольная всем происходившим, особенно беспокоилась по поводу того, что могло произойти дальше. Язык газет раздражал ее, предложения роялистов выводили ее из себя, их притязания тревожили ее. Бонди писал Сюше: “Теперь доходят до того, что объявляют преступлением чувства, до сих пор считавшиеся самыми доблестными; теперь уже нельзя любить свою родину, быть добрым французом, горевать о тех бедствиях, которые обрушились на Францию”. Барант писал Монлозье: “Когда дворянин становится министром или офицером, то это считается вполне естественным; но всех возмущает то, что помещик из дворян, имеющий 2000—3000 франков дохода, безграмотный и ни к чему не пригодный, смотрит сверху вниз на крупного собственника, адвоката, врача и возмущается тем, что с него требуют налоги”. Короля любили, верили, что он искренно хочет соблюдать хартию, но сомневались, хватит ли у него для этого силы воли; боялись, что он в конце концов подпадет под влияние своей семьи и приближенных к нему лиц. То и дело слышались слова: “Если Бурбоны сохранят хартию...”

Профессиональные политики, либералы, бонапартисты и бывшие революционеры, разумеется, всеми силами старались волновать общественное мнение. Одни из них опасались преследований, угрожавших в случае победы реакции тем идеям, приверженцами которых они являлись. Другие боялись за личную свою безопасность — ведь пятьдесят пять человек уже подверглись исключению из палаты пэров. Чтобы успешнее обороняться, политики стали нападать на правительство. Они критиковали все действия властей, комментировали неосторожные статьи роялистских газет, разоблачали замыслы партии бывших эмигрантов, отмечали все возрастающее влияние духовенства, указывали, что близится торжество реакции, изобличали с тонкостью казуистов все нарушения хартии. Дюрбак, Ренуар, Ламбрехт, Бедок, Дюмолар, Фложерг, Сук, Бенжамен Констан, Конт, Лафайет возглашали, что свобода в опасности. Г-жа де Сталь произносила длинные речи и “впадала в конституционное неистовство” в замке Клиши, где она три раза в неделю устраивала ужины для всех вожаков либерализма. У герцогини Сен-Лё, у г-жи Амлен, у г-жи де Суза бонапартисты осыпали эпиграммами королевскую семью, министров, эмигрантов и не скрывали своих оживающих надежд. Но решительнее всех действовали бывшие террористы: Карно, Фуше, Тибодо, Реаль, Тюрьо, Меге, Пон де Верден, Мерлен, Вильтар, Грегуар, Гара, Приер де ла Марн. В своих речах и сочинениях они предрекали падение Людовика XVIII, старались возбудить умы, вызвать волнение, разжечь страсти.

Оппозиция, долго таившаяся, теперь открыто проявляла себя. Первые дни реставрации, когда высшие и средние классы единодушно поздравляли друг друга с возвращением Бурбонов, когда все газеты прославляли доброту и мудрость Людовика XVIII и пересчитывали благодеяния его правления, когда в магазинах картин и эстампов выставлялись одни только портреты короля и карикатуры на императора, — эти дни миновали безвозвратно. Теперь в салонах царило беспокойство и фрондерство. Говорили о государственном перевороте, о предстоящем издании закона, отменяющего гарантии личной свободы, о мятежах, о военных заговорах. Страсти, волновавшие различные партии, озлобление враждующих сторон, их противоречивые надежды — все это отражалось в прессе.

В палате депутатов, как и в палате пэров, конституционалистская оппозиция располагала более чем одной третью голосов. Прения возникали часто, касались очень важных и жгучих вопросов, принимали очень острую форму. Роялистские ораторы произносили поистине провокационные речи. Министру Феррану поручено было представить палате проект закона о возвращении оставшихся в руках государства эмигрантских имуществ их бывшим владельцам. Министр начал излагать мотивы, представлявшие собою нагромождение величайших бестактностей. По мысли правительства, этот закон должен был явиться актом справедливости и умиротворения, Ферран же придал ему характер расплаты и возмездия за прошлое. Не довольствуясь обиняками и умолчаниями, которые встревожили людей, приобретших в эпоху Революции национальные имущества, он, по-видимому, поставил себе целью оскорбить всех французов, заявив, что эмигранты “шли по правильному пути”.

Беспокойство и недовольство распространились всюду. Единодушие в настроении высших классов сменилось растерянностью. Одни мечтали о графе д'Артуа, другие о герцоге Орлеанском, третьи о республике, о регентстве, о Наполеоне, о принце Евгении. Но роялисты, либералы, якобинцы, бонапартисты — словом, все сходились на одном: “так дальше жить нельзя!”.


Маршал Сульт — глава военного министерства. Заговоры.

В декабре военным министром вместо генерала Дюпона был назначен маршал Сульт. Он взялся быстро восстановить дисциплину. Одним из первых его распоряжений было предание военному суду Эксельманса, обвиненного в пяти преступлениях сразу: в сношениях с врагом, в шпионаже, в оскорблении короля, в ослушании и в нарушении присяги. Действительно, Эксельманс написал письмо Мюрату, не имевшее особого значения, и отказался выполнить незаконное приказание военного министра. Обвиняемый был единогласно оправдан военным судом, к великой радости не только всей армии, но и всей либеральной партии, включая г-жу де Сталь, Лафайета и Ланжюинэ.

Этот злополучный процесс, волнение, вызванное в Париже отказом священника церкви св. Роха совершить заупокойное служение по знаменитой актрисе Рокур, отправка в Ренн в качестве королевского комиссара человека, бывшего на самом деле или, может быть, только по слухам предводителем шайки chauffeurs [Chauffeurs — собственно “подогреватели”; так звали во Франции начала XIX века разбойников, которые под видом сторонников короля грабили поместья, причем вымогали указания о месте хранения денег пыткой: подвешивали пытаемого и жгли ему ступни.], искупительные торжества, состоявшиеся 21 января, проповеди, провозглашавшие анафему “цареубийцам”, смутные толки о массовом изгнании из Франции граждан, замешанных в революции, призыв под знамена 60000 человек (мера эта вызвана была последними вестями с Венского конгресса), наконец, все возрастающая заносчивость дворян-помещиков в деревнях и нетерпимость духовенства — все это довело недовольство и тревогу до крайней степени напряжения. Крестьяне были раздражены, парижские салоны фрондировали, парижские предместья роптали.

В феврале 1815 года недовольные грозили перейти от слов к делу. Вожаки различных партий волновались. Бывший аудитор Государственного совета Флери де Шабулон отправился на остров Эльбу с целью представить императору доклад о состоянии страны, охваченной смутой. Многие из депутатов-конституционалистов, вернувшихся в Париж из провинции, решили под влиянием царившего на местах возбуждения отвоевать у правительства серьезные гарантии против произвола министров и требований эмигрантов. Либеральная партия готовилась к энергичной борьбе во время предстоящей сессии, а если нужно — даже к повторению 14 июля.

Бонапартисты и якобинцы, более нетерпеливые и не слишком доверявшие энергии конституционалистов, хотели, наоборот, воспользоваться перерывом в работе палат для того, чтобы произвести насильственный переворот. Уже более полугода тому назад составлен был заговор; его выполнение сначала откладывали со дня на день, потом отказались от него, затем, несколько видоизменив план, снова решили осуществить задуманное. Главным руководителем заговора был Фуше. Попытавшись, подобно многим другим устраненным сенаторам, войти в палату пэров, предложив раз двадцать свои услуги и свою преданность Бурбонам, несчетное число раз повидавшись с Витролем, Блака, Малуэ, Бернонвилем, с герцогом д'Авре, этот трагический Скапен задумал свергнуть короля за то, что король медлил назначить его министром. У него было несколько совещаний с Тибодо, Даву, Мерленом, Реньо, Друэ д'Эрлоном, братьями Лаллеман и другими. Фуше хотел завербовать и Карно, популярность которого упрочилась благодаря Письму к королю. Но бывший член Комитета общественного спасения относился слишком недоверчиво к бонапартистам и слишком презрительно к герцогу Отрантскому (Фуше). Карно жил отшельником. В последний момент Даву заявил, что отказывается принять участие в заговоре. Пришлось действовать без него. Было решено, что по сигналу из Парижа восстанут все войска, которые входили в состав 16-го военного округа и могли быть увлечены Друэ д'Эрлоном. В походе они захватят расположенные по пути их следования гарнизоны и проникнут в Париж, где их поддержат офицеры, состоявшие на половинной пенсии, и население рабочих предместий. Рассчитывали, что парижский гарнизон не пойдет в бой на короля, а Фуше гарантировал по меньшей мере нейтралитет национальной гвардии. Полагали, что сопротивление будет оказано лишь лейб-гвардией и дежурными мушкетерами, а это было нестрашно.

Любопытнее всего то, что весь этот превосходный план был затеян прежде, чем достигли соглашения о конечной цели самого заговора. Регентство, которое удовлетворило бы почти всех, становилось невозможным, потому что Франц I и его советники не обнаруживали никакого желания выпустить из Австрии маленького римского короля (сына Наполеона), а Наполеон все еще находился на острове Эльбе. Поэтому бонапартисты предлагали просто-напросто вновь провозгласить Наполеона императором и отправить за ним правительственное вестовое судно. Патриоты, к которым причисляли и Фуше, “цареубийцы” и многие генералы отвергали самую мысль о призвании Наполеона. Они хотели “заставить” герцога Орлеанского принять власть. Ввиду трудности соглашения и необходимости действовать пререкания пока были оставлены. Общая ненависть объединяла этих людей, коренным образом расходившихся в остальном. Важно было свергнуть Бурбонов, а там уж видно будет, что делать дальше.


Наполеон на острове Эльбе.

Высадившись 4 мая в Порто-Феррайо, Наполеон, начиная с 7-го числа, объезжал верхом весь остров, посещая копи и солеварни, осматривая оборонительные сооружения, а затем занялся устройством своих новых владений. Его необычайная жажда деятельности, с таким трудом подавляемая во время пребывания в Фонтенебло, нашла себе применение в этом маленьком деле, которое он в дни своего могущества поручил бы простому полевому сторожу.

Под властью французов остров Эльба числился супрефектурой Средиземноморского департамента. Наполеон превратил супрефекта Бальби в интенданта острова, Друо назначил губернатором, а своего походного казначея Пейрюса — главным казначеем. Таким образом, Бальби оказался во главе администрации, Друо заведовал военными делами, Пейрюс — финансами. Вместе с дворцовым маршалом Бертраном, который был как бы главным министром, они представляли собою совет министров этого государства в миниатюре. Наполеон создал апелляционный суд, ибо с 1808 года суд на Эльбе входил в округ Флорентийской палаты. Он назначил инспектора мостов и дорог, управляющего государственными имуществами, инспектора смотров, провиантмейстера. Камбронн был начальником армии, состоявшей из батальона корсиканских стрелков, батальона эльбской милиции, батальона старой гвардии, роты гвардейских канониров и матросов, маленького эскадрона польских улан и трех рот жандармерии, всего около 1600 человек. Шестнадцатипушечный бриг l'Inconstant, уступленный Францией по договору в Фонтенебло, и несколько мелких судов составляли военный флот. Мичман Тайяд получил команду над этой флотилией, экипаж которой состоял из 129 человек.

“Это будет остров отдохновения”, — заявил Наполеон при высадке. А между тем, по крайней мере в течение первых шести месяцев, он проявлял почти лихорадочную деятельность. Повинуясь своему организаторскому гению, побуждавшему его накладывать свою печать на все, к чему бы он ни прикоснулся, он задумал преобразить весь остров. Он организовал таможню, акциз, гербовый сбор, установил ввозную пошлину на хлеб, за исключением хлеба, предназначенного к потреблению в Порто-Феррайо, снова отдал на откуп солеварни и заколы для рыбной ловли. Он устроил лазарет, соединил богадельню с военным госпиталем, проложил дороги, построил театр, расширил укрепления, подновил казармы, насадил виноградники, занялся акклиматизацией шелковичных червей, раздачей земельных участков, поощрял крестьян распахивать невозделанные до того времени земли, оздоровил и украсил город, который был теперь вымощен, снабжен водой и окружен аллеями тутовых деревьев.

Наполеон и не думает выполнять обещание, данное им в Фонтенебло солдатам старой гвардии, а именно: “Описать великие дела, совместно совершенные”. Этим займется впоследствии пленник острова Св. Елены. Властитель острова Эльбы еще слишком полон кипучей энергии, чтобы писать что-нибудь, кроме приказов. Он распоряжается, организует, сооружает, надзирает, ездит верхом, стараясь забыться в этой беспрестанной тревоге, которая дает ему иллюзию деятельности.


Нарушение договора, заключенного в Фонтенебло.

Первые месяцы Наполеон ждал прибытия императрицы и своего сына. Он рассчитывал, что Мария-Луиза будет жить поочередно в Парме и на острове Эльбе. Так как во время переговоров в Фонтенебло даже не было высказано предположения о разводе, то, по-видимому, само собой разумелось, что отречение от престола никоим образом не может лишить императора его прав супруга и отца. Но державы по-своему распорядились судьбой Марии-Луизы и ее сына. Наполеон был еще слишком популярен во Франции, чтобы его противники не возымели намерения лишить его династию всяких шансов на престол. На острове Эльбе сын Марии-Луизы был бы наследным принцем; в Вене, если бы он остался жив, из него сделали бы австрийского эрцгерцога или епископа.

Какой-то остаток гуманности заставил австрийского императора, вернее его всемогущего советника Меттерниха, отказаться от мысли о насильственном разлучении супругов или о разводе. Он предпочел бы склонить Марию-Луизу добровольно покинуть Наполеона, чтобы не вызвать с ее стороны решительного протеста, который мог бы расстроить весь этот план. Ей не сообщили прямо, что она больше не увидит своего мужа. Решено было повременить; были пущены в ход разные отговорки, постепенно истощившие то небольшое количество энергии, каким она обладала. Затем к ней приставили в качестве камергера генерала Нейперга. Ему было дано тайное поручение заставить ее забыть Францию и императора, “заходя так далеко, как это позволят обстоятельства”, по выражению Меневаля.

Наполеон неоднократно с горечью жаловался английскому комиссару Кемпбеллу на бесчеловечное поведение австрийского императора. “Моя жена мне не пишет больше, — сказал он голосом, дрожащим от волнения, что сильно подействовало на английского комиссара. — У меня отняли моего сына, как отнимали когда-то детей у побежденных, чтобы украсить этим триумф победителей; в новые времена едва ли можно найти пример подобного варварства”.

К этому горю императора прибавились заботы иного порядка. Статья 3 договора, заключенного в Фонтенебло, гласила, что Наполеону будет предоставлен годовой доход в два миллиона франков в бумагах французской государственной ренты. Тюильрийский кабинет, по-видимому, вовсе не был расположен выполнять это обещание. А между тем Наполеон вследствие недостаточности доходов, получаемых с острова, вынужден был покрывать почти все издержки деньгами, которые ему удалось спасти от временного правительства. Но эта небольшая казна — она представляла собою остаток знаменитой Тюильрийской казны, составившейся путем сбережений на цивильном листе (да и то четыре пятых ее было израсходовано на военные нужды в 1813 и 1814 годах), — эта казна не была неистощима. Из 3800000 франков, имевшихся у императора в момент его прибытия на остров, к январю 1815 года была истрачена третья часть.

Из всех тайных донесений, посланных из Порто-Феррайо в Париж и Вену, явствовало, что Наполеон высидит на своем острове столько времени, на сколько у него хватит денег для прожития. Невыполнение обязательств по отношению к императору являлось, таким образом, поступком не только бесчестным, но и неблагоразумным. Французское правительство имело все основания думать, что Наполеон примет решительные меры к обеспечению своей участи прежде, чем истощит последние свои ресурсы.

В Вене Талейран и Кэстльри сговаривались насчет отправления Наполеона на какой-нибудь из океанских островов. По-видимому, осуществление этой меры, задуманной “в целях общественной безопасности”, решили отложить до закрытия конгресса, а кроме того, Александр I еще медлил согласием. Но в случае, если бы он отказал в нем, и Англия, Франция и Австрия не решились бы пренебречь его представлениями, оставалось еще много средств к тому, чтобы упрятать императора в надежное место. Поднимался вопрос об отправке в Порто-Феррайо испанской эскадры, о высадке на остров алжирских корсаров. Ливорнский консул Мариотти пытался склонить лейтенанта Тайяда к тому, чтобы он похитил Наполеона и увез его на остров Св. Маргариты. Были, наконец, и проекты убийства.

На острове Эльбе Наполеон постоянно повторяет: “Отныне я хочу жить, как мировой судья... Император умер: я — ничто... Я не думаю ни о чем за пределами моего маленького острова, я более не существую для мира. Меня теперь интересуют только моя семья, мой домик, мои коровы и мулы”. Даже если допустить, что это примирение с судьбой было искренно, что его честолюбие угасло, душа смирилась и что он искренно проникся своим новым, изображенным в его столовой в Сан-Мартино, девизом: Napoleo ubicumque felix [Наполеон всюду счастлив.], — даже если допустить все это, приходится признать, что было сделано все, что только возможно, чтобы разбудить дремлющего в нем льва. Людовик XVIII оставляет его без денег, австрийский император отнимает у него сына, Меттерних отдает его жену придворному развратнику, Кэстльри хочет его сослать, Талейран замышляет бросить его в темницу, некоторые, наконец, задумывают убить его.

Значит ли это, что если бы Наполеону уплачивали обусловленную по договору ренту, если бы ему отдали жену и сына и если бы ему гарантировали безопасность, он не сделал бы героической и роковой попытки, завершившейся битвой при Ватерлоо? Возможно, конечно, что при таких условиях император остался бы в своем уединении. Но как маловероятно подобное предположение! Различные случаи нарушения заключенного с ним в Фонтенебло договора, заставлявшие его страдать, и другие, более значительные беды, которых Наполеону, судя по всему следовало опасаться в будущем, послужили ему предлогом для его предприятия, но в сущности они были лишь второстепенными его причинами. Решающей причиной было состояние Франции при Реставрации. А основной причиной было то, что властелин маленького государства на острове Эльбе звался Наполеоном и что ему было всего сорок пять лет.


II. Полет орла


Отбытие с острова Эльбы.

Когда 13 февраля 1815 года бывший аудитор Государственного совета Флери де Шабулон прибыл в Порто-Феррайо, Наполеон еще не принял окончательного решения или по крайней мере никому не открыл своих планов. Аудитор, ознакомив императора с состоянием Франции, открыл ему существование заговора якобинцев и генералов. Наполеон тотчас же решился. Он отправил Флери назад, не сказав ему ничего определенного, но как только аудитор покинул остров, Наполеон принял меры к скорому отбытию. 26 февраля все было готово. В 8 часов вечера Наполеон с 1100 солдатами старой гвардии и корсиканского батальона сел на корабли. Флотилия состояла из брига l'Inconstant и шести небольших судов.

Накануне Наполеон составил и приказал тайно отпечатать две прокламации — к французскому народу и к армии. Составленные с той напыщенностью, которую император, чьи письма и воспоминания отличаются таким простым и ясным слогом, по-видимому, заимствовал для своих воззваний у ораторов Конвента, — эти пламенные прокламации были написаны грубовато, но в своем роде великолепно. Трудно было придумать что-либо более пригодное к тому, чтобы поразить умы, разжечь гнев против Бурбонов, пробудить в душе французов воспоминания о республиканском равенстве и об императорской славе. Император начинал с того, что приписывал свои неудачи измене. Если бы не Ожеро и Мармон, союзники нашли бы себе могилу на полях Франции. Далее он объявлял причиной своего отречения преданность интересам родины. Но Бурбоны, навязанные Франции иностранными державами, ничему не научились и ничего не забыли. Право народа они хотели заменить правами феодалов. Благо и слава Франции никогда не имели более злых врагов, чем эти люди, взирающие на старых воинов Революции и Империи как на бунтовщиков. Вскоре, пожалуй, награды будут даваться только тем, кто сражался против своей родины, а офицерами смогут быть только те, чье происхождение соответствует феодальным предрассудкам. Все тяготы лягут на патриотов; богатства и почести достанутся бывшим эмигрантам, “французы!— говорил Наполеон народу, —в изгнании услышал я ваши жалобы и ваши желания: вы требовали правительства по собственному выбору, только такое и является законным. Я переплыл моря и явился снова овладеть своими правами, являющимися вместе с тем и вашими правами”. — “Солдаты! — говорил он армии, — приходите и становитесь под знамена вашего вождя. Его существование тесно связано с вашим; его права — права народа и ваши... Победа идет форсированным маршем. Орел с национальными цветами полетит с колокольни на колокольню, вплоть до башни собора Парижской богоматери”.

Маленькая флотилия проскользнула незамеченной посреди английских и французских судов, крейсировавших между Корсикой и Италией, и 1 марта, около полудня, бросила якорь в бухте Жуан. Несколько часов спустя маленькое войско высадилось и расположилось на бивуаке в оливковой рощице, между морем и дорогой из Канна в Антиб. В то же время один капитан этого войска проник с двадцатью гренадерами в Антибскую цитадель с целью возмутить тамошний гарнизон, но они были взяты в плен. Офицеры выразили императору желание взять цитадель приступом, чтобы рассеять дурное впечатление, которое неминуемо вызвано будет захватом в плен гренадеров. Наполеон возразил: “Каждая минута дорога. Надо лететь. Лучшее средство загладить дурное впечатление от того, что случилось в Антибе, — это быстро двинуться в путь и опередить весть об этом событии”. Историки описывали, как во время своей стоянки в бухте Жуан Наполеон изучал карту Франции, колебался, какую ему избрать дорогу, взвешивал преимущества того или иного маршрута. На самом деле император принял решение гораздо раньше момента высадки. Он слишком хорошо знал политическую карту Франции, слишком велика была горечь, с которой он припоминал угрозы, оскорбления, унижения, каким он подвергся в Оранже, Авиньоне, Оргоне, опасности, каких он с трудом избежал в Сен-Кана и Эксе, чтобы решиться идти в Лион по большой дороге. В ультрароялистских областях Прованса приходилось опасаться национальной гвардии и вооруженных крестьян, стекавшихся толпами по призыву набата или сельских барабанщиков. Конечно, таким отрядам не под силу было справиться с 1100 старыми солдатами под командой Наполеона, но ведь в бой могли быть введены войска Марселя и Тулона, вкрапленные среди королевских волонтеров. Если бы даже первая схватка и закончилась победой, во всяком случае произошел бы бой, а император вовсе не хотел сражений. В Альпах этого не приходилось опасаться. Дух горцев Восточного Прованса и особенно Дофине резко отличался от духа жителей побережья Средиземного моря и местностей по реке Роне. Кроме того, жители гор, малочисленные и разбросанные, с трудом общавшиеся между собою вследствие природных препятствий и бездорожья, вряд ли могли получить вести о совершившихся событиях и собраться. Еще на острове Эльбе Наполеон решил идти на Гренобль по крутым альпийским тропинкам.

Около полуночи колонна тронулась в путь. Она прошла через Канн и Грасс. В этих городах толпа сбегалась посмотреть на императора, проявляя, однако, больше любопытства и тревоги, чем энтузиазма. Вечером 2 марта колонна добралась до деревушки Сернон, на высоте 1373 метров. За двадцать часов небольшой отряд сделал более пятидесяти километров по тропинкам, покрытым снегом, где приходилось идти гуськом. Этот переход был своего рода чудом. 3 марта Наполеон миновал Кастеллане и ночевал в Барреме; 4-го он вступил в Динь, откуда генерал Ловердо вывел гарнизон, чтобы избежать столкновения. 5-го он был в Гапе, 6-го ночевал в Коре, на расстоянии одного перехода от Гренобля. В Восточном Провансе население проявляло равнодушие или глухую вражду. Начиная с Дофине, жители стали вести себя совершенно иначе: крестьяне приветствовали императора радостными кликами, желали ему победы.


Весть о высадке Наполеона приходит в Тюильри.

Массена, начальник 8-го военного округа (Марсель), получил известие о высадке Наполеона лишь в ночь с 2 на 3 марта. Он сейчас же отправил часть марсельского гарнизона остановить императорскую колонну при переходе реки Дюранс. Наполеон опередил их на два перехода — генерал Миоллис явился слишком поздно. Одновременно Массена отправил донесение военному министру, который получил его лишь 5 марта. Немедленно был созван совет министров. Сульт заявил, что Талейран раньше уже писал из Вены, прося образовать на итальянской границе обсервационный корпус, для того чтобы держать на почтительном расстоянии Мюрата и революционеров с Апеннинского полуострова. В порядке исполнения его просьбы 30000 человек были направлены к Альпам. Ввиду этого военный министр ручался, что в несколько дней против 1100 солдат Наполеона будет выставлена настоящая армия. Все обрадовались такому счастливому совпадению, и решено было, что граф д'Артуа отправится в Лион и станет во главе войск, уже прибывших или тех, что прибудут в Лионскую область, Дофине и Франш-Конте.

На следующий день, 6 марта, министры собрались вторично. Нашли необходимым, чтобы король в противовес Наполеону, ссылавшемуся на принципы революции, выразил верность конституции. Поэтому постановили созвать палаты, сессии которых незадолго до этого были прерваны до 1 мая. Король мог быть вполне уверен в том, что найдет энергичную поддержку в народных представителях — ведь среди них уже не было ни одного бонапартиста. В том же заседании был составлен королевский ордонанс, объявлявший Бонапарта изменником и бунтовщиком и предписывавший каждому военному, каждому солдату национальной гвардии, каждому гражданину “содействовать погоне за ним”. [Это старинное выражение, заимствованное из феодального права: король приказывал всем своим верным вассалам “гнаться” за бунтовщиком — “courir sus”. — Прим. ред.]


Ущелье Лаффрэ. Вступление Наполеона в Гренобль и Лион.

Генерал Маршан, командовавший войсками в Гренобле, решил во что бы то ни стало покончить с “корсиканским разбойником”. У него было три полка пехоты, 4-й артиллерийский полк, 3-й саперный и 4-й гусарский. Сначала он думал выступить во главе своих войск против Наполеона и уничтожить его в открытом поле. Но когда начальники частей дали ему понять, что настроение в войсках очень ненадежно, он решил дожидаться маленькой колонны императорских войск под защитой гренобльских укреплений. Здесь его частям во всяком случае было бы не так легко перейти на сторону Наполеона. Желая вместе с тем выиграть время для окончания оборонительных работ, Маршан отправил в Ламюр роту сапер и батальон 5-го линейного полка с поручением взорвать мост у Понго. На полдороги отряд этот встретил императорский авангард, вслед за которым вскоре появился и Наполеон. Майор Делессар считал свой батальон вполне надежным. Позиция у него была хорошая: перед деревней Лаффрэ, в ущелье, где не приходилось опасаться обхода. Сговорившись с адъютантом генерала Маршана, капитаном Рандоном, он решил задержать здесь императора и горсть людей, его сопровождавших. Солдаты, построенные в боевой порядок, сначала держались очень стойко. Они отнеслись равнодушно к словам офицеров, посланных Наполеоном, чтобы склонить их перейти на его сторону, и отказались взять прокламации, которые предлагали им крестьяне. Критическая минута наступила.

Император велел полковнику Малле отдать своим солдатам приказ переложить ружья под левую руку. Полковник возразил, что считает опасным приближаться таким образом — как бы безоружными — к войску, настроение которого внушает опасения; первый залп противника может нанести императорскому отряду огромный урон. Наполеон повторил: “Малле, делайте, что я вам приказываю”. Он один во главе своих ветеранов, державших ружья дулом вниз, двинулся к 5-му линейному полку. “Вот он!.. Пли!” — закричал вне себя капитан Рандон. Несчастные солдаты оторопели. У них дрожали колени, ружья тряслись в судорожно сжатых руках.

Подойдя на пистолетный выстрел, Наполеон остановился. “Солдаты 5-го полка, — сказал он твердым и спокойным голосом, — вы меня узнаете?” Затем, сделав еще два-три шага вперед и расстегнув сюртук, добавил: “Кто из вас хочет стрелять в своего императора? Я становлюсь под ваши выстрелы”. Солдаты были не в силах вынести такое испытание. Громкий крик “Да здравствует император!” — крик, так долго сдерживаемый, вырывается из груди у всех. Ряды дрогнули, смешались. Солдаты срывают с себя белые кокарды, машут киверами, надетыми на штыки, бросаются к своему императору, окружают его, приветствуют восторженными кликами, становятся перед ним на колени.

В это время 7-й линейный полк под начальством полковника Лабедуайера с кликами “Да здравствует император!” выступил из Гренобля и пошел на соединение с солдатами, прибывшими с Эльбы. Отчаявшись в возможности защищать Гренобль, где население побуждало солдат перейти на сторону императора, Маршан решил по крайней мере увести с собой оставшиеся войска. Но было уже поздно. Около 7 часов вечера более 2000 крестьян, вооруженных вилами и старинными ружьями, неся в руках факелы, ярко пылавшие в темноте, приблизились, смешавшись с солдатами Наполеона, к Боннским воротам. Задержанная палисадами крытой дороги, эта шумная толпа сгрудилась на гласисах и на обширном пространстве перед крепостью, крича во все горло “Да здравствует император! Да здравствует император!”. С бастионов и куртин канониры и пехотинцы отвечали тем же возгласом. Гренобльский народ, столпившийся на Военной улице, неистово вторил этим крикам. По обе стороны укреплении все голоса слились в единый непрерывный крик. Каретники из предместья Св. Иосифа огромной дубовой доской высадили городские ворота. Император вступил в Гренобль — восторженная толпа на руках несла его по улицам, наспех иллюминованным. Вскоре перед балконом гостиницы Трех дофинов, где Наполеон пожелал остановиться, появилась группа рабочих и сложила там обломки Боннских ворот со словами: “У нас нет ключей от твоего верного города Гренобля, поэтому мы принесли тебе его ворота”.

10 марта в Лионе повторились те же сцены. Уже не оставалось никаких сомнений в том, что народ и войска враждебны Бурбонам, и граф д' Артуа в полдень убежал из города, Макдональд последовал за ним два часа спустя, сообщая военному министру: “Я покинул Лион, или, вернее сказать, я бежал оттуда, после того как был свидетелем отложения всего гарнизона, перешедшего под знамена Наполеона с криками “Да здравствует император!” — криками, которые подхватывались от предместья Гильотьер до Лионской набережной толпами народа, теснившегося по обоим берегам Роны”.

Проводив Наполеона в архиепископский дворец, толпа народа рассыпалась по городу, неся в руках факелы и распевая Марсельезу. Рабочие шелкоткацкой промышленности останавливались перед домами роялистов и камнями выбивали окна. На площади Белькур разгромлено было кафе Бурбон, известное как место сборищ эмигрантов. Всю ночь улицы оглашались восторженными приветствиями и угрожающими криками. Возгласы “Да здравствует император!” перемежались с возгласами: “Долой попов! Смерть роялистам! На эшафот Бурбонов!” “Можно было подумать, что опять наступил канун 1793 года”, — говорил один офицер.

Возвращение Наполеона начинало волновать всю Францию. За два дня рента пала на пять франков. Это внезапное падение как нельзя лучше характеризовало настроение буржуазии. В Париже, как и в провинции, имущие классы, недовольные правительством и в последние месяцы фрондировавшие, теперь становились искренними союзниками Бурбонов. В обеих палатах, в парижской национальной гвардии, состоявшей из людей с имущественным цензом, господствовало то же негодование, та же вражда против Наполеона. Но в огромном большинстве департаментов масса населения, городские рабочие и крестьяне стояли за императора, который в их глазах олицетворял принципы революции. Что касается солдат, то одни не скрывают своей радости; крича “Да здравствует император!”, они подбрасывают в воздух свои соломенные тюфяки, срывают белые кокарды и предсказывают скорое возвращение “маленького капрала” в Тюильри; другие сохраняют спокойствие, но по мнению генералов “испытывать их верность было бы весьма рискованным предприятием”. Маршалы Франции и почти все генералы, состоящие на действительной службе, в отчаянии. Они негодуют на Наполеона за то, что он поставил их в такое положение, когда приходится либо стрелять в него, либо нарушить данную королю присягу. Чтобы подбодрить себя, они обращаются к войскам с неистовыми приказами. Сульт заявляет, что Бонапарт — не более как авантюрист; Журдан называет его “врагом общества”, Рей — “безумным разбойником”, Пакто — “кровожадным чудовищем”; Кюрто заявляет, что он хотел бы “убить его собственными руками”; Ней обещает привезти его в железной клетке. Штабы точно так же пламенно стоят за Бурбонов, но многие полковые командиры и большинство офицеров разделяют чувства солдат.


Военный заговор на севере; измена маршала Нея.

Фуше узнал о высадке Наполеона почти одновременно с самим Людовиком XVIII. Он был крайне раздосадован этим, но не такой он был человек, чтобы дать событиям свершаться, не стараясь извлечь из них какой-нибудь выгоды. Он думал, что у него хватит времени для действия. Усилением движения среди военных, затеянного в феврале, установлением временного правительства, призывом к национальной гвардии и ко всей стране он надеялся воспрепятствовать вступлению Наполеона в Париж. Если бы, наоборот, бонапартистское движение увлекло народ и армию и привело бы к возвращению Наполеона на престол, Фуше рассчитывал изобразить дело так, будто он работал в пользу Наполеона. Во всяком случае он твердо решил идти с победителями и использовать обстоятельства.

Вечером 5 марта Фуше вызвал к себе генерала Лаллемана и, ничего не сообщив ему о возвращении императора, убедил его в том, что двор что-то подозревает и что нужно немедленно привести февральский замысел в исполнение, чтобы предупредить репрессии. Лаллеман отправился в Лилль, где один из главарей заговорщиков, Друэ д'Эрлон, командовал войсками под верховным начальством командира 16-го военного округа Мортье. Воспользовавшись отсутствием Мортье, д'Эрлон 7 марта разослал приказ расположенным в округе полкам немедленно отправиться в Париж. Инструкции эти составлены были в такой форме, что начальники частей, не участвовавшие в заговоре, могли подумать, будто передвижение совершается по приказу военного министра. Это заблуждение предполагалось рассеять, находясь уже в пути. Несколько полков выступили 8 и 9 марта. Внезапное возвращение Мортье смутило д'Эрлона, и 8 марта он поторопился отменить отданный им накануне приказ. Войска, за исключением королевских стрелков (бывших гвардейских конных стрелков), повернули назад. Стрелки дошли до Компьеня, но в результате небольшой стычки и они, в свою очередь, вернулись обратно. В то время как это движение терпело неудачу, маршал Ней прибыл в Лон-ле-Сонье, где находилась его главная квартира. Он все еще был сильно раздражен против “человека с острова Эльбы и его безумного предприятия”. Но вокруг него все предвещало отпадение вверенных ему войсковых частей. 14 марта 76-й линейный полк, шедший во главе его небольшой армии, перешел на сторону Наполеона. Другие полки готовы были последовать этому примеру. Ней, увлеченный общим порывом, признал императора и привел ему свои войска.


Возвращение Наполеона в Тюильри.

Тщетно Людовик XVIII заменяет Сульта Кларком; тщетно на заседании 16-III, где присутствовал король, его приветствуют обе палаты; тщетно созывает он генеральные советы, призывает к оружию 3 миллиона солдат национальной гвардии, сосредоточивает одну армию, под командой герцога Беррийского, в Вильжюиве, другую, под командой герцога Орлеанского, — на севере: Наполеон, как он сам это предсказал, продолжает свой путь без единого выстрела. Армия его растет с каждым переходом вследствие присоединения посланных против него полков. Дорогой за ним идет толпа крестьян; обитатели каждой деревни провожают императорское войско до ближайшей деревни, где их сменяет новый поток народа. 13 марта Наполеон выступает из Лиона и ночует в Маконе, 14-го он в Шалоне, 16-го в Отене, 16-го в Аваллоне, 17-го в Оксере, 19-го в Пон-сюр-Ионн. 20-го утром он прибывает в Фонтенебло. В тот же день, в 9 часов вечера, он водворяется в Тюильри. Над дворцом, накануне покинутым Людовиком XVIII, уже с полудня развевалось знамя революции и империи.


Оценка этих событий.

Восстановление Империи рассматривается обыкновенно как результат чисто военного движения, сходного с мятежами преторианцев или с испанскими пронунсиаменто. [“Провозглашение” восстания. Так начинались в Испании и в южноамериканских республиках мятежи, поднимаемые тем или иным начальником военных сил. В этом обращении к войскам и к народу мятежный генерал излагал мотивы начинающегося восстания. — Прим. ред.] Это совершенно не соответствует истине. Переворот 1815 года — народное движение, поддержанное армией. Революционная эмблема — трехцветная кокарда 1789 года — увлекла народ, уязвленный заносчивостью, угрозами, требованиями священников и дворян, претендовавших на возвращение им их имуществ. Солдаты, по-прежнему обожавшие своего императора, трепетали при мысли, что им придется стрелять в него, и давали себе клятву не делать этого, но, утратив в силу долгой привычки к дисциплине собственную волю, не высказывались открыто, пока не почувствовали поддержки со стороны населения.

Повсюду во Франции, по крайней мере в течение первых двух недель — а ведь позднее дело уже было решено, — отпадению войск предшествовали манифестации крестьян и рабочих. 1 марта солдаты 87-го полка заключают в Антибскую цитадель 25 гренадеров старой гвардии; на другой день жители Грасса приносят императору фиалки. Население Гана не дает генералу Ростоллану принять меры к обороне города от Наполеона; генерал отводит свои войска в Эмбрен; они послушно идут за ним — а тем временем в покинутом ими городе уже приветствуют Наполеона. В Сен-Бонне хотят бить в набат, чтобы собрать тысячу вооруженных горцев в подкрепление маленькому эльбскому отряду. В ущелье Лаффрэ крестьяне раздают воззвания императора солдатам 5-го линейного полка; те вначале не решаются брать их. Против войск генерала Маршана, двигающихся в авангарде императора, выступают 2000 жителей Дофине, вооруженных вилами и старыми ружьями. Гренобльские ворота высаживают каретники. Баррикаду на Лионском мосту разрушают рабочие из предместья Гильотьер, занятые в шелкоткацкой промышленности. В Вильфранше нет ни одного солдата, зато тысячи крестьян ждут императора у “дерев свободы”. Рабочие города Невер призывают к отложению проходящие через город полки. В Шалон-сюр-Сон народ останавливает артиллерийский обоз, предназначенный для армии графа д'Артуа. “Во Франш-Конте, — говорит подполковник Прешан, — войска можно было бы удержать, если бы их оставить в казармах; но как только они пришли в соприкосновение с народом, все было потеряно”. Полковник Бюжо писал военному министру: “Я беру на себя ответственность за то, что остановил свой полк в Аваллоне. Если бы я двинулся дальше, мне пришлось бы опасаться, как бы дух населения не заразил моих солдат, до сего времени хорошо державшихся”. Префект департамента Эна в ужасе сказал Нею: “Мы присутствуем при новой революции”.

Ненависть крестьян к старому порядку и преклонение солдат перед императором объединили их в общем деле. Народ и армия охвачены были одним и тем же порывом и, безраздельно доверяя друг другу, рука об руку шли навстречу Наполеону. Вот в чем объяснение его столь легкого и быстрого успеха, этого поразительного триумфального шествия от бухты Жуан до Парижа.

С этой точки зрения возвращение с острова Эльбы — эпическое событие, которое называли “одним из самых удивительных подвигов, о каких когда-либо повествовали история и мифология”, — несколько теряет свою “чудесную” окраску. Не все было достигнуто только одним обаянием “серого сюртука”. Если принять во внимание дух, господствовавший в то время в народе и в армии, то создается мнение, что предприятие императора не могло не увенчаться успехом. С той минуты, как Наполеону удалось ступить на французскую территорию, ему уже никого не приходилось опасаться, разве лишь нескольких бригад жандармерии, шаек фанатиков-провансальцев да королевской гвардии. 1100 человек было достаточно для защиты от жандармов. Выбрав путь через Альпы, Наполеон ускользал от провансальцев. Что касается королевской гвардии, то, чтобы добраться до Лиона, ей надо было совершить двенадцать десятимильных переходов. Прежде чем она смогла бы вступить в дело, батальон острова Эльбы успел бы превратиться в маленькую армию.

Не раз было сказано, что одного ружейного выстрела из рядов войска было бы достаточно, чтобы остановить продвижение Наполеона. Это возможно, но не бесспорно, потому что старая гвардия наверное не ответила бы на этот выстрел, и сражение все-таки было бы избегнуто. Во всяком случае, вызвать этот роковой по своим последствиям выстрел было бы делом весьма трудным. В ущелье Лаффрэ капитан Рандон отдал команду стрелять, однако, не выхватил у солдата ружья и не выстрелил сам. На гренобльских бастионах у пушек, заряженных картечью, стояли и офицеры-роялисты. Но ни у одного из них не хватило решимости поднести к орудию зажженный фитиль. Они знали, “что будут растерзаны в клочья своими же канонирами”. В Лионе Макдональд не нашел человека, готового выстрелить первым, ни среди солдат милиции, ни среди королевских волонтеров, ни даже — за деньги — среди подонков населения; и хотя маршал дал себе слово сделать это лично, однако он, так же как и все другие военачальники, утратил решимость, когда, окруженный своими мятежными полками, встретился лицом к лицу с императорским авангардом и услыхал в поднявшем возмущение городе громкие клики народа “Да здравствует император!”.

ГЛАВА XIII. СТО ДНЕЙ. ПОСЛЕДНЯЯ БОРЬБА. ВАТЕРЛОО


Бонапартистская реставрация.

Вернувшись в Тюильри, Наполеон поторопился переменить декорацию. Дамам императорского двора, с восторгом приветствовавшим его в достопамятный вечер 20 марта, пришлось лишь сорвать прикрепленные повсюду бурбонские лилии, из-под которых опять выступили наружу наполеоновские пчелы. Император снова призвал прежних своих советников. Маре опять стал статс-секретарем, Декрэ вернулся к управлению флотом, Годэн сделался министром финансов, Молльен — главным казначеем. Камбасересу временно поручено было министерство юстиции. Кларк удалился вместе с Людовиком XVIII; после недолгих колебаний военное министерство принял Даву. Но Савари отказался от министерства полиции. Опять всплыл Фуше. Он делал вид, что участвовал в заговоре в пользу Наполеона; со всех сторон императору внушали, что Фуше — незаменимый человек. Ничуть не обманываясь на его счет, Наполеон, однако, оставил его при себе, чтобы лучше следить за ним. Можно сказать, что, поступив таким образом, Наполеон поселил измену в собственной своей прихожей. Коленкур, честнейший человек, чувствовал, что вскоре снова загрохочут пушки, — ему хотелось опять приняться за военное ремесло. Наполеон воззвал к его преданности, и Коленкур согласился взять на себя руководство иностранными делами. Карно сделался министром внутренних дел: его приглашение являлось уступкой либеральной партии.


Сопротивление на местах; восстание в Вандее.

Наполеон был пока еще признан только в тех департаментах, через которые он прошел. Но весть о его триумфальном шествии облетела всю Францию. Всюду вновь появлялась трехцветная кокарда, а белое знамя исчезало. Это происходило с быстротой молнии. Эксельманс преследовал королевскую гвардию по пятам вплоть до самого Лилля, где она была наконец рассеяна. Мортье, некоторое время колебавшийся, изъявил покорность императору. Сюше добился того, что власть Наполеона была единодушно признана в Страсбурге; того же достигли Журдан — в Руане, Ожеро — в Валенсии, адмирал Буве — в Бресте. Сопротивление на местах было быстро сломлено.

В Бордо герцогиня Ангулемская — “единственный храбрый человек во всей королевской семье” — объезжала казармы, тщетно пытаясь вызвать клики “Да здравствует король!”. Ей пришлось вместе с мэром Леншем снова уйти в изгнание. Клозель провозгласил в Лионе власть императора. В Тулузе Витроль и герцог Ангулемский пытались устроить центральное правительство и набрать рекрутов-роялистов. Записалось несколько дворян и студентов. Но как только роялистские заправилы покинули Тулузу, там водружено было трехцветное знамя: генерал Шартран заставил признать Наполеона во всем верхнем Лангедоке.

Область Роны оказала более продолжительное сопротивление: при содействии генералов Компана и Эрнуфа Массена организовал отряд роялистов, который двумя колоннами прошел, вверх по берегам Роны и при Лориоле разбил небольшой отряд солдат, верных императору. Но роялисты были хозяевами только в своем постоянном лагере (в бассейне Роны). Всюду вокруг них вспыхивали восстания. Груши, посланный в Лион, принял энергичные меры к подавлению каких бы то ни было волнений. Роялисты, оттесняемые все далее и далее, вынуждены были капитулировать в Ла-Палюд (8 апреля). Герцогу Ангулемскому, которого, невзирая на капитуляцию, думали одно время удержать в качестве заложника, было разрешено сесть на корабль в Сетте. Массена принес повинную.

В Вандее сопротивление грозило перейти в гражданскую войну. Прежде всего герцог Бурбонский и генерал д'Отишан разожгли старинную ненависть “белых” (роялистов) к “синим” (так назывались республиканские войска, усмирявшие Вандею в эпоху революции). Стали формироваться отряды шуанов; роялисты умело использовали ненависть местного крестьянства к военной службе. Твердость генерала Фуа смутила роялистов. Герцог Бурбонский морем отплыл в Испанию; в пять дней мир был восстановлен. Но несколько позднее другое, более опасное восстание вызвало сильное беспокойство: д'Отишан, Сюзанне и Сапино подняли ряд областей; пламя восстания охватило Вандею, Бретань, Анжу и Мэн.

Масса бродяг, нищих, предпочитавших “искать хлеб, лишь бы не зарабатывать его”, восстали под знаменами короля. Для командования этой шайкой Людовик XVIII послал молодого маркиза де Ларош-Жаклена; в течение всего апреля летучие отряды солдат, жандармов и пограничников ничего не могли с ней поделать — города находились в опасности. Маршала Даву умоляли не посылать в армию частей из западных областей, известных своим отвращением к рекрутскому набору. Фуше, обещавший императору покончить с этим восстанием, поручил графу де Маларти, бывшему начальнику штаба мэнской армии, убедить мятежных вождей, что восстание пока еще преждевременно, что оно скорее повредит, нежели принесет пользу Бурбонам; Маларти сумел добиться замирения. Один только Ларош-Жаклен продолжал сражаться; он был убит во время стычки с колонной генерала Траво (май 1815 г.). Вся остальная Франция, казалось, признала Империю.


Состояние общественного мнения.

Удержаться новому правительству было гораздо труднее, чем заставить признать себя. Бурбоны раздражали всех. Наполеон старался не раздражать никого; он не сместил назначенных Бурбонами чиновников, рассчитывая, что его успех привлечет их к нему. Можно, вообще говоря, в несколько дней произвести революцию в целой стране, но требуется много времени на создание нового административного аппарата. Префекты Людовика XVIII, из которых, впрочем, многие служили уже Наполеону, остались на местах и поддерживали его без особого усердия. Мэры почти все были представителями знати, настроенной враждебно; духовенство было определенно враждебно настроено против императора. Наполеона поддерживали привязанность народа и преклонение армии. Против него были правящие классы, ставившие ему в вину иноземное нашествие и расчленение Франции, — бедствия, являвшиеся, по их мнению, результатом его деспотизма.

Смелое предприятие Наполеона удалось, но Франция скоро одумалась. Стали побаиваться неизбежных для предстоящей войны рекрутских наборов. Многие новобранцы не являлись в свои части, целый ряд общин отказался выставить требуемое количество рекрутов. Париж был относительно спокоен; буржуазия, настроенная враждебно, молчала; предместья, очень расположенные к Наполеону, ждали поворота к якобинской политике. Императора два раза приветствовали восторженными кликами — в опере и во Французском театре. Но в его отсутствие в театре возникли беспорядки, сопровождавшиеся свалкой: некоторые зрители требовали Марсельезу или Ca ira, другие свистали. Цензура была отменена особым декретом, но Фуше путем негласных переговоров с редакторами главных газет обеспечил умеренность печати. Однако он допускал нападки в роялистских газетах на распоряжения правительства — под тем предлогом, будто не следует оставлять публику в неведении относительно всей распространяемой лжи и клеветы: пусть сама публика по достоинству все оценивает. Париж был наводнен целым потоком пасквилей, брошюр и памфлетов; большинство их исходило от либералов, небольшое количество — от республиканцев или непримиримых бонапартистов, и очень мало — от подлинных роялистов. [Henry Houssaye приводит целый ряд таких нападок в своей прекрасной книге о 1815 годе; например, объявление такого рода: “Два миллиона награды тому, кто найдет мир, утерянный 20 марта”. Или такой пасквиль: “Мы, Наполеон, милостью дьявола и установлениями ада император французов, постановили и объявляем нижеследующее: Ст. 1: Ежегодно мне будет доставляться 300000 жертв. Ст. 2: Сообразно с обстоятельствами я увеличу означенное количество до 3000000. Ст. 3: Все эти жертвы будут немедленно отправляться на бойню”. Некоторые куплеты не лишены язвительности, например:

Ah! Dis donc, Napoleon!

A n'vient pas, la Marie-Louise!

Как же так, Наполеон!

Не идет Мария-Луиза!]


Проблема управления.

Вопрос о реформах, которые предстояло ввести в управление Францией, явился главным камнем преткновения для нового режима. Если Наполеон встретил сочувствие за пределами армии, то потому, что он был сыном революции: он вернул крестьянам, в свое время купившим национальные имущества, мелким и крупным буржуа, разбогатевшим вследствие падения старого порядка, людям непривилегированного звания, занимавшим высшие гражданские должности и первые места в армии, — уверенность в прочности всего, что они приобрели. Повсюду ожили воспоминания 1792—1793 годов. Открывались клубы; газеты требовали нового террора, чтобы образумить роялистов и эмигрантов, и массового рекрутского набора, чтобы одержать верх над иноземцами. Наполеону напоминали о его неаристократическом происхождении; ему внушали необходимость осуществить якобинскую диктатуру. Спасла ли бы она его? Позволительно в этом усомниться. Наполеон боялся этой диктатуры: он любил порядок. Он не желал быть “королем жакерии”. Его честолюбие всегда было направлено на то, чтобы его считали законным государем. Теперь он снова сделался императором. Но он отказался от самодержавия. Все, кто окружал Наполеона, говорили о свободе; он говорил о ней громче всех остальных. Он понял, что ему следует усвоить приемы конституционного монарха. В первых своих воззваниях он обещал, что избирательные коллегии будут созваны на чрезвычайное собрание — Майское поле — для изменения конституции. В какой форме произойдет это изменение? Непосредственно совещаться с избирателями по поводу различных статей конституции было невозможно. Созыв учредительного собрания требовал слишком продолжительной отсрочки и мог повести к осложнениям. Полагали, что комиссия из юристов и государственных людей лучше справится с этими изменениями. По совету своего брата Жозефа Наполеон поручил Бенжамену Констану, истинному приверженцу свободы, заботу о преобразования установлений Империи в либеральном духе.


Дополнительный акт.

Бенжамен Констан, бывший якобинец, затем усердный сторонник Директории, позднее — в Трибунате — глава той оппозиции, с которой так круто и с такой легкостью разделался первый консул, провел десять лет в Германии в добровольном изгнании. Общение с г-жой фон Крюднер на время обратило его к мистике; затем он мало-помалу превратился в либерального легитимиста; однако сейчас же после опубликования резкого памфлета, направленного им против восстановленной Империи, ему было поручено выработать конституцию, предназначенную воскресить эту самую Империю.

Задача была щекотлива и нелегка; Констан трудился над ней, вдохновляясь искренней любовью к свободе. Он очень быстро справился с этим делом. По удачному выражению Шатобриана, получилась улучшенная хартия. Статьи конституции XII (1804) года, касавшиеся наследственности императорской власти и прав императорской фамилии, были сохранены. Но исполнительная власть была поставлена под действенный контроль власти законодательной. Учрежденная во время Реставрации палата пэров была сохранена, как и наследственность звания пэра; палата депутатов отныне избиралась путем прямого голосования лицами, обладавшими установленным цензом. Ценз этот был значительно понижен, и число избирателей с 15000 увеличилось до 100000. Полномочия палат были значительно расширены. Палаты получали право вносить законопроекты и поправки к ним, вотировать ежегодно контингенты армии, свергать министров, ставших теперь ответственными. Предварительная цензура была отменена; все преступления по делам печати подлежали суду присяжных. Превотальные (чрезвычайные) суды отменялись; восстанавливалась свобода совести; католическая церковь перестала быть государственной церковью; право объявлять осадное положение переходило к палатам. “Гласность прений, свобода выборов, ответственность министров, свобода печати — я хочу всего этого, — говорил Наполеон. — Я человек из народа; если народ хочет свободы, я обязан дать ее”. Искренно ли он говорил все это? Есть много оснований сомневаться в этом. Наполеон настаивал на том, чтобы право конфискации, отмененное хартией 1814 года, было восстановлено в новом конституционном акте. “Меня толкают на чуждый мне путь, — говорил он по этому поводу. — Меня обессиливают, меня сковывают. Франция ищет меня — и не находит. Она спрашивает себя: что же сталось с прежней рукой императора, которая так нужна Франции, чтобы победить Европу? Первый закон — необходимость. Первое требование справедливости — благо общества”.

Конституция Бенжамена Констана (Benjamine, как ее называли), по-видимому, соответствовала состоянию умов. Герцог де Бройль находил в ней “много искренно задуманных и жизнеспособных положений”. Однако якобинцы хотели бы всеобщего голосования и отмены наследственной палаты пэров, истые бонапартисты требовали полного и безусловного восстановления диктатуры императора, роялисты протестовали; даже либералы — и те спрашивали себя, в каком духе будет применяться новый акт, получивший название Акта дополнительного к установлениям Империи, что заставляло опасаться возврата к традициям прежнего императорского режима. Вообще не верили в то, что Наполеон обратился в конституционного монарха. Число задорных пасквилей все увеличивалось. “Сегодня большое представление в театре Честолюбия на площади Карусели в пользу одной нуждающейся корсиканской семьи. Представлено будет: Император вопреки общему желанию, трагикомический фарс; Принцы и принцессы, сами того не ведающие, веселая шутка, и балет Рабы. В заключение выход казаков”. Восторженное отношение к императору угасало по мере того, как росла уверенность в том, что будет жестокая и безнадежная война. Выборы в Законодательный корпус дали палату, враждебную императорскому режиму; либералы и республиканцы занимали в ней господствующее положение; они были полны чувства обиды и недоверия к императору. Часть из них была склонна внять воззваниям вождей коалиции, задавшихся целью разъединить Францию и императора и мечтавших возвести на престол Наполеона II, установив до его совершеннолетия регентство, или восстановить монархию с герцогом Орлеанским во главе. Дополнительный акт был поставлен на голосование в избирательных коллегиях; при подсчете получилось 1532125 голосов за него, 4802 голоса против. Число лиц, воздержавшихся от голосования, было очень значительно. Во время плебисцита, которым установлена была в XIII (1804) году Империя, утвердительно ответили более 3500000 человек.


Марсово поле.

1 июня на Марсовом поле состоялось пышное торжество, так называемое Майское собрание, во время которого Наполеон огласил Дополнительный акт, присягнул ему, произвел смотр избирателям, национальной гвардии и восстановленной армии, которой были розданы орлы. Торжество прошло холодно, несмотря на всю пышность, какую старались ему придать. Император был в каком-то древнеримском одеянии. Его братья — в белом бархате; мундиры были слишком богато расшиты золотом, украшены слишком большим количеством перьев. Вся церемония длилась бесконечно долго; народ присутствовал на ней, ничего не видя из-за сооружений, воздвигнутых ради этого празднества архитектором Фонтеном. Национальная гвардия продефилировала спокойно, императорская гвардия восторженно приветствовала императора. Естественно напрашивалось сравнение этих старых храбрецов с античными гладиаторами, которые также приветствовали своих императоров, прежде чем умереть ради их удовольствия. Речь Наполеона была высокопарна и театральна, полна принужденности. Все присутствующие испытывали чувство какой-то неловкости.

Палаты собрались 7 июня. На пост председателя Законодательного корпуса было два кандидата: во-первых, Люсьен Бонапарт, который раньше упорно отказывался от корон, предлагаемых ему братом, но теперь, когда положение Наполеона пошатнулось, готов был помочь ему в его либеральной попытке; во-вторых, Ланжюинэ, один из тех, кто в 1814 году внес предложение низвергнуть Наполеона. Палата предпочла Ланжюинэ. С самого начала сессии обнаружилось неприязненное отношение к Наполеону. Депутаты не верили в искренность его намерений. 12 июня император выехал из Парижа и направился в Бельгию. Там должна была решиться его собственная судьба, а вместе с ней и судьба Франции.


Франция и седьмая коалиция.

Как только заседавшие в Вене монархи узнали о прибытии Наполеона во Францию, они помирились между собой и декларацией 13 марта объявили Наполеона вне закона. 25 марта четыре великие державы подписали новый союзный договор; целью его являлось поддержание мира, а средством для этого — война. Державы всячески подчеркивали, что они не отождествляют Наполеона с Францией, объявляли, что Наполеон — единственное препятствие к миру. Однако Франция была подвергнута интердикту. Все французы, назначенные новым правительством на официальные посты, были арестованы и считались военнопленными. Французские суда были захвачены англичанами. Чтобы доводить до сведения иностранных кабинетов свои дипломатические ноты, Коленкур вынужден был пользоваться секретными агентами. Наполеон рассчитывал снова привлечь на свою сторону Австрию, но ему не удалось добиться даже возвращения императрицы Марии-Луизы. Недостойная жена и равнодушная мать, она поддалась настояниям Нейперга и заявила, что она предпочитает пребывание в Вене Парижу; ее сын лишен был даже своей французской воспитательницы, г-жи де Монтескью, которая была заменена австриячкой. Европейские монархи готовились, очевидно, бороться с Наполеоном не на жизнь, а на смерть. Будь они изолированы в своих столицах, Наполеон еще имел бы кое-какие шансы разъединить их. Все вместе в Вене — они твердо решили быть беспощадными.


Последняя армия Империи.

Итак, Франция одна вступила в борьбу с объединенной Европой. На 20 марта в распоряжении Наполеона было 102 пехотных полка двухбатальонного состава и 57 кавалерийских полков; вместе с артиллерией, саперами и обозом это составляло около 150000 человек. При деятельном сотрудничестве Даву император работал над усилением этой армии и приведением ее в боевую готовность. В некоторых полках число батальонов было увеличено с двух до пяти; вновь были призваны старые солдаты, досрочно призвали новобранцев, мобилизовали национальную гвардию. Всюду закупали верховых и упряжных лошадей.

При начале кампании в распоряжении императора имелось 275000 солдат, 150000 человек национальной гвардии, мобилизованных для участия в боях второй линии, 50000 матросов и артиллеристов для охраны морских берегов. Охрана Пиренеев, Альп и Вогез была возложена на отряды вольных стрелков. Вокруг Парижа начались работы по укреплению города. Армия оставалась последней надеждой Наполеона. Ее энтузиазм бурно проявлялся во время банкетов и смотров. Национальная гвардия с увлечением вооружалась; даже женатые люди — и те без колебаний отправлялись в поход.

За несколько недель Даву вновь сформировал прекрасную армию, притом армию целиком французскую, без всякого участия иностранных элементов.

Наполеон рассчитывал к концу июня иметь в своем распоряжении полмиллиона людей. Он берет с собой 180000 человек, в том числе 30000 конницы. Коалиция выставляет против него более миллиона бойцов: 100000 англичан и голландцев под командой Веллингтона расположились между Самброй и Маасом; 150000 пруссаков во главе с Блюхером охраняют линию Мааса; 350000 австрийцев идут по направлению к Рейну и Альпам; 225000 русских из-под Нюрнберга уходят во Францию. Другие войска, расположенные в тылу, готовятся к походу. Коалиция европейских государей решила покончить с Наполеоном.


Линьи и Катр-Бра.

Намечалось два плана: либо ожидать врага под стенами Парижа — но это значило подвергнуть Францию всем ужасам нашествия, либо смело начать наступление. Наполеон принял второе решение, более отвечавшее навыкам Великой армии и его собственному военному гению. Свою атаку он направил туда, где его меньше всего ждали. Думали, что он явится со стороны Дюнкирхена, где он произвел несколько демонстративных передвижений. Он сумел незаметно для врага собрать свои войска на самом важном пункте шахматной доски и перешел Самбру у Шарлеруа (15 июня) с целью разъединить англичан и пруссаков. Измена генерала Бурмона явилась первой причиной неуспеха. Помимо того, что союзники могли узнать от генерала (хотя тот впоследствии и отрицал это) некоторые замыслы Наполеона, измена эта поселила в армии недоверие солдат к вождям.

16 июня одновременно дано было два сражения: у фермы Kamp-Бра (“Четыре руки”), в том месте, где пересекаются дороги из Шарлеруа в Брюссель и из Нивеля в Намюр, Ней разбил англичан, но не мог использовать свою победу. Он атаковал врага слишком поздно, лишь к двум часам. Один из своих корпусов под начальством Друэ д'Эрлона Ней отрядил на подмогу Наполеону, а потом отозвал его обратно, прежде чем корпус дошел до императора. Бесполезное передвижение этих войск от Нея к Наполеону и обратно утомило их, а помощи от них не получила ни та, ни другая армия. Тем временем Наполеон атаковал Блюхера и пруссаков у Линьи, близ Флерюса. Три прусских корпуса защищались с ожесточением и потеряли 20000 человек. Блюхер, сброшенный с коня и смятый французской кавалерией, ускользнул только потому, что его не узнали. Между тем Наполеон, не получив корпуса Друэ д'Эрлона, вынужден был пустить в дело все свои резервы и вопреки своему расчету не смог наголову разбить пруссаков. Стратегический замысел Наполеона был достоин славных дней Аустерлица и Ваграма, но выполнен этот план был вяло. У Наполеона уже не хватало сил переходить с одного поля битвы на другое и воодушевлять всех своим присутствием. Он испытывал сильнейшую физическую усталость, выражавшуюся в частой, продолжительной дремоте; он уже не обладал подвижностью своих молодых лет. “Это одутловатое лицо, — пишет генерал Петье, — наводило нас на мрачные размышления”.


Генерал Груши при Вавре.

Генералу Груши, который во главе кавалерии резерва принял деятельное участие в битве при Линьи, поручено было преследовать пруссаков на Маасе, через Вавр и Льеж, в то время как Наполеон готовился уничтожить англичан, изолированных в направлении на Брюссель. К несчастью для французов, Веллингтон и Блюхер встретились у мельницы Бри близ Линьи. Они дали друг другу клятву, что тот из них, кто будет атакован императором, во что бы то ни стало продержится до прихода своего союзника. Ввиду этого Блюхер, вместо того чтобы отступить к Льежу, 17 июня собрал свои войска на северо-западе, у Вавра, с целью приблизиться к своему соратнику. Груши 18 июня двинулся на Вавр, где застал Тильмана с 25000 пруссаков, а тем временем Блюхер ускользнул с тремя корпусами своей армии и пошел на соединение с Веллингтоном. Когда Груши услыхал канонаду, доносившуюся со стороны Ватерлоо, ему и в голову не пришло, что он упустил главную часть прусской армии. Несмотря на мольбы трех своих корпусных командиров — Жерара, Эксельманса и Вандамма, он буквально выполнял приказания Наполеона, данные ему 17 июня. 18-го он получил из главной квартиры только два совершенно неопределенных приказа; второй из них был доставлен ему только спустя четыре часа после первого. Великая вина Груши в этот день заключалась в том, что он не повторил удачного рискованного маневра Дезэ при Маренго.


Битва при Ватерлоо.

Решительная битва завязалась 18 июня. Разъединив англичан и пруссаков, Наполеон намеревался теперь, следуя неизменной своей тактике, разгромить их порознь. Но в роковой день при Ватерлоо Веллингтон сдержал слово, данное Блюхеру, и вполне заслужил прозвище (железного герцога (iron duke), присвоенное ему потомством. Он укрепился в прекрасной позиции на плоской вершине горы Сен-Жан. Правый фланг его находился у замка Угумон, центр — у фермы Гэ-Сент (Haie Sainte), левый — у Смоэна и Папелотта; в тылу у него был лес Суаньи, который совершенно отрезал ему отступление. В случае поражения полный разгром англичан был неминуем. Французы, сосредоточившиеся перед Планшенуа, отделены были от противника речкой, стекавшей со склонов горы Сен-Жан.

Наполеон атаковал сначала правый фланг англичан с тем, чтобы охватить потом их левый фланг и помешать им соединиться с Блюхером. При этом император рассчитывал, что Блюхера будет сдерживать Груши. Наполеону следовало пойти в атаку как можно раньше, но он чувствовал себя очень плохо. В довершение всего земля была размыта сильным ливнем, разразившимся накануне. Битва началась только в 11 часов. Французы сперва одержали верх у замка Угумона и у Гэ-Сент. Затем начались атаки Нея против горы Сен-Жан. Вскоре французы услыхали канонаду справа от себя. Полагали, что это Груши, которого они ждали с нетерпением, — на самом деле это были первые отряды прусского авангарда под начальством Бюлова, явившиеся спасать англичан.

Наполеон имел возможность отступить. Но он знал, что 600000 человек неприятельских войск вскоре перейдут Рейн и Альпы. Ему необходимо было действовать решительно. Напрягая последние силы, он отделил Мутона, графа Лобауского, с 12000 человек, поручив ему сдерживать пруссаков, и отдал Нею приказ захватить во что бы то ни стало английские позиции. С трех часов дня до пяти перевес еще был на стороне французов. Кавалерия — герои-кирасиры Милло и Келлермана — дважды добиралась до вершины горы Сен-Жан. Два раза она отступала под страшными залпами англичан. Для поддержания атак не хватало пехоты. Чувствовалось отсутствие Мюрата, который так умел воодушевлять свою конницу. Бесспорно, Ней вел дело с обычным своим мужеством, но он ничего не мог сделать против хладнокровной отваги англичан.

Тем временем в рядах французов распространился слух о подходе Груши. Его приход — это спасение, это победа. Но, оказалось, подошел не Груши, а Блюхер, спешивший на подмогу англичанам. Это была гибель. Наполеон еще раз пытается остановить пруссаков, бросив против них свою гвардию, но англичане последним усилием отбрасывают войска Нея к подножию горы Сен-Жан, к ферме Бель-Альянс. Под Неем убивают пятую лошадь, сам маршал каким-то чудом избегает смерти, которой ищет. С этого момента все французские корпуса приходят в расстройство. Последние каре — старая гвардия под командой храбреца Камбронна — одни прикрывают отступление и гордо отходят, в то время как прусская кавалерия преследует бегущих до самой границы. 32000 французов и 22000 союзников легли на поле битвы.

Такова была роковая битва, получившая свое название от Ватерлоо, главной квартиры Веллингтона, откуда он разослал во все концы весть о своей победе. Измена Бурмона, бездарность, проявленная Сультом на посту начальника главного штаба, вялость Нея при Катр-Бра, неспособность Груши, не получившего точных приказаний и боявшегося личной своей инициативой погубить исход генерального сражения, а главное — жестокая болезнь, от которой страдал Наполеон, и утрата им веры в свою удачу — вот причина этого поражения. Не будь этого стечения несчастных обстоятельств, битва могла бы быть выиграна, но это была бы Пиррова победа. Европа решила ниспровергнуть Наполеона. Она раздавила бы его огромным численным превосходством. В любом другом месте, всюду он нашел бы второе Ватерлоо.


Второе отречение Наполеона; Наполеон на острове Св. Елены.

Франция снова была побеждена. Остатки армии через Шарлеруа и Авен отступили на Лаон. Здесь Наполеон в последний раз покинул свою армию и поспешил в Париж, чтобы предупредить там взрыв всеобщего недовольства. Казалось, он был единственным препятствием к восстановлению мира. Слово “отречение” было у всех на устах. По предложению Лафайета палаты объявили себя нераспускаемыми и потребовали от Наполеона отречения. Он подчинился, объявил императором Наполеона II и передал власть временному правительству во главе с министром полиции Фуше, всячески старавшемуся добиться согласия французов на возвращение Бурбонов.

Враг приближался к Парижу. Даву собрал 80000 солдат для того, чтобы преградить ему путь. Можно было еще раз напрячь все силы и попытаться избегнуть позора вторичной оккупации Парижа. Наполеон предложил взять на себя начальство над этими войсками в качестве обыкновенного дивизионного генерала. Временное правительство ответило на это предложение отказом. Тем временем войска коалиции, подвергнув блокаде 5-й корпус в Страсбурге, двигались от Рейна через Нанси, Шалон и Mo, не встречая никакого сопротивления. Наблюдательный корпус на Юре, находившийся под командованием Лекурба, после мужественной борьбы у Бельфора тоже был разгромлен полчищами завоевателей. Альпийская армия под начальством Сюше сумела удержать свои позиции, зато в области Вар маршал Брюн вынужден был заключить с врагом соглашение.

Таким образом, несчастная Франция целиком была отдана во власть Европы, неумолимой в своей мести. Тщетно генерал Эксельманс одерживает при Роканкуре последнюю победу над прусской кавалерией. Приходилось сдаваться на милость победителя. Париж отдан был Блюхеру и Веллингтону по военному соглашению, в силу которого французская армия под начальством Даву должна была отойти к югу от Луары (3 июля 1815 г.). Наполеон, удалившийся первоначально в Мальмезон, добрался до Рошфора и отправился на английское судно “Беллерофонт”. Он написал английскому принцу-регенту знаменитое письмо, в котором просил английский народ оказать ему гостеприимство. “Ваше королевское высочество! Являясь жертвой борьбы партий, раздирающих мою страну, и жертвой вражды великих держав Европы, я закончил свою политическую карьеру. Подобно Фемистоклу, я пришел к очагу британского народа. Я становлюсь под защиту его законов и прошу ваше королевское высочество как самого могущественного, самого постоянного, самого благородного из моих врагов оказать мне эту защиту”. Англия обошлась со своим гостем как с пленником. Она приговорила Наполеона к строжайшему заточению вдали от европейских вод, на острове Св. Елены, среди Атлантического океана, где он и скончался шесть лет спустя (5 мая 1821 г.).


Людовик XVIII и союзники.

Людовик XVIII вторично взошел на престол при содействии иноземцев. Хотя он гордо заявил, что явился для того, чтобы снова стать “между французами и союзными армиями”, но, по существу, был пленником последних. Чтобы досыта насладиться своим мщением, союзные монархи отказались от немедленных переговоров. Таким образом, Франции снова пришлось пережить все унижения и муки, связанные с нашествием иноземцев. В Париже англичане расположились лагерем в Булонском лесу, пруссаки — в Люксембургском парке. Блюхер хотел разрушить Вандомскую колонну и Иенский мост, думая этим уничтожить самое воспоминание о великих победах французских армий. В беспримерном своем приказе немец Мюффлинг повелевал прусским часовым стрелять при малейшем вызывающем жесте со стороны какого-либо француза. 1150000 солдат различных национальностей обрушились на несчастную страну. По всей Франции иностранцы совершали величайшие жестокости.

Всюду они требовали огромных денег, провианта, фуража, одежды. Один немецкий полковник держал под арестом всех мэров окрестностей Санса, пока они не уплатили выкупа. Префектов отправляли в казематы прусских крепостей за то, что они исполняли свой долг, защищая французов. Даву спас раненых, которых везли вниз по Луаре, лишь угрозой обстрелять картечью тех, кто посмеет их тронуть. Леса были переполнены несчастными, искавшими в них убежища.


Белый террор.

Страдания, выпавшие на долю страны, усугублялись крайними проявлениями белого террора. Так была названа жесточайшая роялистская реакция и расправа, учиненная именем короля над наиболее видными сторонниками Наполеона и защитниками революции. На юге католики массами избивали протестантов. Убивали даже генералов, пытавшихся защитить их; так случилось с маршалом Брюном в Авиньоне, с генералами — Лагардом в Ниме и Рамелем в Тулузе. Реакция на юге получила характер религиозной войны.

Казни по приговору были еще гнуснее, чем эти избиения, потому что они прикрывались маской законности. При своем возвращении Людовик XVIII в прокламации, изданной в Камбрэ (28 июня 1815 г.), заявил следующее: “Я, никогда не дававший пустых обещаний, обещаю простить французам все, что произошло со времени моего отъезда из Лилля”. Эта лицемерная оговорка разрешала все преследования, которых требовали роялисты. За пережитый ими страх и за свои неудачи они хотели отплатить самой безжалостной расправой. Фуше, более чем когда-либо охваченный стремлением к власти, горевший желанием искупить свое прошлое и заставить забыть, что он принадлежал к числу цареубийц и был министром Наполеона, с усердием новообращенного роялиста опубликовал список пятидесяти семи опальных. Во главе этого списка стоял Лабедуайер. “Если Бурбоны вернутся, — говорил Лабедуайер после Ватерлоо, — моя судьба решена: меня расстреляют первым”. Он думал было бежать в Америку, но был схвачен в Париже, куда тайно приехал попрощаться со своей девятнадцатилетней женой; его расстреляли. Лабедуайеру не было и тридцати лет. Его процесс превратили в подобие спектакля, на котором, не проявляя ни малейшей жалости, присутствовали дамы высшего общества. Братья Фоше: один — мэр Ла Реоль, другой — депутат и вождь бордоских республиканцев, можно смело сказать — краса республиканской партии, подверглись той же казни, причем ни один адвокат не осмелился взять на себя их защиту. Лавалетт, начальник почтового ведомства в период Ста дней, спасся, переодевшись в платье своей жены, оставшейся в тюрьме вместо него. Друэ д'Эрлон, оба Лаллемана, которые собирались свергнуть Людовика XVIII еще раньше возвращения Наполеона с острова Эльбы, спаслись бегством за границу. Друо, Камбронн, виновные лишь в том, что сопровождали Наполеона на остров Эльбу, были оправданы.


Процесс маршала Нея.

Наиболее знаменитой жертвой был маршал Ней. Он обещал Людовику XVIII привести Наполеона живым или мертвым. Но, очутившись лицом к лицу со своим старым товарищем по оружию, увлекаемый всей своей армией, он перешел на его сторону. “Словно плотина прорвалась, — говорил Ней, — я должен был уступить силе обстоятельств”. Со стороны правительства было бы гораздо умнее сделать вид, что местопребывание Нея ему неизвестно; но не в меру усердные сыщики вскоре открыли его. Ни один генерал не хотел судить этого великого полководца. Монсей отказался председательствовать в военном суде; впрочем, Ней отрицал компетенцию военного суда в этом деле и требовал передачи его в палату пэров. Палата же только и ждала случая проявить свое усердие. Ее членов подстрекали дамы из высшей аристократии, приходившие в неистовство при одной мысли о том, что Ней может быть помилован, и представители иностранных держав, стремившиеся окончательно лишить французскую армию ее руководства. “Именем Европы мы требуем, чтобы вы судили маршала Нея!” — воскликнул герцог Ришелье, и такое вмешательство иностранцев во внутренние дела Франции никому не показалось в то время чем-то непристойным. Защитники — Дюпен и отец и сын Берье — не проявили должного искусства. Из всех пэров в числе ста шестидесяти одного нашелся только один, высказавшийся за невиновность маршала: это был молодой герцог де Бройль, лишь за девять дней до этого достигший возраста, дававшего ему право заседать в палате пэров. Сто тридцать девять голосов подано было за немедленную смертную казнь — без права обжалования приговора. Ней умер мужественно, пораженный французскими пулями (7 декабря 1815 г.). Его казнь совершилась неподалеку от Парижской обсерватории. Впоследствии там была воздвигнута его статуя.


Мирный договор.

За несколько недель до этого второй Парижский трактат (20 ноября 1815 г.) окончательно определил судьбу Франции. У нее отняты были важные стратегические пункты: Филиппвиль, Мариенбург и Шимэ, княжество Бульонское, Саарбрюкен и Саарлуи, Ландау, Порантрюи, т. е. наиболее опасные в отношении вторжения места на Уазе, Сааре, в Вогезах и на Дубе; владея Саарлуи и Ландау, пруссаки без труда могли вторгнуться в 1870 году в Лотарингию и Эльзас; таким образом, падение Второй империи явилось прямым следствием разгрома первой. Крепости северо-восточной Франции были заняты 150000 врагов. Оккупация должна была длиться не менее трех и не более пяти лет. Союзникам уплачено было вознаграждение в 700 миллионов; эта сумма возросла вдвое вследствие частных претензий. Чтобы помешать “общему врагу” оправиться, немецкие гарнизоны заняли Люксембург, Саарлуи, Ландау, Майнц, Раштадт, Ульм; эти города превратились в крепости Германского союза. Чтобы следить за Францией с севера, создано было из соединенных Бельгии и Голландии Нидерландское королевство. Рейнские провинции разделены были между Пруссией и Баварией, Швейцария сохранила за собой французскую долину Женевы, а Королевство Сардиния — долины Савойи и графство Ниццу. Австрия сделалась господствующей державой в Северной Италии. Таким образом, всюду, куда Франция когда-либо простирала свое влияние, была создана зоркая стража, назначение которой было наблюдать за Францией.


Источник: http://www.krotov.info/history/19/55/laviss_12.htm


Где находятся архивы агента

Где находятся архивы агента

Где находятся архивы агента

Где находятся архивы агента

Где находятся архивы агента

Где находятся архивы агента

Где находятся архивы агента

Где находятся архивы агента

Где находятся архивы агента