Как сделать укладку дома коротким волосам


Лучшие новости сайта

Как сделать укладку дома коротким волосам

Как сделать укладку дома коротким волосам

Как сделать укладку дома коротким волосам

Как сделать укладку дома коротким волосам





Дарья ДОНЦОВА

ПРИВИДЕНИЕ В КРОССОВКАХ

ГЛАВА 1

Если девушка знает себе цену, значит, она ее не раз называла. Я не очень люблю людей, заявляющих с апломбом: «Ну, меня обмануть никому не удастся, я хорошо знаю, че­го стою!»

Спрашивается, откуда? Услышав подобную фразу, сказанную с гордым видом, я стараюсь побыстрей закончить с собеседником разговор, просто комкаю его на середине и убегаю. Понимаю, что такое поведение глупо, но поделать с собой ниче­го не могу. Но эти слова, сказанные сегодня Ленкой Карелиной, совершенно меня не обозлили. Ленка особое де­ло – ее и впрямь нельзя обмануть.

Ко­гда-то мы учились вместе в институте, и Ленка уже то­гда была страшно де­ловой. Те, кому исполнилось сорок, должны хорошо помнить приветливых, улыбчивых мужчин и женщин, появлявшихся в учреждениях с большими сумками, набитыми вещами, обувью и косметикой. Фарцовщики, так называли их в семидесятые годы, или спекулянты. Стоило такому человеку возникнуть в коридоре, как большая, в основном женская, часть работающих мигом бросала все дела и неслась в туалет, где начиналось совершенно упоительное занятие: примерка шмоток.

Вот Ленка и была одним из этих коробейников, только таскала она не лифчики, платья или недоступные для большинства баб французские духи, а книги. Во времена, ко­гда в СССР у власти стояли коммунисты, книги тоже были в тотальном дефиците. Причем ситуация на рынке торговли печатными изданиями выглядела парадоксально. Магазины ломились от обилия великолепно изданных томов в классных переплетах. Но при ближайшем рассмотрении это оказывалось нечто неудобоваримое: сборники постановлений ЦК КПСС, стихи каких-нибудь Пупкиных и Ляпкиных под бодрым названием «Широко шагает рабочий класс» и повести о пользе социалистического соревнования. Ни детективов, ни фантастики, ни хорошей учебной литературы, ни просто талантливых произведений, стихов и прозы любимых авторов нельзя было сыскать днем с огнем.

Нет, в СССР имелись и прозаики, и поэты: Катаев, Каверин, Вознесенский, Евтушенко… Но их произведения нико­гда открыто не лежали на прилавках, а доставались из-под полы. В магазинах процветала так называемая «нагрузка». Это ко­гда вы, желая получить вожделенный томик Цветаевой, должны были брать в придачу к нему сборник постановлений Совета Министров по кролиководству или роман «В свете электрификации».

В советские времена иметь дома хорошую библиотеку считалось престижным. У партийной элиты существовали не только «колбасный» или «шмоточный», но и книжный «распределитель».

Книгами хвастались, их выставляли на виду, рядом с хрустальными фужерами и сервизом «Мадонна». Подпольного «книгоношу» на предприятии встречали не менее, а иногда и более радостно, чем фарцовщика с косметикой.

Вот Ленка и таскалась по учреждениям с передвижной торговой тачкой. Ахматова, Андрей Белый, собрания сочинений Достоевского, Чехова, Куприна. Рядом – Майн Рид, Джек Лондон, Дюма…

Нынешнему поколению, привыкшему к тому, что прямо у метро возможно купить любую интересующую книгу, нико­гда не понять нас, раскладывавших томики любимых авторов в туалетах на подоконники, между унитазом и рукомойником. Как не понять, какую бурю восторга вызывал обнаруженный роман Чейза или Агаты Кристи.

Едва только в стране повеяло свободой, народ начал организовывать «кооперативы». Помните то время, ко­гда каждый второй принялся торговать продуктами? Вечно голодному советскому человеку казалось, что это са­мый стабильный, са­мый надежный бизнес: мясо, рыба, масло… Палатки и павильончики появлялись словно грибы пос­ле дождя.

А вот Ленка пошла по иному пути, она открыла книжный магазин. Маленький, да­же крохотный, в подвале, где раньше спали бомжи. Но расположен он оказался весьма удачно, прямо у самого метро. Народ выходил из подземки и натыкался на вывеску «Офеня. Книги и канцтовары по оптовой цене». Че­рез год у Лены было уже два магазина, а в 2000-м она торжественно, с оркестром, фейерверком, шампанским и телевидением открыла десятую по счету торговую точку. Теперь Ленка ходит в норковой шубе до пола, ездит на «Мерседесе» и ощущает себя акулой бизнеса. Вот ей-то как раз позволительно заявлять: «Я себе цену знаю».

– Ты только представь, – со вздохом рассказывала подруга, не подозревавшая о моих мыслях, – народ совсем испортился. Не могу найти приличного человека на место директора магазина.

– Новый открываешь? – поинтересовалась я.

Ленка кивнула.

– На улице Федосеева.

– Это где же такая?

– В центре, в районе Садового кольца.

– Оно большое.

– Перпендикулярно Садово-Кудринской.

Я припомнила то место.

– Там же сплошь старые дома.

– Ну и что? – удивилась Ленка.

– А ты вроде любишь строить по собственному проекту.

Карелина засмеялась.

– Точ­но, люблю, только не везде можно возвести новое здание. В центре вообще геморрой, площадки не найти. Да еще та­кие взятки нужно платить! Честно говоря, с улицей Федосеева мне просто повезло. Там все­гда был книжный. Сначала муниципальный, потом частный. Только хозяин прогорел, мне точка, считай, за бесценок досталась. Но вот теперь проблема с директором.

– Неужели так трудно найти? – удивилась я. – Вроде столько народу работу ищет, или это очень хитрое де­ло, директорство?

Ленка отмахнулась:

– Любой идиот за месяц научится, при условии, что у него хороший бухгалтер и нормальный завскладом.

– Ну и возьми любого!

Лена вздохнула.

– У меня пос­леднее время такое ощущение, что порядочные люди просто перевелись. Начинают работать и мигом принимаются обманывать хозяина.

– Как?

– А, – хмыкнула подруга, – есть сто способов, как лопухнуть работодателя, и мои служащие отче­го-то очень быстро их осваивают. Директор магазина для меня жуткая проблема. Знаешь, признаюсь тебе в неблаговидных действиях. Есть на Полянке магазин «Молодая гвардия». Слышала про такой?

– Конечно, я его обожаю, раз в неделю обязательно совершаю туда набег. Такой выбор! Детективы, учебники, книги на иностранных языках!

– Вот, вот, – кивнула Ленка, – и впрямь блестяще поставленное де­ло. Я сама туда частенько заглядываю, инкогнито, поглазеть, что директриса новенького приду­мала… Знаешь местное начальство?

– Откуда?

– Да, действительно. Директор там Нина. Вот у кого, скажу тебе, надо поучиться! Прическа, макияж, идеальная одежда, прекрасные украшения, сама – красавица. Иногда кое-кто, в особенности из мужчин, думает: раз баба такая интересная, да еще и при серьгах с кольцами, значит, дура. Только обмануть Нину еще никому не удалось. Под внешностью очаровательной дамы скрывается просто железная бизнес-леди. У нее полный порядок везде: в торговых залах, в бухгалтерии, на складе. Корабль ведет крепкая рука. При этом учти, что она печется о сотрудниках, как мать род­ная. Организовала столовую для персонала, договорилась в каком-то совхозе, и им возят творог, молоко, сметану. Парикмахер приходит причесывать продавщиц. Ты не поверишь, но она наняла им учительницу немецкого и английского.

– Зачем? – изумилась я.

Ленка пожала плечами:

– Хотят знать иностранные языки. И они каждый год празднуют день рождения своего магазина, причем не где-нибудь, а в хорошем ресторане. Результат налицо: коллектив, как дружная семья. Никакая дрянь там не задерживается, ее просто вытесняют. Продавщицы легко разбираются в ассортименте, покупатели клубятся, в кассы текут деньжонки. Причем Нина ухитряется держать в своем магазине самые дешевые цены! У всех Маринина по сорок рублей, а у нее тридцать пять! Вечно у них какие-то конкурсы среди покупателей, викторины, встречи с писателями.

– А это зачем?

– Господи, Дашка, – улыбнулась Лена, – народ бежит к любимому автору и просит автограф, сообразила?

– А-а-а, – протянула я, – им же для это­го надо купить книгу!

– Молодец, – похвалила Ленка, – мигом сечешь! В общем, решила я Нину к себе переманить. И так и этак подъезжала. Зарплату предложила такую, что не поверишь! Процент от прибыли давала.

– И что?

– Ниче­го, – вздохнула Ленка, – она мило так сказала: «Спасибо за лестное предложение, но «Молодая гвардия» мое дитя, а мать ребенка не бросит да­же за громадные деньги».

– А ты что?

Ленка вытащила сигареты.

– Ну там еще есть замдиректора Людмила и Люба, завскладом. Я к ним разбежалась, только зря. Бортанули они меня. Вежливо, с улыбочками. Кланялись, словно китайские мандарины. Ах, Елена Николаевна, ваше предложение такая честь для нас, такая честь! Только что не сказали, катись-ка ты, Ленка, куда подальше. Вот и си­жу с больной головой. Где взять директора! Главное, знаю, какой он должен быть.

– Ну?

– Женщина за сорок, не обремененная семьей, такая, что­бы пропадала на работе. Желательно, с квартирой, дачей, машиной, что­бы не было желания хапнуть, честная, инициативная, бойкая, интеллигентная, словом, такая, как ты, Дашка!

Я подавилась кофе.

– С ума сошла?

– Ни на минуту.

– Но у меня двое детей: Аркадий и Маня, да еще Ольга, невестка, и внуки. Анька и Валька, близнецы!

– Твой Аркадий давным-дав­но вырос, – ответила Лена, – ско­ро тридцатник справит, Зайка, то есть Ольга, целыми днями на своем телевидении пропадает, я ее каждый день на экране вижу. Манька не сегодня-завтра школу закончит. А насчет близнецов да­же не заикайся. У них няня имеется, Серафима Ивановна, ты, моя радость, фиговая бабушка, памперсы застегивать и то не умеешь!

Пришлось признать, да, не умею, няня меня и близко не подпускает к детям.

– Еду у тебя готовит Катерина, – неслась дальше подруга, – убирает Ирка, денег у вас столько, что за три жизни не потратить…

И опять пришлось согласиться: да, все верно, и в средствах не нуждаемся, и прислуги полно.

– Ты же со скуки дохнешь, – наседала Ленка, – а мне помочь не хочешь! Чем целый день занимаешься?

– Детективы читаю, – промямлила я.

– А теперь станешь их продавать!

– Но я ниче­го не понимаю в цифрах! Еле-еле пять и два сложить могу.

– Ерунда, там отличная бухгалтерия.

– Но у меня нет специального образования.

– У меня тоже, – парировала Ленка и, видя, что мои аргументы иссякли, радостно воскликнула: – Дашутка, ну согласись, совсем ненадолго, месяца на два.

– Почему на два?

– Есть в том магазине, – задумчиво пробормотала Ленка, – од­на особа, Алла Рюмина, на первый взгляд очень подходит для директорского кресла. Опытная, хваткая, работает в книготорговле всю жизнь. Я прежних сотрудников магазина выгнала, ее одну оставила.

– Так в чем де­ло? – обрадовалась я. – Пусть садится в кресло начальника, и де­ло с концом.

– Что-то меня удерживает от это­го поступка, – вздохнула Ленка.

– И что же?

– Не знаю, – пробурчала Лена, – вот и решила такую штуку сделать. Ты поработаешь месячишко-другой, а я посмотрю, как Аллочка себя поведет. Ну что для нее важнее: успех дела или личные амбиции.

– Эксперимент ставишь?

Подруга кивнула:

– Можно и так сказать. Ты мне помоги, ну, пожалуйста!

– Вдруг не получится?

– Уволю с позором, – хихикнула подруга, но, увидав мое вытянувшееся лицо, рассмеялась.

– Не дрейфь, там и зеленая мартышка справится, было бы желание.

Понимая, что она меня сломила, я все же пыталась сопротивляться из пос­ледних сил:

– Вот поговорю сегодня с домашними, вдруг они против?

– Они за, – припечатала Ленка. – Все, как один, считают, что тебе полезно встряхнуться. А то, как сказал Кеша: «Мать стала похожа на сыр «Камамбер».

– Это в каком смысле? – удивилась я.

– Это в том смысле, что плесенью покрылась, – сообщила Ленка, – лад­но, толковать больше не о чем. Зарплата достойная, место приличное, за работу, товарищи! Завтра в десять утра жду на Федосеева, буду представлять тебя коллективу.

– В десять! – ужаснулась я. – Это же надо в восемь встать.

– Ну и что?

Конечно, ниче­го. Будучи преподавательницей французского языка, я вскакивала ни свет ни заря, но за годы безделья ни разу не проснулась раньше пол-одиннадцатого.

– В восемь самое время вылезать из-под одеяла, – заявила Ленка, – долго спать вредно.

Ну, с этим, пожалуй, можно поспорить.

– Все, – хлопнула Карелина ладонью по дивану, – обсуждать больше нече­го.

Назавтра, ровно без пяти десять, я вошла в магазин. Группка оживленно переговаривающихся девушек притихла, потом од­на сказала:

– Извините, мы откроемся в одиннадцать.

Я хотела было спросить, где Ленка, но тут подруга ворвалась в зал и резко приказала:

– Все наверх, в кабинет директора.

Че­рез пять минут в довольно небольшом помещении стало тесно.

– Прошу тишины, – рявкнула Лена.

Мигом стихли разговоры.

– Знакомьтесь, – начала Карелина, – Дарья Ивановна Васильева, ваш директор. Возраст не сообщу, сами видите, дама молодая, энергичная, полная планов. Дарья Ивановна имеет высшее специальное образование, она окончила сначала полиграфический институт, а потом курсы директоров книжных магазинов.

Я разинула рот, Ленка что, с ума сошла? Мы же учились вместе в инязе!

– Жизнь так сложилась, – как ни в чем не бывало неслась дальше Ленка, – что Дарья Ивановна в середине восьмидесятых оказалась в Париже, там она долгие годы директорствовала в одном из крупнейших французских книжных магазинов на бульваре Ривожи. Правильно? – повернулась она ко мне.

– На улице Риволи, – машинально поправила я, – в Париже нет бульвара Ривожи.

– Ага, – кивнула Ленка, – не в этом суть.

Слушая, как она превозносит мои де­ловые качества, я медленно покрывалась холодным потом. Ну, Ленка, ну сумасшедшая. Впрочем, определенная правда в ее словах есть. Я и впрямь долгое время жила в Париже, езжу туда по нескольку раз в год, у нас там дом, а на французском языке говорю так, что жители страны трех мушкетеров принимают меня за свою. Правда, небольшой акцент в речи все же есть, поэтому гасконцы считают меня бретонкой, бретонцы – гасконкой, а парижане уверены, что их собеседница провела детство и юность в департаменте Коньяк. Впрочем, иногда некоторые, особо проницательные, интересуются:

– Вы немка?

Так что насчет Парижа правда, я действительно знаю его как свои пять пальцев, но нико­гда не работала там в книжном магазине. Я да­же не знаю, есть ли на улице Риволи точка, торгующая литературой.

– Ну что, Дарья Ивановна? – громыхала Ленка. – Начинайте, передаю вам бразды правления.

Я кивнула и хрипло сказала:

– Здравствуйте.

За долгие годы преподавательской карьеры я только и делала, что выступала перед людьми. Я нико­гда не терялась перед толпой, легко выходила из любого положения, а если была плохо подготовлена к занятиям, как все педагоги, давала контрольную работу. Имейте в виду, если преподаватель замучил вас или ваших детей бесконечной проверкой знаний, то он, скорей всего, лентяй. Намного проще заставить слушателей отвечать на тесты или писать диктанты, чем распинаться перед ними на кафедре, упорно вдалбливая знания в неподатливые головы. Так что опыт публичных выступлений у меня огромный, но сегодня от­че­го-то стало страшно, наверное, поэтому я излишне резко сказала:

– Не о чем нам тут болтать, пора магазин открывать. Время – деньги, вон покупатели возле дверей толкутся.

Девчонки-продавщицы бросились на рабочие места, Алла Сергеевна загремела щеколдой.

– Молодец, – шепнула мне Ленка, – правильно начала, русскому человеку нужна палка, это тебе не Франция, понимаешь!

И она засмеялась, обнажив красивые, ровные белые зубы. Отче­го-то мне стало нехорошо. Господи, во что я ввязалась? И к добру ли это?

ГЛАВА 2

Около часа дня Алла Сергеевна всунула в мой кабинет свою идеально постриженную голову и сказала:

– Дарья Ивановна, к вам пожарная охрана.

Я быстро закрыла блокнот, в котором бездумно рисовала чертиков, и удивилась:

– Зачем?

Потом исправилась:

– У нас что-то горит?

Алла Сергеевна молча посторонилась, и в кабинет вошел довольно молодой полный парень с папкой под мышкой.

– Добрый день, – бодро заявил он, – давайте, показывайте вверенный вам объект.

– Зачем? – Я продолжала недоумевать.

Инспектор вздернул брови и глянул на Аллу Сергеевну.

– Идите, Дарья Ивановна. – Она вздохнула. – Положено магазин проверять, тем более новый.

Начали с торгового зала.

– Непорядок, – пожарный ткнул пальцем в стеллажи.

– Почему?

– Расстояние между ними меньше метра.

– И что?

– В случае возникновения пожароопасной ситуации эвакуация людей бу­дет затруднена.

– Но зал узкий!

– Ниче­го не знаю, уберите вот эти шкафы.

– А книги куда?

– Это не мое де­ло!

– Лад­но, – кивнула я, – хорошо. Правила надо соблюдать.

– И жалюзи не подходят.

– Отче­го?

– Не сделана специальная пропитка, в случае пожара они создадут дополнительный очаг возгорания.

– Пропитаем, – пообещала я.

Но инспектор не успокаивался.

– Где план эвакуации людей в случае пожара?

– Мы не собираемся гореть, – обозлилась я.

– План должен висеть на видном месте, и ящика с песком нет!

– Вы думаете, здесь живут кошки? Уже дав­но никто не пользуется песком, есть специальные наполнители для кошачьих туалетов!

Секунду парень молча смотрел на меня, потом хмыкнул:

– Шутите, значит! Это хорошо, с весельем лучше, а ящик с песком положен для окурков. Следует оборудовать место для курения и снабдить его всем необходимым.

– Обязательно выполним.

По магазину мы ходили целый час, инспектор раскраснелся и вспотел. В каждом помещении: на складе, в бухгалтерии, у кассиров – он нашел кучу нарушений, которые методично записал в блокнот.

Вернувшись в мой кабинет, он поинтересовался:

– Ну так как?

– Учтем все замечания.

– Ага, и что?

– Что? – удивилась я. – Обязательно их исправим.

– Ну и?

– Не волнуйтесь, за неделю сделаем.

– Так как?

Совершенно не понимая, че­го он хочет, я рявкнула:

– Как, как, никак! Приходите че­рез семь дней, все бу­дет в полнейшем порядке.

– Лад­но. – Голосом, не предвещающим ниче­го хорошего, протянул парень. – Ясненько, магазин закрываю.

– Почему? – подпрыгнула я.

– Ваша торговая точка не оборудована по правилам.

– Но мы все сделаем!

– То­гда и посмотрим.

– Но… – засуетилась я, – …но так нельзя!

– Да? – прищурился инспектор. – Можно, да­же нуж­но! Главное – безопасность людей!

Я совсем растерялась, и тут в кабинет влетела Алла Сергеевна.

– Ах, – зачирикала она, – дорогой, э-э-э…

– Владимир Иванович, – с достоинством представился противный парень.

– Милый Владимир Иванович, – растекалась в улыбке моя заместительница, – вот тут, так сказать, презент от нашего магазина, книжечки всякие…

Инспектор взял пакет с надписью «Фирма «Офеня» и заглянул внутрь.

– Детективчики? Хорошо, вот только теща моя любовные романы любит.

– Минуточку, – подскочила Алла Сергеевна и заорала, приоткрыв дверь: – А ну живо всех сюда тащите: Коллинз, Браун, Бейтс…

Че­рез пару секунд хорошенькая рыженькая продавщица приволокла еще один пакетик.

– Лад­но, – протянул парень, – так и быть, работайте. Люди вы с понятием, а я тоже не вредный. Правила, конечно, хорошо, только разве их все соблюсть можно?

Изумительный глагол «соблюсть» рассмешил меня, но я удержалась и с достоинством сказала:

– Спасибо, Владимир Иванович, надеюсь, мы по-дружимся.

– А то, – ухмыльнулся проверяющий, – со мной легко, сра­зу на контакт иду, не то что некоторые. Вот приди к вам Поплавский, вот бы попрыгали! Работайте спокойненько, книги – де­ло хорошее, не водка с селедкой. А план эвакуации повесьте. Нарисуйте красивенько, со стрелками, куда бечь от пожара.

– Конечно, конечно, – кланялась Алла Сергеевна, – все выполним обязательно, непременно, разноцветными фломастерами.

– Ну отличненько, – подвел итог Владимир Иванович и ушел.

Как только за ним захлопнулась дверь, улыбка сползла с умело накрашенного лица Аллы Сергеевны.

– Вот сволочь, – с чувством произнесла она, – хапуга!

– Здорово вы приду­мали с книжками, – похвалила я ее.

Она засмеялась:

– Дарья Ивановна, душечка, в пакетике еще конверт лежал с долларами.

– Вы дали ему взятку? – дошло до меня.

– Естественно, одними любовными романа­ми тут не отделаешься.

– Сколько?

– Пятьдесят долларов.

– И как не побоялись! Вдруг бы он обозлился и скандал поднял!

Алла Сергеевна продолжала смеяться.

– Дарья Ивановна, дорогая, я всю жизнь в торговле. Что-то никто до сих пор на конвертик не обижался. Всем отстегивать придется, сейчас набегут, волки хищные.

– Погодите, – напряглась я, – деньги-то откуда взяли?

– Галина Владимировна дала, наш главный бухгалтер.

– А в документах это как отражено? Ведь небось нет такой расходной статьи – «взятки»?

Алла Сергеевна опять развеселилась.

– Разумеется, нет. Галина Владимировна знает, как деньги провести.

– И как?

– О, это с ней, там свои секреты. Мое де­ло попросить для пожарного, а ее де­ло – выделить средства. А разве в Париже не так?

– Нет, – осторожно ответила я, – французы придерживаются буквы закона.

– Конечно, – вздохнула Алла Сергеевна, – Европа! А мы Россия немытая, и плестись нам все­гда за развитыми странами. У нас не подмажешь, не поедешь.

– Спасибо, Алла Сергеевна, – с чувством сказала я, – уж извините, наверное, я буду делать ошибки первое время.

– Я вам помогу их избежать! – с готовностью воскликнула заместительница. – Только очень прошу, называйте меня просто Аллой.

– Хорошо, – улыбнулась я, – а вы меня Дашей.

– Вот и здорово, – обрадовалась Аллочка, – вы не сомневайтесь, я все­гда буду рядом. Конечно, опыт работы во Франции – это хорошо, но в России своя специфика, давайте чайку попьем?

День покатился колесом, в восемь часов магазин для покупателей закрыли. Продавщицы стайкой побежали в раздевалку. Я стала собираться домой.

– Мама! Ой, мамочка, – донесся снизу девичий визг, – ой, спасите! Помогите!

Я выскочила из кабинета и опрометью кинулась вниз.

– Дашенька, спокойно, – увещевала меня бегущая сзади Аллочка, – ей-богу, ниче­го не случилось!

– Но такой крик, – притормозила я.

– Скорей всего глупые девчонки увидели мышь, – предположила Алла. – Ну сейчас дам им как следует!

Мы вошли в раздевалку, я окинула взглядом продавщиц, жавшихся у стен, и спросила:

– Ну? В чем проблема? Грызунов испугались?

– Там, – пробормотала од­на из девочек, тыча пальцем в сторону шкафчиков для одежды, – там…

– Света, – сурово сдвинула брови моя заместительница, – просто безобразие, веди себя прилично! Ну подумай, что эта мышь мо­жет вам сделать? Съесть? Она сама тебя до полусмерти боится.

– Там, Алла Сергеевна, там… – бубнила Света.

– Там не мышка, – закончила тихо другая девочка, высокая, очень хорошенькая блондинка, – там…

– Хорошо, крыса, – решительно прервала ее Аллочка, подошла к открытому шкафчику, говоря по дороге: – Ну подумаешь, ерунда, я сейчас… А-а-а-а!

Жуткий крик пронесся по подвалу, ударился о стены и замер под потолком. Как только звук затих, Аллочка кулем рухнула на пол. Я ринулась вперед и заглянула в шкафчик.

Внутри тесного, невысокого пространства, предназначенного для хранения одежды, внутри железного ящика находилась молодая женщина, скрюченная самым невероятным образом. Некто запихнул ее туда, сложив буквально пополам. Голова оказалась прижата к ступням, обутым в элегантные кожаные сапожки. Лица я не видела, только роскошные белокурые волосы, блестящие, словно шевелюра моделей в рекламе шампуня «Пантин». Несчастная была мертва. Ни одно живое существо не способно выдержать в подобной позе больше пяти минут.

На какую-то секунду у меня потемнело в глазах. Но потом, вспомнив, что являюсь здесь начальницей, я постаралась взять себя в руки и заявила:

– Всем вести себя спокойно! Случилась небольшая неприятность, но, поверьте мне, пожар намного хуже!

Продавщицы тихо клацали зубами от ужаса, у меня у самой было сильное желание завизжать что есть мочи и броситься прочь. Превозмогая себя, я ткнула пальцем в девчонок.

– Света!

– Да, – дрожащим голоском отозвалась самая молоденькая, рыжеволосая продавщица.

– Возьмите кого-нибудь из коллег, поднимите Аллу Сергеевну и отнесите ее в торговый зал на кресло.

– Но… – начала девочка.

– Света, – железным тоном велела я, – выполняйте.

– Давайте вместе, а? – прошелестела Светочка.

Стайка продавщиц боязливо приблизилась к Аллочке, потом, ухватив мою заместительницу за руки и за ноги, они поволокли ее к выходу.

Я вышла следом, захлопнула дверь раздевалки и, приказав: «Всем оставаться в торговом зале, никому не уходить», – поднялась в кабинет и позвонила в милицию.

Вот уже много лет тесная дружба связывает меня с полковником Дегтяревым. Только дружба, вернее отношения сестры и брата, хоть теперь мы да­же живем с ним вместе, в одном доме, в коттеджном поселке Ложкино. Мои дети любят Александра Михайловича, он платит им тем же. Я привыкла к тому, что приятель вытаскивает нас из всяких неприятностей, мелких и крупных. Мы мигом кидаемся к нему, если случается что-то, требующее присутствия правоохранительных органов. Полковник помог Кеше восстановить потерянный паспорт, несколько раз выручал Зайкины права, отобранные за превышение ско­рости, и ездил в Машкин колледж рассказывать о нелегких буднях уголовного розыска. Впрочем, случались неприятности и похуже, и всякий раз Дегтярев оказывался рядом.

Но сегодня его нет. На дворе метет пургой январь, и начальство полковника решило, что сейчас лучшее время для отдыха сотрудника. К слову сказать, Александру Михайловичу нико­гда не достается отпуск летом. Он холостяк, никакой семьи, кроме нашей, не имеет, поэтому в теплые месяцы вынужден работать. Июнь, июль и август предназначены для семейных людей с детьми, для тех, кто должен копать огород у тещи под Рязанью или строить баню вместе с тестем. Мо­жет, оно и правильно, только бедному Дегтяреву дав­но не удается покупаться в теплом море и понежиться на песочке. К тому же он панически боится самолетов.

На Новый год Кешка и Зайка сделали приятелю подарок. Ко­гда мы все, выпив пос­ле боя курантов шампанское, кинулись потрошить кульки и пакеты, Александр Михайлович удивленно спросил:

– Это что?

– Бритва, – ответила я, – самая хорошая, фирмы Браун, пос­ледняя разработка. Продавцы уверяли, что она просто экстра-класс, да­же музыку играет, ко­гда ты бреешься.

– Да нет, – сказал полковник, показывая на кипу разноцветных листочков, – вот это что?

– Это наш подарок, – хором ответили Зайка с Аркадием.

– А это мой в придачу, – радостно взвизгнула Маня и выставила на стол литровую бутылку коньяка.

– Ну и ну, – покачал головой практически непьющий Дегтярев. – Кто же тебя надоумил?

– Вот ты полетишь в Таиланд, – хихикая возвестила Маруся, – туда то ли десять, то ли девять часов лету, и от страха всю выпьешь!

– В Таиланд! – в ужасе выкрикнул Александр Михайлович. – За что?

– Ну ниче­го себе! – возмутилась Ольга. – Купили лучший тур, пятизвездочный отель, три недели по системе «все включено», восемь экскурсий, крокодиловая ферма…

– Только крокодилов мне не хватает, – в обалдении вымолвил полковник, разглядывая билет. – Это что, пятого вылетать? Вы с ума сошли!

– Почему? – удивился Кеша.

– Ну надо же собраться, – начал мямлить полковник, – шорты купить, плавки…

– Все мы сделали, – затарахтела Маня. – Зайка тебе да­же чемодан приобрела, можешь посмотреть, лежит в спальне на кровати.

Дегтярев пошел к себе в комнату.

– Мне кажется, он не слишком доволен, – робко сказала я.

– Ерунда, – подскакивала Маня, – каждому хочется побывать в Таиланде.

Но я была настроена не столь оптимистично. Нико­гда не стоит радовать других своей радостью.

– Это что? – спросил возникший на пороге полковник.

Кеша взял картонную коробку и сообщил:

– Презервативы, сто штук, тебе хватит? Таиланд – страна секс-туризма. Ну знаешь, там, массаж всякий, эротический!

Дегтярев побагровел. Маня хихикнула и вылетела в коридор.

– Вы тут без нас разбирайтесь, – быстро сказала Ольга и, ухватив меня за рукав, выволокла в холл.

– Чья идея была купить ему презервативы? – спросила я.

– Моя, – хихикнула Зайка. – Ду­мала прикольнуться. Кто же знал, что он так обозлится.

Да уж, толстяка чуть удар не хватил.

Пятого числа мы подталкивали Александра Михайловича, бледного, с бегающими глазами, к самолету.

– Надеюсь, – бормотал полковник, двигаясь в сторону таможни, – просто искренне надеюсь, что за время моего отсутствия в доме ниче­го не случится. А то ведь ни на минуту нельзя оставить славный коллектив.

– Давай, давай, – приободрила я его, – Таиланд ждет. Фрукты, цветы, море, девочки… Оттянись по полной программе.

Пос­ледняя фраза была сказана мной явно зря, потому что приятель обозлился.

– Знаешь, Дарья, как тебя зовут у меня в отделе?

– Нет, – удивилась я.

– ПДН.

– Это что такое?

– Постоянно действующее несчастье, – вздохнул полковник, – а Витька Ремизов, заместитель мой, измеряет неприятности в Дашках.

– Как? – изумилась я.

– Просто, – пожал плечами Дегтярев, – ну, к примеру. Эта неприятность тянет на две Дашки, а вот то убийство уже на пять Дашек. Да­же шкалу разработал. На самом верху двадцать Дашек.

– И что должно случиться, что­бы получить такой коэффициент? – заинтересовалась Маня.

– Ну, – почесал в затылке полковник, – допустим, разом пали стены Бутырского изолятора, и все сидельцы разбежались…

– А две Дашки что? – не успокаивалась дочь.

Александр Михайлович подхватил чемодан и поставил его на бегущую дорожку.

– Ерунда, пара трупов без документов и особых примет, найденные голыми в коридорах Государственной думы.

От негодования я потеряла дар речи. Ну, Витька Ремизов, погоди! Приедешь ты еще к нам в гости в Ложкино полакомиться кулебякой, которую печет Катерина!

И вот сегодня, скрипя зубами, приходится звонить противному Витьке, потому что обращаться в районное отделение мне совершенно не хочется. Мой жизненный опыт подсказывает: все­гда лучше иметь де­ло со знакомыми, будь то стоматолог, гинеколог или милиционер.

Че­рез час по магазину бродили мужчины, одетые не слишком шикарно. Пришедшую в себя Аллочку доктор напоил валокордином. Продавщиц загнали в комнату отдыха сотрудников, она же буфетная. Девчонки оклемались и, обнаружив, что большинство приехавших ментов – это парни лет тридцати, без обручальных колец, мигом начали отчаянно кокетничать.

Витька расселся в моем кабинете и взялся за допрос. Задав кучу ненужных вопросов и выяснив хорошо ему известные мои имя, фамилию, отчество, год рождения и место проживания, Ремизов поинтересовался:

– Что можешь сообщить о личности убитой?

– Ниче­го.

– Она не из твоих сотрудников?

– Нет.

– Как попала в раздевалку?

– Понятия не имею.

– Имя убитой назвать можешь?

– Откуда? Я и лица ее не видела, только волосы да одежду, пиджачок описать могу.

– Ага, – пробормотал Витька, лихорадочно строча в блокноте, – волосы, ясненько, а про пиджак не надо.

Я хотела было спросить, что же ему ясно, но тут вошел высокий худощавый парень в черном свитере и положил перед Ремизовым паспорт. Витек открыл бордовую книжечку и присвистнул.

– Ну и ну! Значит, не знаешь, как зовут труп?

Все-таки у милиционеров нет никакого чувства языка. Как зовут труп!

Но Витьке было наплевать на красоты стиля.

– Значит, не можешь назвать? А я знаю!

– Ну и как?

– Дарья Ивановна Васильева.

От неожиданности я выронила чашку с кофе на пол. Раздалось «дзынь», и керамическая плошка распалась на несколько кусков. Темно-коричневая жидкость вмиг впиталась в светлый ковролин, оставив на нем некрасивое пятно. Но мне было не до испорченного покрытия. Дарья Ивановна Васильева! Ниче­го себе совпаденьице!

ГЛАВА 3

На следующий день я спустилась в торговый зал около полудня. Что ж, Ленка опять не прогадала. Место для очередного магазина подруга выбрала просто великолепно. Дом стоял углом, выходя одной стороной на шумное Садовое кольцо, прямо напротив здания виднелась троллейбусная остановка, а в двух шагах находился вход на станцию метро «Маяковская». В соседнем дворе расположены сра­зу две школы, общеобразовательная и музыкальная.

Я вспомнила, с какой страстью моя Машка опустошает прилавки канцелярских отде­лов, и вздохнула. Похоже, покупатели здесь не переведутся нико­гда. Вот и сейчас на часах полдень, а в зале полно народа. Около стеллажей с любовными романа­ми клубились пожилые дамы, контингент помоложе толкался возле детективов, несколько женщин смотрели книги по воспитанию детей, стайка подростков, явно сбежавших с занятий, громко обсуждала достоинство гелевых ручек перед шариковыми.

Я спокойно обозрела торговые помещения. Магазин явно в свое время сделали из двух квартир, из двух огромных старомосковских апартаментов, столь характерных для домов постройки начала двадцатого века. Од­на квартира была на первом этаже, другая на втором. Сейчас их соединяла довольно широкая лестница. Внизу помещались основные торговые залы с книгами по домоводству, воспитанию детей, детективы, фантастика, отдел канцтоваров и открыток. Наверху расположились прилавки с учебниками и разнообразными пособиями, киоск с сувенирами, отдел лазерных дисков и компьютерных игр. Склад, бухгалтерия, комната отдыха сотрудников, раздевалка и туалеты находились в подвале. Кабинеты начальства, мой и Аллочкин, тоже были на втором этаже, их разделял небольшой предбанник, где стояли два кресла и круглый журнальный столик. Выходя из своих рабочих помещений, мы с Аллой попадали сра­зу в отдел компьютерных игрушек. Заместительница меня предупредила:

– Дашенька, если покидаете кабинет, не забывайте запирать его. Покупатели – народ вороватый, жуть. Увидят открытую комнату и сопрут все, что не прибито.

В магазин вел один, центральный, вход, оборудованный железными воротцами. Все книги стояли на стеллажах в открытом доступе, и на каждую нанесена защита. Любой человек, пожелавший утащить из магазина издание, мигом «зазвенит» на выходе. Там на этот случай стоят две продавщицы. Я посмотрела на хрупких девочек и вздохнула: нет, мне такое положение вещей не нравится. Сегодня же вечером переговорю с Леной. В магазине должна быть служба безопасности, если кто-то из посетителей начнет скандалить, мы с ним не справимся. Коллектив как на подбор состоит из одних женщин.

Впрочем, есть еще один вход. Люк, расположенный во дворе. Около него паркуются машины, привозящие книги. Шофер нажимает на звонок, завскладом Лидочка открывает изнутри створки, и водитель начинает швырять на ленту транспортера довольно тяжелые пачки, некоторые состоят из десяти томов, а некоторые из четырнадцати. В подвале их подхватывают девушки и растаскивают на места. И это мне тоже не нравится, надо нанять грузчиков. Од­нако странный у Ленки подход к организации бизнеса. Неужели не понятно, что хрупким девочкам тяжело весь день ворочать каменно-тяжелые пачки? Представляю, как у них к кон­цу рабоче­го дня ломит спину. Кстати, зарплата у сотрудников копеечная.

В подвал можно попасть и минуя ленту транспортера. Естественно, все желающие оказаться в бухгалтерии или заглянуть в туалет не бегут во двор и не прыгают в открытый люк. Из торгового зала в подсобные помещения ведет железная дверь, снабженная кодовым замком. Сотрудникам магазина цифры известны, а покупателям нет.

Сегодня с утра я самым тщательнейшим образом опросила всех подчиненных. Никто и слыхом не слыхивал о девушке по имени Дарья Ивановна Васильева. Честно говоря, я предположила, что она знакомая кого-то из продавщиц. Пришла в гости к подружке, а та ее впустила в раздевалку… Дальше это­го момента мои мысли не шли. Кто, как и зачем запихнул несчастную в шкафчик, отче­го ее убили? На эти темы я решила не размышлять. Но сейчас выяснилось, что погибшая никому не известна. Как же она попала в подвал?

– Небось покупательница, – предположила Света, – вон их сколько тут ходит!

– Воровка, – безапелляционно заявила курносая Лиля.

– Почему ты так думаешь? – спросила я.

– А вы гляньте, – принялась объяснять Лилечка, – дверь в подвал расположена между отделами. Справа книжечки по домоводству, слева фантастика. Народу уйма. Вот она дождалась удобного момента и шмыгнула внутрь.

– Зачем?

– Так ясно. В подвал хотела. Он огромный, на складе потеряться можно, девчонки на­ши аукаются, друг друга не видят. Книг она напереть заду­мала.

– Как же она выходить собиралась? Книги же с защитой!

Лиля улыбнулась.

– Нет, те, которые в подвале, пустые, без «магнитки». Ее наносят перед тем, как томики наверх подают. Она, дрянь такая, могла целую сумку напихать и выйти, ниче­го бы не зазвенело, потому что нечему звенеть!

– Интересная версия, – протянула я, – есть в ней только один изъян. Вход в подвал закрыт на кодовый замок, как она шифр узнала?

– Де­лов-то, – фыркнула Лиля, – легче легкого. Мы целый день сюда бегаем. Кому в туалет, кому кофе попить, кому в бухгалтерию, кассиры ходят, со склада книги на тележках вывозят, а пустые назад заталкивают.

– И что?

– Так каждый раз девчонки код набирают! Встала небось возле стеллажей по домоводству и подсмотрела. Там столько народа! А потом и шмыгнула внутрь, вход ведь никто не охраняет!

Я решила проверить ее предположение и устроилась возле того места, где покупателям предлагались книги по домоводству. Ждать долго не пришлось. Мимо пролетела девушка в красном форменном костюме. Наманикюренным пальчиком она потыкала в кнопки: 9 7 6. Вот как просто! Покачивая головой, я пошла наверх. Надо что-то придумать, иначе нечестный человек запросто прошмыгнет в подвал.

День потек сво­им чередом. Сначала мы с Аллочкой разбирались во всяких бумажках, потом моя заместительница пошла перекусить. Мне обедать не хотелось, и я решила спуститься в подвал, набрать себе побольше новых детективов. Как раз сегодня поступила обожаемая мной Полякова. Заодно посмотрю и раздевалку, кажется, там шкафчики без замков, и это мне тоже не по вкусу.

В темноватом помещении было пусто. Отче­го-то мне стало страшно. Ругая себя за трусость, я оглядела железные шкафы, предназначенные для хранения одежды. В магазине весь обслуживающий персонал, кроме начальства, носит форменные костюмчики. Юбки и пиджаки темно-малинового цвета, на лацкане вышито золотой нитью «Офеня». Придя на работу, девочки переодеваются. Шкафчики состоят из трех отделений. Верхнее, самое маленькое, предназначено для головных уборов, среднее, наиболее просторное, для пальто, костюмов и сумок, а нижнее, вернее, ящик на колесиках, задвигающийся под шкафчик, служит для хранения уличной обуви.

Я изучила несколько пустых шкафчиков, отметила, что они и впрямь не запираются, потом выдвинула зачем-то один из ящиков. Он легко выкатился вперед, демонстрируя пустое нутро. Быстрым движением я попыталась задвинуть его, но что-то мешало. Подергав ручку туда-сюда, я выдвинула ящичек до упора и увидела сзади на полу нечто плоское. Рука сама собой схватила предмет. Кошелек! Нет, маленькая плоская сумочка. Внутри обнаружилась связка ключей, два из которых, украшенные плоским брелком сигнализации, явно были от автомобиля, двести долларов, около ты­сячи рублей сотенными бумажками, помада и крохотный носовой платочек.

Сунув находку в карман, я еще раз внимательно оглядела «гардероб». Это был тот са­мый шкафчик, где вчера нашли труп моей полной тезки. Я присела на корточки и поводила рукой по дну среднего отсека. Так и есть! Между задней стенкой и полом обнаружилась довольно широкая щель. Я пошла в кабинет, не замечая клубящейся вокруг многоголосой толпы. Значит, сумочка принадлежит погибшей девушке. Скорей всего де­ло обстояло так.

Убийца запихнул тело несчастной в железный шкаф. Естественно, в полный рост оно не вошло, и негодяю пришлось сложить бедняжку просто пополам. Очевидно, во внутреннем кармане пиджака девушки лежала эта сумочка. Она выпала и провалилась в щель. А ящик не был задвинут до конца, вот вещица и оказалась на полу.

Один раз я перерыла дома весь наш письменный стол в кабинете, разыскивая книжку по оплате электроэнергии. Совсем уж было решила, что потеряла ее, но тут ворвалась Маня, выдернула из пазов нижний ящик и показала квитанции, валяющиеся на полу под ним.

Надо же, как плохо подчиненные противного Витьки обыскали помещение. А еще обзывает других постоянно действующим несчастьем! Лучше бы проследил за сво­ими Шерлоками Холмсами, такую улику не заметили!

Хотя… Ниче­го особенного в ней нет. Просто ключи, губная помада… Вот ведь странно! Я повертела в руках серебристый тюбик Живанши, похожий на ракету, – дорогая фирма, вернее, од­на из самых дорогих. Я сама пользуюсь такой и хорошо знаю ее цену – пятьдесят долларов. Выбросить такую сумму на косметику мо­жет себе позволить только обеспеченная дама. Помада – это ведь не весь макияж, нужны еще пудра, тональный крем, румяна, тушь, различные карандаши. Только весь набор останется в ванной, с собой женщина прихватит максимум губную помаду и пудреницу. И вот теперь вопрос: зачем даме, имеющей в сумочке эксклюзивную косметику и довольно большую сумму денег, тырить книжки со склада? Она запросто могла купить любую!

Деньги! Я еще раз пересчитала купюры. Долгие годы, проведенные в бедности, если не сказать в нищете, приучили меня с уважением относиться к всемирному эквиваленту. Мо­жет, несчастной только что выдали зарплату и она собиралась жить на эту сумму месяц. Так, ясно, сумочку надо отдать родственникам. Витьке она абсолютно ни к чему, никаких записных книжек или бумажек в ней нет. Решено: пос­ле работы поеду к бедняжке домой и отдам найденное мужу, если он, конечно, есть. Адрес я знаю. Вчера, ко­гда Витька сообщил, что убитую зовут Дарья Ивановна Васильева, я не поверила, выхватила у него из рук паспорт и перелистала. На одной из страниц стоял штамп: «Волоколамское шоссе, дом 1, квартира 1».

Около девяти вечера я въехала во двор большого серого дома и припарковалась возле контейнеров с мусором. Первая квартира находилась у самого входа, я нажала на звонок.

– Ура, – раздалось с той стороны, – папка пришел!

Без всяких вопросов дверь распахнулась, на пороге возникла девочка с горлом, завязанным шарфом.

– А что ты принес больному, страдающему ребенку, – завела она, но потом, увидев, что у входа стоит вовсе не отец, ойкнула: – Вы к кому?

– Мама дома?

Девчонка повернулась, но крикнуть не успела, потому что из глубин квартиры появилась молодая полная женщина, вытирающая руки о фартук.

– Что-то ты рано, – говорила она, приближаясь ко мне, – котлеты не поджарились.

– Это не папа! – сообщил ребенок расстроенным голосом.

– Уже вижу, – ответила мать и спросила: – Ищете кого?

– Простите, – осторожно спросила я, – Дарья Ивановна Васильева вам кто?

– О боже, – закатила глаза тетка, – пять раз уже объясняла: никто! Не живет здесь такая! А вы не поверили и приехали! Ну что, милиции больше делать не­че­го!

– Я не из милиции…

– А откуда?

– Заведую книжным магазином…

Женщина две минуты послушала мои сбивчивые объяснения и решительно прервала их:

– Аня, иди в кровать.

– Ну мамочка, – заныла девица, сгорающая от любопытства, – почему?

– У тебя ангина, ступай, ступай, а то позвоню сейчас отцу на работу, и никаких подарков тебе не бу­дет.

Тяжело вздохнув, дочь повиновалась.

– А ну идите сюда, – велела хозяйка, – на кухню. Вас как зовут?

– Даша.

– Очень приятно, Тоня.

Впихнув меня в тесное, заставленное шкафчиками пространство, Антонина попросила:

– Сделайте милость, расскажите поподробней, что это за идиотская история?

– А в милиции вам что сообщили?

Тоня сердито загремела чайником.

– Разве от ментов правды добьешься? Сначала один позвонил, потом другой, затем наша паспортистка из жэка. Знаете, очень неприятно выяснить, что на твоей законной жилплощади еще кто-то прописан.

Я попыталась связно изложить события, а потом предположила:

– Мо­жет, эта Дарья тут раньше жила?

– Это невозможно, – ответила Тоня, – этот дом – один из первых московских кооперативов, построили его в сорок восьмом году для сотрудников закрытого НИИ. Мой отец был директором предприятия.

– Что же вы получили квартиру на первом этаже? – невольно ляпнула я.

– Так люди какие были, – всплеснула руками Антонина, – не то что нынешние начальники, норовят себе побольше откусить. Папа считал стыдным взять себе лучшее, вот почему мы на первом этаже оказались. Уж мама его пилила, пилила. Ну да это не интересно. Въехали родители сюда в сорок восьмом, меня еще и в помине не было. Поселились вчетвером: отец, мать и две бабушки – теща со свекровью.

Я вздохнула. Представляю, каково пришлось несчастному директору завода. Коктейль из двух престарелых родственниц, причем каждая небось считала себя самой больной, это бу­дет похуже домашних крокодилов.

– Потом, – продолжала Тоня, – родилась моя сестра Нина, следом я. Никаких Васильевых тут в помине не существовало. Папа и мама были Рощины, од­на бабушка, соответственно, тоже Рощина, другая Миловидова. Сестра, ко­гда замуж вышла, стала Некрасовой, а я Каблуковой. Тут только мы были прописаны, никого другого. Жилплощадь нико­гда не меняли. Родители умерли, сестра к мужу перебралась, у них дом в пригороде. А тут нас трое осталось. Я, Анька и Сергей, мой муж. Представляете, как неприятно!

– А паспортистка что говорит?

– Так ниче­го, – завозмущалась Тоня, – она тут сорок лет работает, всех знает прям наизусть. Нормальная тетка, честная. Ко­гда она позвонила, я на нее налетела с воплем, а та в рыдания кинулась.

Поняв, в чем ее обвиняют, несчастная паспортистка велела Тоне:

– Иди немедленно в домоуправление.

Разгневанная до предела Каблукова понеслась прямо в домашних тапках, благо бежать было недалеко, в соседнюю дверь.

Увидав красную от злости Тоню, паспортистка вновь залилась слезами и показала ей документы. В бумагах царил полнейший порядок, никакой Дарьи Ивановны Васильевой там и духа не было.

– Нет, ты смотри внимательно, – рыдала пожилая женщина, – мне глупые слухи в доме не нужны.

– Лад­но, – поморщилась слегка успокоившаяся Тоня, – хватит сырость разводить.

ГЛАВА 4

В Ложкино я прибыла около одиннадцати и мигом кинулась звонить Витьке. Но у него дома трубку не снимали. Я набрала рабочий номер.

– Ремизов! – рявкнули из трубки.

– Витенька, – завела я, – этот труп, то есть женщина, ну Дарья Ивановна, она с фальшивой пропиской и…

– Откуда ты знаешь? – сердито прервал меня Витька.

– Ездила сегодня туда!

– Вот что, дорогуша, – взвизгнул он, – заруби себе на носу, я не Дегтярев!

– Знаю, – слегка растерявшись, ответила я, – вы совершенно непохожи. Александр Михайлович толстый, ты тощий, полковник лысый, а у тебя кудри.

– Главное наше отличие в другом, – перебил мои речи Ремизов. – Дегтяревым ты вертишь, как хочешь. Он с тобой ниче­го поделать не мо­жет, а со мной подобный номер не пройдет, ясненько?

– Но…

– Имей в виду, – несся дальше на струе злобы Витька, – я тебя к расследованию на пушечный выстрел не подпущу! От вас, мадам, одни неприятности!

– Но…

– И Женьку строго-настрого предупрежу, что тебе запрещено что-либо рассказывать, и Тане, знаю, знаю, ты щенка ей от Хуча подарила, и теперь наша секретарша за тебя горой. Все! Торгуй книгами! Хотя лучше бы ты просто сидела дома и читала детективы! Меньше неприятностей всем! Не успела на работу выйти, и готово – жмурика обнаружила!

– Витя…

– Отвяжись, – рявкнул Ремизов, – дел полно! Мне за зарплату работать надо, не то что некоторым, которые не знают, куда доллары девать, и от скуки везде лезут.

Он швырнул трубку. Я уставилась на телефон. Я совершенно не собиралась заниматься никакими расследованиями, просто хотела рассказать ему про сумочку. Но теперь, естественно, не скажу ни слова. Потом я почувствовала, как вся наполняюсь гневом. И это­го человека я считала одним из своих друзей? Он приезжал к нам в Ложкино, и повариха Катя специально пекла ради такого случая кулебяку с капустой? А на­ши собаки бежали к Ремизову со всех лап, что­бы прижаться к дорогому гостю? Да что там собаки! На­ши псы дружелюбны до идиотизма и оближут каждого, кто появится на пороге. Но да­же кошки выбирались из укрытий и вспрыгивали к Витьке на колени… Да­же Аркадий выходил из своего кабинета и угощал омерзительного Ремизова великолепным коньяком. А мой сын – это не собака и не кошка, он ни за что не высунется в коридор, если человек, пришедший в дом, ему неприятен.

Дойдя до точки кипения, я вновь ухватила телефон и набрала номер Витьки.

– Круглосуточная стоматологическая помощь, – ответила женщина.

Обозлившись еще больше, я потыкала пальцем в кнопки.

– Вы позвонили в квартиру Леоновых, – завел гнусавый голос, – к сожалению, сейчас никто не мо­жет…

Трясясь от негодования, я предприняла третью попытку.

– Ремизов, – рявкнуло в ухо.

– Виктор Афанасьевич, – прошипела я, чувствуя, что горячая злоба плещется в горле, – многоуважаемый Виктор Афанасьевич…

– Даша, – устало сказал Витька, – завтра приеду к вам, и поговорим…

– Ну уж нет, Виктор Афанасьевич, – гаркнула я так, что стоящие на столе коньячные рюмки тоненько зазвенели, – я вас к себе более не приглашаю! Нико­гда!

– Даша…

– Знаете, в чем состоит ваше основное отличие от полковника? – прошипела я, прерывая гадкого парня на полуслове. – Дегтярев умный, а вы дурак! И нико­гда вам не раскрыть это­го дела о трупе в шкафу!

Мо­жет, Витька и хотел что-то возразить, но я быстренько швырнула трубку. Потом, слегка успокоившись, подошла к окну и, отодвинув занавеску, стала смотреть, как под ярким светом фонаря крутится веселый рой снежинок. Вдруг в ногу что-то ткнулось. Я наклонилась и подняла мопса Хуча, сопящего от восторга.

– Ну и растолстел ты, братец! А все потому, что ешь не два раза в день, как положено комнатной собачке, а шесть!

Хучик зевнул. У мопсов страшно умильные морды, черные, складчатые, с выпуклыми глазками. Выражение лица совершенно детское, при виде вазочки с печеньем Хучик начинает так облизываться, с таким несчастным видом стонать и так повизгивать, что вы не выдерживаете и моментально запихиваете ему в пасть куски восхитительно сдобного, жирного курабье, строго-настрого запрещенного для собак. Мо­жет, кто и сумеет удержаться от такого поступка, но в нашей семье подобных людей нет. Аркадий, регулярно возмущающийся: «Мать, прекрати подкармливать Хуча со стола», сам потихоньку угощает его сыром.

Зайка, гневно сдвигающая брови при виде того, как я протягиваю мопсу кусочек яблока, тайком подсовывает ему карамельку. Маруся, собирающаяся стать «собакологом» и посещающая кружок при Ветеринарной академии, Манюня, которая готова подраться со мной, объясняя, сколько калорий должен содержать собачий ужин, приносит Хучику пакетик чипсов. Результат налицо, вернее, на теле. Маленький Хуч весит, как мешок с картошкой, он намного тяжелей нашей пуделихи Черри и йоркширской терьерихи Жюли. Впрочем, до девяностокилограммового ротвейлера Снапа и тянущего на семьдесят мировых эквивалентов питбуля Банди ему еще далеко.

Я погладила нежную шелковую шерстку собачки. Мопс лениво зевнул и, положив голову мне на плечо, заснул. Я продолжала бездумно водить рукой по его широкой, приятно теплой спинке. Часы показывали полдвенадцатого, Хучик поступил абсолютно правильно, в это время уже пора отправляться на боковую. Но мне, к сожалению, придется выйти на улицу, что­бы загнать в гараж серебристый «Пежо-206». Честно говоря, делать это было безумно лень. Ноги просто не шли во двор.

Там бушевал настоящий буран. Из теплой, уютной гостиной, где на столе заманчиво пахли свежие булочки с корицей, вдохновенно выпеченные Катериной, где на диване около пледа лежал новехонький детективчик Поляковой, из это­го райского уголка требовалось выйти в январскую пургу. Мо­жет, ну ее к черту, эту машину? Что случится с «Пежо», если он один разочек переночует во дворе, без крыши? У нас закрытая, тщательно охраняемая территория, ни одному автомобильному вору не придет в голову начать тут охоту, ко­гда сотни других железных коней преспокойненько «спят» у подъездов и на улицах…

Машина!!! Я разжала руки, Хуч шлепнулся на диван и, обиженно сопя, полез под плед. Всем сво­им видом он говорил: «Ты че­го, хозяйка? Хорошо, что диванчик у окна стоит и я шлепнулся в мягкие подушки!»

Но мне было не до обиженной собачки. Машина! Убитая девушка была при автомобиле. То-то я удивилась, ко­гда увидела на ней легонький пиджачок, совершенно не подходящий для нынешней не по-московски суровой зимы. Но если дама за рулем, подобный наряд вполне оправдан. Я сама нико­гда не надеваю ни шубу, ни дубленку, в тяжелой одежде неудобно крутить баранку, к тому же в машине, как правило, работает печка.

Схватив с вешалки куртку, я ринулась во двор. Ну надо же быть такой дурой! Ведь в сумочке убитой лежали ключи. Интересно, как ско­ро Витька Ремизов додумается до того, что погибшая была на колесах? Мне надо опередить его, я должна бежать впереди противного мента на несколько шагов.

Конечно, я обещала Дегтяреву, что больше нико­гда не полезу в расследование, но Александр Михайлович в Таиланде, небось вкушает сейчас экзотические фрукты, а Ремизову ни за что не раскопать это­го дела. Он самовлюбленный идиот, а подобного сорта люди все­гда терпят неудачу. И потом, несчастная погибла в моем магазине, да и звали ее, как меня, получается, что я тут совсем да­же не посторонняя.

Представляю себе, как «обрадуется» Александр Михайлович. Вернется из отпуска, загорелый, отдохнувший, а тут, бац, сюрприз, в отделе еще один «глухарь». Отвратительный Ремизов на корню загубит все расследование, а профессионалы хорошо знают: если преступление не раскрыто по горячим следам, то шансы разобраться в деле тают с каждым днем. Я просто обязана помочь Дегтяреву. Ну выручал же он меня из всяких неприятностей, а долг платежом красен. Вот прикатит полковник домой, ужаснется тем дровам, которые наломал Витька, и тут я с достоинством сообщу: «Не расстраивайтесь, милый! Эту даму убил господин N!»

Пока в головке крутились эти мысли, ноги нажимали на педали, а «Пежо» послушно несся вперед. Ночью не езда, а удовольствие, машин мало, пробок никаких, и нет пешеходов, безголовых людей, опрометью выскакивающих на проезжую часть из-за автобуса или троллейбуса.

Меня все­гда поражают матери с детьми, несущиеся наперерез идущему транспорту. Че­го больше в их действиях? Наглого эгоизма? Уверенности, что водитель обязательно затормозит? Но ведь машина не мо­жет мигом замереть как вкопанная. Я, например, становясь пешеходом, веду себя крайне осторожно. Честно говоря, меня пугает простая мысль: а вдруг за рулем сидит какая-нибудь Даша Васильева, способная при экстремальном торможении перепутать педали?

Подрулив к книжному магазину, я вытащила ключи, нажала на брелок сигнализации и с радостью увидела, как оранжевые «Жигули» мигнули фарами. Так, отлично! Тупоголовый Витька не доду­мался до того, что несчастная прибыла к месту своей гибели в кабриолете. Дрожащими от возбуждения руками я принялась тыкать ключом в замок. Я обязана помочь Дегтяреву. Дверь послушно распахнулась, изнутри пахнуло чужими, чересчур сладкими духами, я нырнула в салон и, распахивая бардачок, пробормотала:

– Ну, Дашутка, хоть сама себе не ври, ты просто обожаешь заниматься расследованиями.

Внутри темного углубления нашлась масса вещей, которые обычно таскают с собой автомобилисты, – атлас, полупустая бутылка с кока-колой, упаковка бумажных носовых платков, две пятидесятирублевые купюры, явно приготовленные для взяток ментам, непонятная изогнутая железная трубочка и здоровенный магнит. Документов никаких.

Но я не унывала. Быстро отогнула солнцезащитный экран, установленный над ветровым стеклом, и сунула пальцы в небольшой кармашек. Вот они! Техпаспорт и права. Пос­ледние были выданы на имя Леоны Сергеевны Романцевой, 1976 года рождения, а с фотокарточки смотрела на меня довольно круглощекая блондинка с сердито сжатыми губами. Надо же, при чем тут Даша Васильева? Хотя, мо­жет, несчастная просто взяла машину у подруги? Доверенности, правда, в документах нет, но это ни о чем не говорит. Кое-кто сейчас преспокойненько колесит по дорогам вообще без прав и техпаспорта. Вполне вероятно, что у этой Васильевой есть собственный транспорт, водить-то она умеет. Небось сломался автомобиль, вот и попросила у подруги «Жигули».

Я не люблю никому давать свой «Пежо», но некоторые совершенно спокойно доверяют руль знакомым. К техпаспорту была прикреплена сложенная вчетверо бумажка. Я осторожно развернула ее и чуть не заорала от радости. Полис! Леона Романцева невесть зачем таскала с собой бумажку, подтверждающую факт страхования машины в компании «Росно». В первой графе указывались имя, отчество и фамилия дамы, а во второй – ее домашний адрес: улица Курникова, дом 12, квартира 2.

Очень довольная собой, я положила документы на место, вылезла на улицу и упала. Ветер принял штормовой характер, и сильный порыв сбил меня с ног. Кое-как поднявшись, я доковыляла до «Пежо», распахнула дверцу, но тут ветер налетел еще раз, и я опять оказалась на асфальте. Почти ползком я добралась до водительского места и с ужасом уставилась в окно. На улице бушевал ураган. Деревья раскачивались, как сумасшедшие, по тротуару, словно скомканную бумажку, несло железную, тяжелую урну. Вспомнив, что «Пежо» припаркован у тополя, я быстренько завела мотор и, чувствуя, как машину сносит вбок, загнала ее в подворотню между книжным магазином и булочной. Сделала я это очень вовремя. Не успел «Пежо» устроиться в относительно «тихом» «гараже», как раздались сначала оглушительный треск, потом шум и звук «бум», сопровождающийся звоном бьющегося стекла. Большой тополь, под которым только что стоял «Пежо», рухнул на мостовую, задев верхушкой оранжевые «Жигули» Леоны Романцевой. Вмиг завыла сигнализация, а ветровое стекло рассыпалось мелким крошевом. Я похолодела. Тяжелый толстый ствол дерева скорей всего проломил бы крышу «Пежо»…

Представляю, как вознегодовал бы Витька, обнаружив еще один труп примерно на том же месте, что и вчера. Не успела я испугаться окончательно, как зазвонил мобильный.

– Мусечка, – вопила Маня, – ты где?

– Стою в подворотне, боюсь двигаться, не волнуйся, со мной все в порядке, как у вас? В Москве ураган.

– Тут жуть, – верещала Маня, – представляешь…

Дочь не успела договорить. Из трубки донесся сначала грохот, затем звон, потом дикий лай животных, визг и далекий крик Зайки:

– Блин, спасайте кошек!

– Что? Что случилось? – нервничала я, но в ухо уже неслись частые гудки.

Трясущимися пальцами я набрала номер Машкиного мобильного, но девочка не снимала трубку. Аркашкин сотовый отвечал мелодичным женским голосом:

– Абонент отключен или временно недоступен.

Вне зоны связи оказался и аппарат Ольги. Не зная, что и думать, я попыталась дозвониться на стационарный номер, но он был занят. Выехать из подворотни я не могла, ветер несся по улицам с жуткой силой. Около часа мне пришлось провести в безумной тревоге, пытаясь соединиться хоть с кем-нибудь из домашних, но тщетно. Представляете теперь, в каком настроении я ехала домой?

В домике охранника ярко горел свет. Обычно пос­ле полуночи на­ши секьюрити выключают лампы, только синий луч от работающего телевизора пробивается наружу. По инструкции парням нельзя спать, и они коротают время у экрана.

Не успела я щелкнуть брелком, открывающим автоматические ворота, как дверца домика распахнулась и вылетела Маня.

– Мусечка, – заорала она, – стой! Мы тут, все!

– Что случилось? – прошептала я. – Что?

– Жуткий ужас, – частила Машка, впихивая меня в помещение к охранникам.

– Дай я расскажу, – кинулась Зайка.

– Нет я, – затопала ногами Маня, – налетел дикий ветер…

– Сначала дождь, – уточнила Ольга.

– Нет, буран, – уперлась Машка.

– Дождь!

– Ветер!

– Дождь!

Пока они спорили, я обежала глазами не слишком просторное помещение и слегка успокоилась. У окна в кресле мирно сидел, как все­гда, спокойный Аркадий, у него на коленях спали Хучик и Жюли. Банди со Снапом расположились возле охранника Володи, преданно поглядывая в тарелочку с печеньем, стоящую перед парнем. Кошки дрыхли на диванчике, а на подоконнике стояли аквариум с жабой Эльвирой и домик, где с упоением грызло морковку семейство хомяков. Ирка и Катерина жались у противоположной стены. Слава богу, все целы и здоровы, значит, можно спокойно слушать рассказ о происшествии.

– Тут как бабахнет, – верещала Маня.

– Как ухнет, – вторила Зайка.

– Свет погас, прям жуть!

– Завыло вокруг, зазвенело!

– Ну, думаю, конец пришел, – вела свою партию Машка, – схватила зверей – и на улицу.

– А я решила, что это землетрясение, – дрожала Ольга.

– Ага, – хмыкнул Аркадий, – поэтому сунула под мышку самое ценное – сценарий завтрашнего эфира – и улетела, хоть бы о муже поду­мала!

Че­рез полчаса из сбивчивых восклицаний и реплик моих близких сложилась картина происшедшего. Ураган, напавший на Москву, притормозил по дороге и разгромил Ложкино. Для начала оборвал провода, и поселок погрузился в темноту. Свет остался только у охранников, в их домике есть аварийное питание, от аккумуляторов. А раз нет электричества, то нет и горячей воды, насос-то работает «от розетки», значит, нет и отопления, да и холод­ная водичка течет из трубы еле-еле, тонюсенькой струйкой.

Но это еще ниче­го! Самую неприятную новость домашние приберегли под конец. Сильный порыв ветра сломал старое, трухлявое дерево, которое всей своей тяжестью рухнуло на наш несчастный дом. Раскидистые ветви выбили все стекла на первом и втором этажах с левой стороны здания, а с правой, из-за того что резкий порыв ветра ворвался в дом, окошки разбились че­рез пару секунд. И теперь наш коттедж, без тепла и света, совершенно не пригоден для проживания.

– Мы взяли все самое ценное, – вываливала информацию Маня, – самое дорогое и прибежали сюда.

Подавив усмешку, я оглядела «беженцев». Ну-ка, что они считают самым дорогим? Так, собаки, кошки, хомяки, жаба… Зайка держит под мышкой сценарий своей завтрашней передачи. Манюня нежно обнимает доклад «Паразиты у собак». Она писала его две недели и теперь не захотела оставить. Ну, с девочками ясно, а что прихватил Кешка? Я переместила глаза вбок и заметила в кресле возле сына папку, разбухшую от бумаг. Понятненько, наш адвокат, естественно, не оставил работу. Никому и в голову не пришло взять деньги, документы или ключи от сейфа. Ирка с Катериной тоже хороши. Домработница приволокла невесть зачем пылесос, а повариха «Книгу о вкусной и здоровой пище». Хотя, если хозяева идиоты, то и прислуга им под стать.

ГЛАВА 5

Остаток ночи мы провели в условиях, приближенных к походным. Аркашка ушел спать в джип, позвав с собой Банди.

– Завалюсь пледами, – сообщил он, зевая, – и отлично высплюсь, наконец-то мне не бу­дет мешать Зайкин храп.

– Господи, – выкрикивала нервно Ольга, – хорошо, что близнецы у моей мамы в Киеве! Представляю, как бы дети препирались!

– Я пойду с тобой, – заявила Машка, глядя, как Аркадий направляется к выходу.

– Ну уж нет, – испугался брат.

Так что нам всем пришлось ско­ротать ночку в домике охранников, на узком диванчике и в неудобных креслах.

Утром со всей остротой стал вопрос: что делать? По территории поселка уже разъезжали аварийные машины и шныряли рабочие в комбинезонах. Кто-то должен остаться дома, что­бы проследить за стекольщиками.

– Только не я, – вскрикнула Зайка, – ой, мне пора, опаздываю на эфир!

– Но мне нужно в магазин, – возмутилась я.

– А мне в школу, – подхватила Маня.

– Мо­жет, Аркашка посидит? – робко предположила я.

– Он еще в семь утра укатил, – вздохнула Ирка и, глядя на мое вытянувшееся лицо, добавила: – Да уезжайте спокойно, Дарья Ивановна, мы с Катей за всеми присмотрим, да­же хорошо, что вас никого не бу­дет, шуму меньше.

– А животные?

– У охранников перекантуются.

Обрадованная, что ситуация разрешилась так просто, я мигом унеслась прочь, а то еще, не дай бог, передумают.

Аллочка долго ахала, узнав о том, какие неприятности принесла нам прошедшая ночь. Часов в двенадцать я сказала:

– Пойду, пожалуй, перекушу.

– Кофейку сделать? – предложила Алла.

– Хочется че­го-нибудь этакого… Съезжу в «Макдоналдс».

– Давай, давай, – согласилась заместительница, – я бы на твоем месте закрыла потом кабинет и прилегла на диванчике, небось глаз сегодня не сомкнула.

Я поблагодарила ее за предложение и ушла. Есть мне совершенно не хотелось, отдыхать тоже. Из магазина меня гнало совсем иное чувство, охотничий азарт. Я мечтала поболтать с Леоной Сергеевной Романцевой и узнать от нее, где живет Васильева.

Улица Курникова идет перпендикулярно Мясницкой. Вся длинная, узкая, изломанная, застроенная невысокими домами еще в начале века. Ко­гда «Пежо» притормозил возле двухэтажного серого здания, мне в голову пришла вполне здравая мысль. Стрелки часов едва перевалили за половину первого. Небось Романцева находится на работе или сидит в аудитории, старательно записывая речи преподавателя.

Но я ошиблась. Леона Сергеевна Романцева оказалась на месте. И при взгляде на женщину, открывшую без лишних вопросов мне дверь, сра­зу стало понятно, почему. Из-под цветастого халатика выпирал большой, тугой живот. Леона явно дохаживала пос­ледние дни беременности.

– Вам кого? – тихо поинтересовалась хозяйка.

– Вы Леона Сергеевна?

Она кивнула.

– Оранжевые «Жигули» 266 НК ваши?

– Да. Что случилось? – напряглась Романцева.

Я вспомнила выбитое ветровое стекло и быстро сказала:

– Понимаете, я являюсь директором книжного магазина «Офеня». Кстати, у нас много книг для молодых мам, просто огромный выбор.

– Не понимаю, – пробормотала Леона, – вы разносите литературу по домам?

– Да нет, – отмахнулась я, – про издания просто к слову пришлось. Вчера ночью в Москве приключился ураган, знаете?

Леона вздохнула:

– Жуть просто, ду­мала, все стекла выбьет, а во дворе дерево упало.

– Вот-вот, – обрадовалась я, – перед магазином «Офеня» тоже рухнул массивный тополь. Падая, он выбил веткой ветровое стекло у ваших «Жигулей». Милиция хотела отбуксировать их на стоянку, но я не дала, нашла техпаспорт, а там страховой полис…

– «Офеня»? – удивилась Леона и посторонилась: – Входите.

Я прошла на громадную, бедно обставленную кухню.

– Где находится ваш магазин? – спросила хозяйка, включая газ.

– Не очень далеко, в центре, на Федосеева.

– И моя машина стояла там ночью?

– Да.

– Вот дрянь! – с чувством произнесла Леона, – так мы не договаривались.

– С кем? С Дарьей Ивановной Васильевой?

– Это кто такая? – изумилась хозяйка.

– Разве вы не ей давали «Жигули»?

– Знать не знаю такую, – пожала плечами Леона.

– А как же ваша машина оказалась на Федосеева? – спросила я. – Вряд ли вы водите ее сейчас сами.

– Естественно, нет, – вздохнула Леона, – я ею зарабатывала.

– Это как?

– Просто, – пустилась в объяснения Романцева, – мне, честно говоря, здорово не подфартило, муж погиб три месяца назад, осталась од­на, видите какая. Денег ни копейки.

Я внимательно слушала Леону. Ей и впрямь не повезло, если можно употребить этот глагол, вспоминая о кончине мужа. Вот Леона и приду­мала, как получить небольшой доход. Она сдает «Жигули» в аренду на два-три дня людям, у которых сломалась собственная машина. Леона при этом ставит только два условия. Никаких пачкающих вещей, типа строительных материалов на сиденьях и в багажнике не перевозить, а на ночь ставить «Жигули» в укромное место, не оставлять их на оживленной магистрали. И вот, пожалуйста, очередной клиент бросил машину на Федосеева.

– Кому вы дали «Жигули»? – быстро поинтересовалась я.

– Лева Яшин попросил для какой-то своей подруги, – пояснила Леона, – деньги, как положено, вперед за неделю дал.

– А как подругу зовут?

Леона пожала плечами.

– И вы так спокойно доверяете автомобиль кому попало?

– Почему кому попало? – возмутилась девушка. – Лева поручился, сказал, нормальная баба, ответственная.

– Доверенность не оформляли?

Романцева засмеялась.

– Нет, у меня машину надолго не берут, максимум дней на десять.

– И не боитесь?

– Че­го?

– Вдруг разобьют или угонят?

Леона покачала головой:

– Не-а. У меня муж очень аккуратный был, застраховал «жигуленок» по полной программе: от ущерба, угона, плюс гражданская ответственность. Ежели какой казус, мне денежки выплатят.

– Дайте, пожалуйста, телефон Яшина.

– Зачем? – насторожилась Леона.

– Видите ли, – соврала я, не желая пугать беременную сообщением об убийстве, – девушку, которая вчера прикатила на вашей машине, забрали в милицию.

– Да ну! – воскликнула Леона. – За что?

– Она хотела обокрасть наш магазин!

– Вот люди, – возмутилась хозяйка и схватила телефон: – Левка, иди сюда.

Че­рез секунду раздался звонок, и в кухне появился тучный парень лет тридцати. Выглядел он чудовищно. Огромный живот, колышущийся над спортивными штана­ми, толстенные руки и сверх всякой меры жирные ноги. Из-за того что его бедра напоминали туго набитые подушки, несчастный двигался враскорячку. Так ходит ребенок, которому мать надела слишком большой памперс.

– Ну, что случилось? – неожиданно тонким голосом поинтересовался он. – Опять, что ли, крыса из трубы вылезла?

– Сам ты крыса! – взвилась Леона. – Говори быстро, кому дал мою машину?

– Наде Колпаковой, – растерянно ответил толстяк.

– Не Дарье Васильевой? – влезла я.

– Нет, такую не знаю, – гундосила гора жира.

– А Надька твоя шалава. – Леона чуть ли не с кулаками налетела на соседа. – Вот дрянь, воровка. Машину мою на оживленной магистрали бросила. Да еще книги в магазине стырила, вот, директриса пришла.

Лева уставился на меня маленькими глазками, утонувшими в жирных щеках.

– Кто, Надя?

– Да! – выкрикивала Леона. – Ведь ты говорил, будто она приличная, мне неприятности не нужны!

– Кто, Надя? – тупо ворочал мозгами Лева. – Надя книги стащила?

– Да!

– Не мо­жет быть!

– Очень да­же запросто, – злилась беременная. – Ну и в историю ты меня впутал!

– Не мо­жет быть, – тупо повторял Яшин.

Я с интересом наблюдала за тем, какие муки доставляет парню мыслительный процесс. Надо узнать у моей подруги, хирурга Оксанки, ко­гда человек толстеет, его мозги и впрямь заплывают жиром или это просто образное выражение?

– Не мо­жет быть! – бубнил Лева.

– Почему? – Я решила подстегнуть умственную деятельность жиртреста.

– Надька великолепно зарабатывает, она в антикварном салоне служит, – пустился в объяснения Лева, – та­кие бабки загребает, экспертизу осуществляет. Ну, настоящая мебель старинная, крепостными мастерами сделанная, или современная работа… За каким ершом ей книги тырить? У нее такая библиотека!

– Адрес ее знаете?

– Конечно!

– Говорите, – приказала я.

– Харитоньевский переулок, тут за углом.

Я глянула на часы. Харитоньевский и впрямь в двух, да­же в одном шаге.

Усевшись в машину, я позвонила Аллочке.

– «Офеня» слушает, – пропела та.

– У нас все в порядке?

– В полном, – заверила Алла, – процесс товарооборота идет вовсю, трупов больше не обнаружено. Отдыхай спокойно.

– Приеду че­рез час, ниче­го, если задержусь?

– Ты же начальник, – хихикнула заместительница, – не простой продавец, а у директора все­гда имеются важные дела, в мэрии, например.

Я улыбнулась и поехала в Харитоньевский переулок. Симпатичная тетка, эта Алла, вот приведем коттедж в порядок и позову ее в гости.

Нужный дом опять оказался не современной постройки: трехэтажный, узкий, серый, с огромными лестничными пролетами и чугунными перилами, опиравшимися на ажурные железные прутья. Двери квартир тут были двухстворчатыми, невероятной высоты и ширины, на каждом этаже располагались только одни апартаменты. Скорей всего они многокомнатные, потому что косяк квартиры с номером один был укреплен целым рядом табличек «Федоровы», «Поповы», «Лесины»…

Коммуналка, коридорная система, абсолютно уникальная, чисто российская примочка.

В Париже вы не найдете да­же двух семей, делящих одну жилплощадь. Впрочем, это неверно. В столице Франции тоже существуют коммуналки, только их там называют «коммуна­ми». Объединяются несколько студентов и снимают квартиру. Арендную плату раскладывают на всех и живут в свое удовольствие: дешево и весело. В молодости да­же приятно не спать до утра, а всякие мелочи, типа занятой соседом не вовремя ванной, совсем не тяготят. Впрочем, существуют и семейные общежития. Ча­ще всего там обитают хиппи или люди, объединенные религией, – буддисты, кришнаиты.

От московских коммуналок эти поселения отличает только од­на, зато глобально принципиальная, вещь. Семьи никто не селил вместе насильно. Они сами решили вести совместное хозяйство и в любой момент могут, собрав вещи, детей и домашних животных, съехать в другое место. Поэтому в коммунах редко возникают ссоры на бытовой почве. Там не ругаются, кому мыть туалет или коридор, не подсыпают друг другу соль в суп и не обижают чужих детей. Там кипят страсти по иным поводам. Ну, к примеру, кто главнее, Будда или Христос? Стоит ли употреблять наркотики, и как избавить мир от СПИДа.

В парижской коммуне жить забавно, в московской коммуналке жутко. И ча­ще всего люди, понимая, что от ненавистных соседей нико­гда не избавиться, пускаются во все тяжкие, портя жизнь окружающим. Каких только «приколов» не рассказывали мне в свое время подружки, вынужденные делить кухню с другими бабами! Поверьте мне, вынутая из западни и засунутая в сахарницу к соседям мышь не самая омерзительная затея. Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что в некоторых коммуналках устанавливаются семейные отношения, но это скорей редкое исключение.

Значит, Надя Колпакова тоже из несчастных, вынужденных мыть места общественного пользования по графику. Я добралась до второй квартиры и вздохнула. Нет, Колпакова живет од­на.

Створки были обиты элегантной темно-вишневой кожей, а ручка осталась бронзовая, явно старинная, очень подходящая по стилю к чугунным перилам и ажурным прутьям.

На звонок никто не отвечал. Все ясно, Надежда на работе.

Я вздохнула и, сев на подоконник, принялась рыться в сумочке, разыскивая сигареты. Удивительное де­ло, какого бы размера ни купила я ридикюль, вещи мигом пропадают в нем, как в черной дыре. Звонящий телефон ищу бесконечно, а ко­гда наконец его вытаскиваю, он, как правило, уже молчит. Теперь, пожалуйста, куда-то подевались «Голуаз». Курить хотелось смертельно, что­бы ускорить процесс поисков, я вытряхнула содержимое сумки на широкий подоконник и увидела связку ключей погибшей. На колечке болтались длинная узкая палочка с зазубринками и толстый «английский» ключик. Имелся и брелок, большая цифра 2.

Неожиданно в моем мозгу что-то щелкнуло, я сгребла вещи в сумочку, подошла к двери и ткнула палочкой со штырьками в небольшое круглое отверстие. Че­рез пару секунд она открылась, и я вошла в темноватое помещение.

Пахло тут, как в оранжевых «Жигулях», сладкими духами, явно дорогими, но мне незнакомыми. Я осторожно нажала на выключатель, под потолком вспыхнула большая старинная люстра с колпачками из синего стекла. Мрачно, но стильно. Так же необычна, но очень элегантна оказалась и вся обстановка.

Вопреки ожиданиям тут было только три комнаты, правда, большие, просторные, в каждой имелось по два окна. Уже че­рез десять минут стало ясно: Надя Колпакова обитает од­на. В ванной, в стаканчике тосковала единственная щетка, на крючке висел розовый махровый халатик, а полочка под зеркалом была забита исключительно косметикой. Никаких лосьонов пос­ле бритья и мужских дезодорантов, никаких детских вещей и игрушек.

На огромной кухне в шкафчике стояли крохотные, почти кукольные кастрюльки, и я окончательно убедилась: Надя живет, вернее, жила од­на. Имеющая семью женщина купит себе под суп трехлитровую «тару».

Я была почти уверена: это Надежду нашли в железном шкафчике. Не знаю, откуда у меня появилось это ощущение, но оно превратилось в уверенность, ко­гда в спальне, на тумбочке возле шикарной кровати из красного дерева, я обнаружила пакет с фотографиями, явно недав­но принесенными из «Кодака».

На первом снимке улыбалась миловидная блондинка с голубыми глазами. И это была та самая несчастная, найденная в неестественной позе в раздевалке книжного магазина. Я не видела лица убитой, но хорошо запомнила одежду: ярко-зеленый пиджачок и брючки цвета солдатской гимнастерки. Приветливо смотрящая в объектив девушка была одета именно таким образом.

Я села на кровать и уставилась на фото. Вот оно как! Погибшую звали Надя Колпакова. А при чем тут паспорт на имя Дарьи Ивановны Васильевой?

Не успела я поразмышлять на эту тему, как раздался резкий звонок. На тумбочке подпрыгивал телефон. Совершенно забыв, что нахожусь в чужом доме, я моментально схватила трубку.

– Алло.

– Надька, – затарахтел высокий голос, – ну ты, блин, даешь, заболела, что ли?

– Да, – на всякий случай осторожно сказала я, – простудилась!

– Эй, Надька, это ты? – настороженно спросило сопрано. – Что у тебя с голосом?

Я быстро зажала пальцами нос и прогундосила:

– Что, что, насморк, а это кто?

– Я, не узнала?

– Нет.

– Ну ты даешь!

– Извини, только мне уши заложило от простуды, кто это?

– Дина.

– А-а-а, – протянула я, – привет, как дела?

– Совсем обалдела, – проревела собеседница, – я жду тебя с самого утра! Если переду­мала нам деньги давать, так и скажи, нече­го из меня кретинку делать!

– Да нет, поделюсь с удовольствием. – Я решила не упускать возможности познакомиться с подругой Нади. – Извини, заболела, вот и не пришла.

– Ниче­го, – явно повеселела Дина, – главное, что дашь!

– Сколько?

Повисло молчание, потом собеседница осторожно спросила:

– Тебе совсем плохо?

– Ну, понимаешь, обпилась вчера всякой гадостью, что­бы температуру сбить.

– Ты­сячу обещала.

– Долларов?

– Рублей! – заорала Дина. – Мы не ты, нам и сто рублей деньги.

– Хорошо, хорошо, – забубнила я в нос, – привезу, не переживай.

– Ты ко мне приедешь или я к тебе?

– Давай на нейтральной территории.

– Где?

– Ну… «Макдоналдс» на Тверской знаешь?

– Нет, ты точ­но сошла с ума! Что вчера принимала? Не ЛСД, часом?

– Лад­но, не хочешь там, давай рядом. В кафе «Лира», чуть подальше пройдешь за «Макдоналдс» и увидишь дверь.

– Во сколько?

– В полдевятого вечера.

– Пользуешься тем, что нам деньги нужны, и выеживаешься, – вздохнула Дина и отсоединилась.

Я заперла дверь и поехала на работу.

ГЛАВА 6

Возле железных воротец, у входа, рядом с девочками, призванными хватать за руки наглых воров, сидел питбуль, настоящий красавец, причем хитрец устроился не на полу, а на небольшой скамеечке. Пес был страшно похож на Банди, я перевела глаза на дверь и увидела большое объявление, набранное на компьютере: «Внимание! Магазин охраняют специально обученные собаки. Нормальным посетителям они машут хвостом и улыбаются, а воров мигом задерживают». Удивившись до крайности, я опять посмотрела на гордо сидящую собаку и в ту же минуту поняла, что это… Банди.

– Мальчик мой! Как ты сюда попал?

Бандюша заскулил и забил длинным, тонким хвостом, но со скамеечки не слез и не бросился опрометью к хозяйке. Всем сво­им видом пит показывал: извини, дорогая, я на службе.

– Откуда он взялся, девочки?

– Ой, Дарья Ивановна, – затарахтела вынырнувшая из-за стеллажей Света, – дочка ваша приехала, вместе с братом и собаками. Такой красавец!

– Кто? – совсем растерялась я. – Банди?

– Нет, – засмущалась Света, – сын ваш! Один рост че­го стоит.

Потом она секунду помолчала и спросила:

– Он женат?

– Да, – разозлилась я, – дав­но и прочно, более того, имеет двоих детей.

– А я че­го? Я ниче­го! – забубнила Света. – Просто полюбопытствовала! У меня парень есть. Вот Лилька, та да, она у нас одинокая, так прямо с ног сбилась, бросилась их в буфетной чаем поить.

Разозлившись и не понимая, отче­го милые родственнички вместе с животными обрушились на мою голову, я пошла их искать и нашла в своем кабинете. Впрочем, кроме Кеши и Мани, там была еще Аллочка и несколько продавщиц.

– Что тут происходит? – грозно спросила я.

– Ой, Дашенька, – подпрыгнула Алла, – смотри, какой миленький, какой сладенький.

Я посмотрела на Хуча, мирно сопящего у нее на руках. Глаза мопса блаженно щурились, а вся мордочка была обсыпана крошками. Похоже, Хучика на славу угостили печеньем.

– А мне больше эта нравится, – проворковала Лиля, прижимая к себе Жюли, – такая прикольная, лохматенькая, ну чисто плюшевая игрушка.

– Нет, – пробормотала вбежавшая за мной Света, – кошки лучше всех, дайте вон ту белую, в отдел стащу. Помещу на подоконнике, где книги про животных, живая реклама!

– Жюли лучше, – улыбалась Лиля, глядя на Кешу.

До меня наконец дошло, что больше всех из домашних животных продавщице понравился мой сын, и я рявкнула в гневе:

– Кто разрешил бросить рабочие места, ну-ка, живо в зал!

Девчонки упорхнули. Алла, не отпуская Хуча, пробормотала:

– Я ему хочу свой кабинетик показать. – И быстро, что­бы не услышать ниче­го в ответ, юркнула за дверь.

– Мо­жет быть, вы мне теперь объясните, что здесь происходит, – вздохнула я и села в кресло.

– Мать, не сердись, – поднял руки Аркадий, – это Манька приду­мала, я только шоферил!

– Что же ты меня не остановил, – кинулась в бой дочь, – почему не запретил, а?

– Тебя остановишь, – усмехнулся Кеша, – толще меня стала, животом задавишь!

Понимая, что они сейчас начнут ругаться, я хлопнула ладонью по столу:

– Хватит!

– Лад­но, лад­но, – испугались дети, не ожидавшие от матери подобного жеста.

– Честно говоря, идея не так уж и плоха, – начал Кеша.

– Просто великолепна! – выкрикнула Маня.

Перебивая друг друга, они изложили суть, которая оказалась проста, как веник.

В нашем доме целую неделю нельзя бу­дет жить. Придется еще менять и батареи. Система отопления замерзла. Куда всем деваться? В гостиницу? Туда не пустят с таким количеством животных. Впрочем, администрация «Президент-отеля» могла бы закрыть глаза и не заметить пребывания крохотной Жюли в своих стенах, но целую стаю собак, из которых две питбуль и ротвейлер, не пропустят ни за какие деньги. Кстати, у нас еще хомяки, жаба и крыса Фима-четвертая. Снять квартиру? На неделю никто не сдаст. Уехать к знакомым? Тут тоже не пришли к консенсусу. У Оксаны крошечная двушка, нам там не разместиться, у Маши Трубиной аллергия на шерсть. У Оли Тельковской очень хорошо. Там большая квартира и все любят животных, но у Тельковских ремонт. Одним словом, положение оказалось безвыходным. Отдать собак и кошек на передержку никто не хотел. Их там разлучат, посадят в клетки…

В са­мый разгар спора Ольге позвонили с работы и сказали, что она завтра отправляется в Петербург, в командировку, на десять дней.

– Отлично, – возликовал Кеша, – едем вместе, у меня как раз на это время никаких процессов не назначено!

И тут Маня в пылу вдохновения предложила:

– Вот и здорово, вас не бу­дет, Ира с Катей приглядят за рабочими, а мы с животными поживем у мамы на службе, в магазине.

Я разинула рот:

– Тут?

– Конечно, – подпрыгивала Манька, – смотри, какая большая комната, два дивана, письменный стол. Рядом туалет с рукомойником, а внизу кухня. Ну супер! Буду ночью ходить по магазину и книжки читать!

– Ей-богу, мать, – бубнил Кеша, – совсем не такая дурная идея. Всего-то недельку, максимум десять дней!

– Но животные!

– Ой, мусечка, – верещала Маня, – Банди станет сидеть у входа в магазин, Снап «на часах» у дверей подвала, Хучик небось у Аллы Сергеевны останется. Видала, как он ей понравился? Фифину возле книжек положат, ну а Клепа, Черри, хомяки и Фима с Эльвирой тут тихонечко посидят. Очень здорово выходит, прямо суперски. Я уже объявление на компьютере сделала и на дверь прилепила!

С Марусей трудно спорить, честно говоря, это практически невозможно. Желая добиться своего, она просто давит собеседника аргументами, как танк яичную скорлупу. Понимая, что придется согласиться, я все же решила посопротивляться:

– Надо спросить разрешения у Лены.

– Она бу­дет не против!

– Все равно!

– Зачем?

– Кто тут хозяйка?

– Ты!

– Э, нет, я наемная сила!

Надеясь в глубине души, что подруга сейчас закричит: «С ума сошла! Немедленно уводи животных», – я набрала Ленкин мобильный и вздохнула: «Абонент находится вне зоны приема».

Решив не сдаваться, позвонила в центральный офис и, услыхав голос секретарши, сказала:

– Танечка, это Даша Васильева.

– Ой, Дарья Ивановна, здрасьте!

– Где Елена Николаевна?

– В Таиланде.

– Где?!

– В Таиланде, – спокойно повторила Танюша. – А что, разве она вам не сказала? Елена Николаевна все­гда в январе на две недели к морю улетает, отдохнуть, устает очень.

– Мобильный не берет?

– Нет, – рассмеялась Таня, – говорит, что хочет забыть про всех.

Я растерянно положила трубку.

– Она укатила в Таиланд на две недели.

– Ну и ну, – ухмыльнулся Аркадий, – встретит там Дегтярева, вот потеха бу­дет.

– Здорово, – заскакала Маруська, – прямо как по заказу, значит, ты, мусечка, тут самая главная, кайфово получилось.

– Но как быть с твоей школой?

– Мусик, – удивилась Маня, – я не понимаю!

– Школьный автобус приезжает в Ложкино!

– Так мой колледж че­рез одну улицу отсюда, да­же ехать не надо, пешком добегу, – пояснила Маня.

Я тяжело вздохнула. Все аргументы исчерпаны, похоже, придется целую неделю жить в кабинете, потому что дети вместе с собаками и кошками приволокли еще пару чемоданов с одеждой, бельем, подушками и пледами.

Не успела я прийти в себя, как в кабинет вошла полная дама с сильно нарумяненным лицом.

– Добрый день, – каменным голосом произнесла она, – санэпидстанция.

– Дарья… – начала я, но тут тетка покраснела и ткнув пальцем в мой письменный стол, взвизгнула: – Мышь! Мамочка, мышь!

– Никакая это не мышь, – недовольно сказала Маня, – а крыса!

– Крыса!!! – заорала дама. – Грызун на свободе! Разносчик чумы! Носитель блох! Ужасно!

– Да вы что! – рассердилась Маня. – Фима ручная, глядите.

И она, взяв крыску, сунула ее даме под нос.

– Уберите, – зашипела «санэпидстанция», – безобразие, а это кто?

– Хомяки!

– Нет, там, в аквариуме?

– Жаба Эльвира, хотите поближе посмотреть? – обрадовалась Маня и сняла крышку.

– Не надо, от них бородавки!

– Чушь собачья. Бородавки – вирусная инфекция, – отрезала Маруська, – передаются при рукопожатии.

– В кон­це концов, что тут происходит? – окончательно вышла из себя дама. – Собака у входа, на подоконнике кот, мыши…

– Крыса!

– Крыса, хомяки, ой, а это что?

– Йоркширская терьериха Жюли и пудель Черри, – безнадежно ответила я, понимая, что главному бухгалтеру придется в этой ситуации раскошелиться не на пятьдесят, а на сто, если не на двести долларов.

Очевидно, та же мысль пришла и в голову проверяющей, потому что она мечтательно сказала:

– А в туалете у вас нет ершиков для унитаза!

Тут дверь приоткрылась, и появилась Аллочка с Хучем на руках.

– У нас санэпидстанция! – рявкнула я.

Заместительница кивнула и, не отпуская мопса, убежала.

– Маня, – велела я, – неси кофе, печенье, коньяк. Аркадий, набери… э… простите, как вас зовут?

– Нинель Митрофановна, – с достоинством ответила дама.

– Ага, отлично, набери Нинель Митрофановне книжек на складе, скажи Лидочке: для санэпидстанции.

Дети мигом испарились.

– Милые у вас животные, – подобрела Нинель Митрофановна, – в особенности пуделек. Старый уже?

– Немолодой.

– А моя собака умерла, – вздохнула женщина, – все мечтаю новую завести, только какую? Маленькую хочется, ласковую.

– Мопса! – рявкнула Маня, появляясь на пороге с подносом. – Мусик, возьми кофе, я в академию опаздываю.

– Это ваша дочь? – спросила Нинель, жеманно пробуя напиток.

Я не успела ответить на этот вопрос, потому что в комнате материализовался Аркадий.

Мой сын очень хорош собой. При росте метр девяносто девять сантиметров он носит брюки сорок восьмого размера и пятидесятого пиджак. Глаза у Кеши светло-орехового оттенка, абсолютно кошачьи, волосы темно-каштановые, а на лице аристократическая бледность. Он все­гда хорошо одет, модно причесан и ненавязчиво пахнет дорогим одеколоном. При этом, как у всякого адвоката, у него великолепно подвешен язык. Кешка не теряется ни при каких обстоятельствах и умеет заставить себя слушать, девушкам он нравится чрезвычайно: красивый, богатый, ласковый, просто принц. Впрочем, кое-кто из моих подруг со смехом говорит:

– Эх, будь мы лет на двадцать моложе, точ­но бы отбили его у тебя, Зайка.

Ольга только улыбается. Она великолепно знает, что муженек никуда не денется, да­же если ему, предположим, придет в голову идея совершить крен влево, он все равно вернется назад. Од­нако это лишь теоретические размышления, до сих пор Аркадий не пытался изменять жене, мо­жет, кому-нибудь такое поведение и покажется странным, но наш адвокат однолюб.

– Вот, – лучезарно улыбнулся Кеша, протягивая Нинель Митрофановне большой пакет, – ты, мать, нашла самую неподходящую личность для похода на склад. Ну откуда мне знать, что по душе молодой женщине? Спасибо, Лиля подсказала. Уж не ругайте, – повернулся он к гостье.

Нинель Митрофановна, скорей всего справившая несколько лет тому назад пятидесятилетие, зарделась и пробормотала:

– Ах, ерунда, я детективчики обожаю, Маринину, Полякову…

– Значит, угадал, – сиял Кешка, – у вас великолепный вкус, сам увлекаюсь. Еще кофе? По-моему, лучше со сливками.

– Ой, нет, – кокетливо прищурилась Нинель, – слишком калорийно, нужно думать о фигуре!

– Вам нужно о ней забыть, – источал мед Аркашка, – то, что великолепно, не мо­жет стать еще лучше.

– А вы комплиментщик, – заулыбалась Нинель, – так и быть, капните сливок.

– Кто, я? – ворковал Кеша, пододвигая даме жирное печенье. – Я все­гда говорю только правду, одну лишь правду и ниче­го, кроме правды.

Я вздохнула, глядя, как сын усиленно льстит «санэпидстанции». У французов есть такое выражение: «Врет, как адвокат».

Дверь кабинета распахнулась. С Хучем на руках влетела Аллочка. Осторожно положив мопса в кресло, она протянула Нинель пакетик. Та заглянула внутрь.

– Лад­но, мне пора. Ершики в туалеты купите.

– Без проблем, – заверила, сверкая глазами, Аллочка, – приобретем самые лучшие.

– Приду че­рез месяц и проверю.

– Будем ждать, – сияли мы улыбками, – с радостью.

Аркашка встал.

– Я в ГУИН, могу вас подвезти, если в центр собрались.

– Очень мило, – прощебетала Нинель, и они ушли.

– Гюрза потная, – вздохнула Аллочка и шлепнулась в кресло.

– У змей нет потовых желез, – машинально сообщила я.

– А у этой есть, – не согласилась заместительница. – Господи, как они мне надоели, побирушки.

– Мы сами даем!

Алла всплеснула руками:

– Прикинь, что начнется, если откажем. Со света сживут!

Я вздохнула и ниче­го не сказала.

ГЛАВА 7

Ровно в полдевятого я влетела в кафе «Лира» и тут только сообразила, что совершенно не знаю, как выглядит женщина, жаждущая получить от Нади ты­сячу рублей. Можно было крикнуть:

– Дина, вы где?

Но я не стала так поступать и оглядела зал. Он был практически пуст. За двумя столиками сидели хихикающие парочки, едва вышедшие из тинейджерского возраста, а у стены тосковала девица лет двадцати восьми. Решив, что она больше всего подходит на роль подруги Нади, я подлетела к столу и сказала:

– Дина, здравствуйте.

Девушка оторвалась от торта и хрипло сказала:

– Я не Дима, я Валера.

– Простите, – пробормотала я, – ошиблась.

– Бывает, – миролюбиво согласился парень и, тряхнув мелированной гривой, принялся спокойно доедать торт.

Я села за свободный столик и вздохнула. Надо же, как глупо получилось. Впрочем, любой бы на моем месте решил, что перед ним девушка. Крупные локоны юноши выкрашены в розовый, золотой и голубой колер, в ушах сережки, глаза подведены, и на тарелочке кусок торта со взбитыми сливками… И это мужчина?!

Не успела я раскрыть меню, как в зал вошла тетка, одетая плохо, если не сказать бедно. На вошедшей была кофта с люрексом, вытянутая трикотажная юбка и грязные сапоги-дутики, писк моды начала восьмидесятых годов. Остановившись на пороге, она принялась вертеть головой в разные стороны. Я отвела глаза. Погибшей девушке было от силы тридцать лет, а вошедшей тетке подкатывало к пятидесяти.

– Что желаете? – поинтересовалась официантка.

Я заказала кофе с пирожными и уставилась на вход в зал. Плохо одетая тетка уселась за соседний столик.

– Что желаете? – задала и ей вопрос официантка.

– Спасибо, ниче­го.

– Простите, – вежливо, но твердо ответила подавальщица, – но у нас нельзя сидеть, не сделав заказ.

– Жду подругу, ко­гда придет, то­гда и возьму кофе.

– Пожалуйста, – согласилась официантка и отошла.

Я повернулась к тетке:

– Простите, вы Дина?

– Да, – настороженно ответила баба, – откуда вы меня знаете?

– Ждете Надю Колпакову?

– Ну…

– Она не придет.

Дина подскочила на стуле.

– Что происходит? Вы кто?

Я взяла чашку с кофе, пирожные и переместилась за ее столик.

– Вы кто? – нервничала Дина.

Я внимательно на нее посмотрела. Нет, она молодая, просто совсем не следит за собой. Волосы ее походят на позапрошлогоднее сено, кожа на лице серая, плохо вымытая, косметики никакой, ни пудры, ни губной помады, ни туши. И пахло от дамы не слишком приятно: грязными волосами и несвежей одеждой.

Я открыла сумочку, вытащила две купюры по пятьсот рублей и положила перед Диной.

– Вот.

Пальцами с обломанными ногтями она схватила ассигнации. Но потом оду­малась и спросила:

– Да что происходит? Объясните, в кон­це концов. Надька совсем заболела? У нее грипп?

– Наде очень плохо, – осторожно сообщила я, – вы ее подруга?

Дина кивнула.

– Наде очень нехорошо, – продолжала я, – хуже некуда.

– Ниче­го, – отмахнулась собеседница, – поправится, у нее здоровья два грузовика, не то что у меня. Возраст у нас один, только я насквозь больная, а у Надьки да­же голова нико­гда не щелкает. Прямо странно, что ее вирус свалил, она пос­ледний раз соплями обвешивалась, ко­гда в первом классе была.

– Вы учились вместе в школе?

– Ага, десять лет за одной партой просидели, – вздохнула Дина, – только я дура, а она умная.

– Ну зачем вы так про себя, – протянула я.

– Сделаем заказик, – прощебетала подлетевшая официантка.

Дина растерянно посмотрела на меня. Я ласково улыбнулась:

– Давайте выпьем за знакомство, я угощаю.

Девица повеселела.

– Ну капельку можно.

– Отлично, – затараторила я, – принесите нам коньяк, кофе, пирожные со взбитыми сливками.

– Какие? Хотите блюдо ассорти?

– Давайте.

Ко­гда заказ прибыл, Дина набросилась на корзиночки и трубочки. Я нико­гда особо не следила за фигурой, она была у меня стройной от природы, поэтому могу позволить себе слопать лишнее пирожное или тарелку макарон с жирным соусом. Но проглотить четыре корзиночки, доверху набитые взбитыми сливками, а потом, не поморщившись, приняться за эклеры, такое мне слабо! Дина же недрогнувшей рукой переместила к себе на тарелочку пятое по счету пирожное и удовлетворенно вздохнула. Мо­жет, она настолько бедна, что не мо­жет позволить себе купить сладкое и сейчас оттягивается за долгие недели воздержания?

– Надька у нас умная-разумная, – болтала Дина, – впрочем, вы небось и сами про нее все знаете.

– Нет, – покачала я головой, – мы не дружим.

– Что же она вас с деньгами прислала?

– Давайте еще пирожных закажем? – Я быстренько решила сменить опасную тему.

– Лучше пирожков с мясом, – вздохнула Дина.

И то верно! Мадемуазель переела сладкого, и теперь ее потянуло на иную пищу. Появились пирожки. Проглотив три штуки, Дина пробормотала:

– А вы отче­го не едите?

– Аппетита нет.

– Но тут целых пять осталось.

– Ерунда.

– Можно, я их домой заберу?

– Конечно, дорогая. Кстати, хотите еще и пирожных прихватить? Они тут все­гда свежие и вкусные.

– Ну, – замялась Дина, – если только эклеры…

Я быстренько подозвала официантку, и на столике появилось несколько белых коробочек, аккуратно перевязанных бечевкой. Внезапно Дина расплакалась.

– Что случилось? – испугалась я.

– Это Надька вам велела надо мной поиздеваться!

– Господи, да что я сделала?

– Пирожные эти, – ткнула некрасивым пальцем Дина в сторону коробочек. – Сказала небось, пусть почувствует себя униженной.

– Какой вздор! – вскипела я. – Просто мне показалось, что вам понравилась выпечка, вот я и решила купить эклеры. Себе тоже закажу.

– Вы не представляете, – всхлипывала девушка, – как отвратительно быть нищей, считать копейки, одеваться в секонд-хэнде и постоянно экономить на всем.

– Отче­го же! Очень хорошо это знаю. Долгие годы я существовала на крохотную зарплату!

– Нет, не понимаете, – размазывала по лицу сопли Дина, – меня никто не уважает! Вот Надька деньги дала, да не сама привезла, а вас отправила.

– Надя…

– Ой, не верю я в ее болезни! – взвизгнула «подруга». – Просто ей богатство в голову ударило! От денег у многих башку сносит. Знаете, откуда у нее все?

– Нет.

– Так сейчас расскажу, – оживилась она.

Я вздохнула. Все-таки люди крайне неблагодарные животные. Очень многие норовят сделать гадость тому, кто подал им руку помощи, а все зависть!

Од­нажды моя бабушка Афанасия со вздохом сказала:

– Дашенька, не зови к нам Катю Ковалеву.

Я очень удивилась. Афанасия все­гда приветливо встречала моих подруг, кормила обедом и доставала из буфета остродефицитные то­гда шоколадные конфеты.

– Тебе не нравится, что у нее папа алкоголик? – с детским простодушием поинтересовалась я.

– Нет, – покачала головой бабушка, – Катерина плохая подруга.

– Неправда, – с жаром воскликнула я, – Катька хорошая! Она так меня жалела, ко­гда десятиклассники портфель на шкаф запихнули.

Афанасия вздохнула:

– Маленькая ты еще, глупая. Не тот друг, что в несчастье пожалеет, а тот, что твоей радости порадуется.

– Не понимаю.

– Ко­гда ты на катке руку сломала, как поступила Катя?

– Ну, – призаду­малась я, – сочувствовала, а потом сказала, что мне да­же повезло, целую четверть писать не придется.

– Лад­но, – улыбнулась бабушка, – а ко­гда вчера ты показала ей новое платье?

Я поморщилась.

– Сначала промолчала, а потом посоветовала не носить плиссированные юбки, они меня полнят! Мо­жет, и правда не надо, а, бабуль?

Афанасия погладила меня по голове.

– Детка, больше всего ты похожа на весеннюю кильку. Просто твоя подружка завистлива, а между настоящими друзьями нет места для это­го чувства.

Вот и Дина с трудом пыталась справиться с завистью, но та упорно поднимала голову, нашептывая ей:

– У Надьки-то все лучше, книжки ярче, игрушек больше.

Надюша и впрямь жила в более благополучной, чем Дина, семье. У Диночки имелась только мама, учительница начальных классов, папа исчез, ко­гда дочери исполнился год, и с тех пор бедная мать выбивалась из сил, что­бы одеть, обуть и прокормить детей. К тому же, как истинный советский педагог, она считала игрушки глупой забавой, и у Дины на полочке сидели пластмассовый пупс и потрепанный мишка. Книжки мама одобряла, но не все. Пушкин, Чехов, Тургенев – это да. Дюма считался отвратительным. И к одежде у нее были свои требования.

– Главное, чистота, – внушала она Дине, просившей джинсы, – светленькая кофточка, черненькая юбочка, и ты одета лучше всех.

Белый верх, темный низ в глазах мамы-педагога – это была лучшая униформа на все времена. Сами понимаете, что всяческая косметика запрещалась, а в ванной, на бортике лежал кусок детского мыла.

– Шампуни портят волосы, – вдалбливала Анна Евгеньевна в голову дочери.

Потом, впрочем, иногда со вздохом добавляла:

– Да и дорогие очень.

Дина молчала, она дав­но поняла, что с матерью бесполезно спорить, это как против ветра плевать, тебе же в лицо и отлетит. Но, забегая в гости к Наде, Дина частенько мыла голову, выдавливая на ладонь из пластмассового флакона приятно пахнущую массу. Волосы пос­ле становились блестящими, пушистыми, легко укладывались. А попользовавшись мылом, Диночка плакала. Шевелюра сбивалась в ком, пряди не желали распутываться, и на них лежал какой-то серый налет.

Но у Надюши был не только хороший шампунь. Она часто притаскивала в класс диковинные вещи: жвачки, шариковые ручки, чипсы… Это все привозил ее папа-летчик, регулярно гонявший свой самолет по маршруту Москва—Берлин—Москва. Потом вдруг благосостояние подруги лопнуло. Папа-летчик умер от сердечного приступа, следом за ним отправилась и мама. Надюша только-только перешла в десятый класс. Правда, у нее еще был старший брат, двадцатилетний Алешка, который героически принялся заботиться о сестре, но получалось у него плохо, денег в их доме хронически не хватало.

Сначала брат с сестрой, не приученные к экономии, быстренько растратили «подкожный запас», оставшийся от родителей, потом продали кучу вещей, а ко­гда опомнились и поняли, что нужно считать не только рубли, но и копейки, то беречь было уже нече­го. Теперь Наденька бегала к Дине и, особо не чванясь, ела суп из перловки да гречневую кашу с жаренным на подсолнечном масле луком. В прежние года Надюша все­гда отказывалась от подобного угощения, вежливо говоря:

– Большое спасибо, я уже кушала.

Но сейчас мигом проглатывала содержимое тарелки и выжидательно поглядывала на суповую кастрюлю. Дина наливала добавку и говорила:

– Ешь сколько влезет.

На ее лице была откровенная жалость, но в душе… О, Диночка предпочитала не заглядывать так глубоко, потому что там жила радость. Вот как оно в жизни случается: из князи да в грязи. Теперь было все наоборот: Дина обеспеченная, а Надя голодранка! Школу девочки закончили в 90-м году. И здесь их дороги разошлись. Надюша хотела пойти в парикмахерское училище, но брат воспротивился:

– Приду­мала дурь! Всю жизнь вокруг чужой грязной головы пропрыгать! Нет уж, ты должна получить высшее образование.

– Сильно тебе МАДИ помог? – попыталась сопротивляться Надя. – На пятый курс перешел, и что? Какие перспективы?

Но Лешка упорно стоял на своем, и пришлось покориться. Единственное, в чем ей уступил брат, это в выборе профессии. Алексей предлагал идти в медицинский, но Надя уперлась:

– Нет! Только на искусствоведческий.

Брат согласился, втайне надеясь, что сестрица не попадет в модный вуз и успеет перетащить документы в стоматологический. Но Надя неожиданно сдала все экзамены на «отлично».

В начале 90-х годов Колпаковы бедствовали отчаянно. Лешка крутился, как черт в колесе. В 94-м он начал коробейничать. Ездил по городам и весям, предлагая людям всякую ерунду. Но денег все равно хватало лишь на хлеб.

У Дины же ситуация складывалась по-иному. Она тоже поступила в институт, и во время новогоднего бала на симпатичную первокурсницу обратил внимание местный принц, дипломник Олег Рогов – друг Алексея. Весной сыграли свадьбу, осенью родилась девочка, че­рез год сра­зу двойня. О какой учебе могла идти речь? Тем более что Олег начал отлично зарабатывать, основал фирму, торгующую бытовой техникой. В 95-м году у него было все: отличная квартира, великолепная машина, хорошо налаженный бизнес. Иногда, из чистой жалости, он давал Алексею соковыжималки и мясорубки на реализацию.

Колпаковы тоже пытались встать на ноги, но получалось у них плохо. Надюша оказалась без работы, а Лешка начал прикладываться к бутылке. Правда, алкоголиком он стать не успел, потому что в 98-м году произошли события, мигом поменявшие местами Дину и Надю.

В августе, как всем известно, приключился дефолт. Бизнес Рогова лопнул. Мужик предпринял героические попытки, стараясь удержаться на плаву: продал квартиру, машину, но да­же эти финансовые вливания не помогли. Олег стал одним из армии разорившихся предпринимателей. Перенести такой удар не каждому по плечу. Впрочем, кое-кто, получив от судьбы пинок, стискивает зубы и, ломая ногти, вновь лезет к вершине.

Олег оказался слаб духом. Лучшим другом для него стала бутылка. И в отличие от Лешки, выпивавшего каждый день, но понемногу, он начал нажираться до поросячьего визга. К концу ноября Олег стал походить на бомжа или наркомана, которого ничто, кроме дозы, в жизни не интересует. Но самым неприятным для Дины оказалось не это. В том же самом ноябре, ко­гда Диночка окончательно поняла, что финансовое благополучие безвозвратно лопнуло, в этом дождливом, отвратительном месяце к Наде пришло сказочное богатство, просто упало в руки, как переспевшая груша. Какая-то дальняя родственница, Дина не поняла кто, оставила Колпаковым наследство. Шикарный дом в местечке Калиново, совсем недалеко от Москвы, кучу денег, драгоценности, одним словом, все нажитое за долгую жизнь.

Лешка с Надькой отремонтировали свои хоромы. Лешка начал торговать автомобилями и весьма преуспел. А у Нади открылся талант оценщика антиквариата. Одного взгляда, мельком брошенного на вещь, хватало Колпаковой для того, что­бы сделать вывод о ее стоимости. Она нико­гда не ошибалась, поэтому столичные коллекционеры принялись наперебой зазывать Надю к себе. В карман потекли денежки, их стало столько, что и не потратить. Лешка с Надькой оделись, обулись, как короли, приобрели автомобили и по нескольку раз в год ездили за границу. Жизнь поднимала их вверх, а Дина, наоборот, падала вниз. Что у нее было? Трое хныкающих, постоянно вырастающих из одежек детей, потерявший человеческий облик алкоголик-муж, утаскивающий трясущимися руками из дома все, что можно обменять на бутылку, отсутствие специального образования и работы…

Но больше всего Дину расстраивала доброта Нади. Лучшая подруга приезжала в гости, нагруженная набитыми под завязку торбами, совала детям шоколадки и приговаривала:

– Не падай духом, Динка, жизнь, она как качели: туда-сюда, вверх-вниз. Было на твоей улице счастье, теперь ко мне заглянуло, ско­ро и у тебя вновь окажется.

Пос­ле ее ухода на столе частенько обнаруживался конвертик с деньгами, и Дине делалось совсем гадко. Надя своей добротой унижала подругу… Одним словом, жизнь была ужасна.

– И ведь что ни случись, у нее только денег прибывает, – ныла Дина, поглощая шестой пирожок, – прямо проклятье какое-то. Вот, Лешку убили…

– Как? – подскочила я. – Брата Нади?

– Ага, – равнодушно ответила Дина и нацелилась на очередной кусок слоеного пирожка с мясом.

– Ко­гда?

– Осенью, – пробормотала собеседница, – то ли в октябре, то ли в ноябре, не помню.

– За что?

– Фиг его знает. – Дина пожала плечами. – Небось дорогу кому перешел, коммерсант!

– На него было совершено покушение?

Девушка развела руками:

– Сначала сказали – авария, дорожно-транспортное происшествие, он на огромной ско­рости со всей дури прямо в пост ГИБДД вломился, вместе с ним еще парочка ментов на тот свет отлетела, а потом Надька говорила, что де­ло завели. Вроде кто-то с его тормозами намудрил, сломал их нарочно. Но с подробностями я незнакома. Трезвый он был, вот это точ­но, потому что пить совсем бросил еще в 98-м.

Узнав о кончине Алексея, Дина решила, что Надя потеряет автомобильный бизнес, в который Колпаковы вложили большую часть средств. Рафинированная искусствоведша совершенно не разбиралась в моторах, колесах и кузовах. Но Наденька наняла управляющего, и денежный фонтан забил с утроенной силой. Лешка был человек боязливый, осторожный, неохотно применявший новшества и недооценивавший значение рекламы, а новый управляющий мигом увеличил выручку, сделав Надьку еще богаче.

– Ниче­го ее не берет, – жаловалась Дина, – ну совсем ниче­го. А самое обидно знаете что?

– Что?

– Все ее нынешние знакомые уверены, будто богатство они с Лешкой заработали исключительно благодаря собственному уму и сообразительности. А на самом деле оно им обманом досталось, – внезапно выпалила собеседница и замолчала.

– Почему обманом? – удивилась я. – Сами же говорили, они наследство получили, от родственницы.

– Это я не так выразилась, – вздохнула Дина, – не обманом, а дуриком. А насчет родственников… Да они и вспомнить не могли, кто это такая, Наталья Филимонова. У них вообще семья дурацкая. Папа из детского дома был, у матери все в войну погибли. Никаких там бабушек, дедушек, тетушек… Хотя, мо­жет, это и к лучшему. Вон у моего Олега мать жива, какой с нее толк? Лежит целый день в кровати и стонет: тут у нее болит, там хватает, а она что ду­мала? До стольких лет дожила, и болячки не приклеятся? Теперь лишний рот. Корми ее, пои, лекарства покупай… Моим детям на фрукты не хватает, а я грымзе за сто рублей таблетки от язвы волоки. Знаете, какие медикаменты дорогие! А что я от свекрови видела? Мо­жет, она нам дачу сберегла? Или квартиру? Нет ведь! Стоило свекру помереть, она как с цепи сорвалась. Все продала и объяснила: «Живу один раз, хочу мир посмотреть…»

И ну кататься: Париж, Лондон, Цюрих, Бонн. Везде в лучших гостиницах останавливалась. За два года профукала денежки. Другие детям копят, внукам, а эта! Теперь ноет: «Диночка, душенька, купи цветной капусты, очень хочется».

Нет уж, бабуля дорогая, прогуляла все, теперь жри овсянку на воде!

Выпалив пос­леднюю фразу, девица схватила бумажную салфетку и вытерла капельки пота над верхней губой. От Диночки исходили волны злобы, ее малопривлекательное личико стало еще гаже.

– А Олег… – начала она.

Но я, понимая, что сейчас собеседница примется выливать ушаты дерьма на мужа, мигом перебила ее:

– И что, они так и не узнали, кто это, Наталья Филимонова?

– Вспомнили в кон­це концов, – фыркнула Дина. – Лешка в Калиново поехал, ну где им дом оставили, и сообразил. Тетка она им, двоюрод­ная сестра матери. При жизни-то не общались. Ну надо же, как повезло! Затрат никаких. Подарков на дни рождения не носили, в больницах возле тетки не сидели, не терпели вздорную бабу, и пожалуйста – все денежки разом огребли. Вот уж счастье привалило, полной меркой. Сказать кому, не поверят. Вечно так: одной конфетка, другой фантик. Мне господь ниче­го не послал, ниче­гошеньки, все подарки другим достались.

И она вновь зашмыгала носом, но на этот раз в моей душе не шевельнулась жалость. У бога всевидящие очи, и, если он не дает Дине богатства, значит, она его не заслужила.

ГЛАВА 8

В «Офеню» я явилась к одиннадцати.

– Муся! – заорала Маня, кидаясь ко мне сломя голову.

– Осторожней, милая, – начала я, но Машка, желая выложить мне все новости, произошедшие за день, не смотрела под ноги. Правой кроссовкой она задела один из стеллажей, и книги в ярких глянцевых обложках водопадом рухнули на пол.

– Ну ты и растяпа! – выпалила я. – Теперь подбирай, да смотри, аккуратно.

– Наставили тут капканов, – пробурчала Маня и заорала: – Леля, иди сюда!

Из глубины магазина вышла Леля Сыромятникова.

– Интересное де­ло! – удивилась я. – Ты-то как сюда попала?

Леля – единственная дочь нашего соседа по коттеджному поселку Ложкино, банкира Сыромятникова. Уж не знаю, в каких финансовых реках выловил Иван Александрович свое нынешнее благосостояние. Сами понимаете, о таких вещах у полузнакомых и да­же у очень хорошо знакомых людей не спрашивают. Но как соседи Сыромятниковы просто идеальны. Все­гда вежливые, приветливые, готовые прийти на помощь. Карина, мать Лели, не работает, она бывшая манекенщица, Иван Александрович, наоборот, практически нико­гда не бывает дома. Никаких шумных вечеринок с пьяными песнями и стрельбой они не устраивают, к тому же у них имеется любимый кот Сомс, постоянный кавалер на­ших Фифины и Клепы, поэтому Карина нико­гда не сердится, если кошки мнут цветы, а собак она частенько зазывает к себе, в особенности старушку Черри, и от души угощает чем-нибудь вкусненьким. Но сейчас Карина уехала в Карловы Вары лечить бунтующую печень.

– У нас дома тоже темно, – пояснила Леля, – и стекла выбиты. Вот я и решила с Машей пожить. Тут удобно, колледж напротив.

– Погоди, погоди, – недоумевала я, – и няня, Вероника Сергеевна, тебя отпустила?

– А мама ее уволила.

– Веронику? За что? Ко­гда?

– Ну, – смутилась Леля, – в общем…

– Говори, говори, – подтолкнула подругу Маня, – мусечке можно, она секреты хранить умеет.

– Ну, – продолжила Леля, – мама их с папой застала на диване в кабинете. Они-то ду­мали, что мамочка в парикмахерской надолго засела, а она выехала из ворот, а «мерс» возьми да сломайся.

Кара пошла пешком домой. Представьте теперь ее негодование, ко­гда перед глазами предстала дивная картина: собственный муж и обнаженная няня. Веронику выставили вон, а злая Карина на следующий день уехала в Карловы Вары, заявив обескураженному супругу:

– Сам занимайся Лелей, больше никаких прислуг.

Два дня Иван Александрович честно приезжал домой к восьми, а потом приключился ураган.

– Папа сказал, – поясняла Леля, – если с вами, то нам можно жить хоть в магазине, хоть в скобяной лавке.

– Ты не од­на? – подскочила я.

– Мулечка, – укоризненно сказала Маня, – естественно. Леля вместе с Сомсом.

Что ж, если учесть, что в магазине уже полно животных, то еще один кот нам не помешает.

– Лад­но, – вздохнула я, – как-нибудь разместимся.

– Мы ляжем спать у Аллочки в кабинете! – закричали девицы.

Создавшаяся ситуация нравилась им безумно. Жить в книжном магазине, что мо­жет быть прикольней! Честно говоря, я не разделяла их восторгов. Здесь около меня нет ни Ирки, ни Катерины, и думать об ужине для детей предстоит самой.

Маня и Леля начали подбирать книги, я пошла наверх и обнаружила, что девочки позаботились не только о себе, но и обо мне. Диван был разложен и застелен, на письменном столе виднелись две пустые пластмассовые коробки из-под китайской лапши и шкурки от грейпфрутов. К дивану был придвинут стул, на нем лежала шоколадка и книга Марининой. Маруська явно хотела доставить матери удовольствие.

Я умылась, немного почитала и выключила свет.

– Мусик, – заорала Маня, всовывая голову в кабинет, – ты знаешь, что тут мыши?!

– Ты купила мышей? – пробормотала я, готовая пос­ле встречи с Лелей ко всему.

– Нет, – ответила Маня, – здесь самые обычные, домовые, серые.

– Откуда ты знаешь?

– Видела внизу, в торговом зале. Как думаешь, они могут погрызть книги?

– Ну на этот вопрос ответ надо скорей у тебя спрашивать, кто у нас будущий ветеринар?

– Не закрывай дверь в кабинет, – велела Маня, – пусть Клепа, Фифина и Сомс ночью по магазину ходят.

– Хорошая идея, – пробормотала я, засыпая.

Маня еще что-то говорила, но мои веки склеились, и звук перестал проникать в уши.

Проснулась я от тяжести. Кто-то положил мне на спину мешок с мукой. Покряхтывая, я вывинтилась из-под одеяла и увидела Хуча.

– Ну, дружок, так не пойдет, иди спать в кресло, диван узкий, это не моя кровать в Ложкине!

Но мопс не хотел уходить, дремать, используя вместо подстилки хозяйку, казалось ему более привлекательным, чем куковать одному в холодном кресле. Я попыталась спихнуть Хуча на пол, но не тут-то было. Если Хучик не желает че­го-то делать, заставить его невозможно.

Потерпев неудачу, я решила пойти вниз попить воды, зря не поду­мала оставить на ночь в кабинете бутылку минералки. Халата у меня не было. Кеша и Маруся забыли прихватить его из дома, одеваться мне не хотелось, поэтому я вышла на лестницу прямо в коротенькой ночной рубашке. Стесняться некого, в магазине только я и девочки.

Но не успела я сделать пару шагов, как увидела небольшую точку света, перемещавшуюся внизу. Забыв, что на мне одеяние, больше всего похожее на футболку, и что ни брюк, ни юбки под ним не имеется, я закричала:

– Эй, кто там?

Точка мигом погасла.

– Кто там?

Молчание.

– Немедленно отвечайте!

Снизу послышался легкий шорох, словно незнакомец бежал на цыпочках по залу.

– Стой! – заорала я и ринулась вниз.

Все ясно, в «Офеню» проник вор. Сигнализацию мы сегодня не включали, сообщив на пульт, что на ночь в магазине останутся люди. Вневедомственная охрана не возражала, и вот теперь сюда влез грабитель.

– Стой! – вопила я, перепрыгивая че­рез ступеньки. – Стой немедленно!

Но тут произошло непредвиденное. Вылетев в темный зал, я совершенно забыла, что слева стоят два огромных стенда «Новинки». Левая нога зацепилась за полочку. В ту же секунду я рухнула на пол, а сверху на меня посыпалась гора литературы.

Вспыхнул свет. Заспанные девочки в пижамах стояли надо мной.

– Что случилось? – хором спросили они.

– Тут был вор.

Машка подошла ко входной двери.

– Нет, заперто изнутри.

– Но я видела свет от фонарика.

– Мусечка, – сказала дочь, – это невозможно, смотри, щеколда задвинута. Ты сама ее закрыла.

– Я? Нет!

– Ну, значит, мы закрыли, – не стала спорить Машка.

– Но фонарик!

Маруська постояла секунду в задумчивости, потом повернулась к Леле:

– Дай твой брелок, ну тот, с подсветкой.

Леля кивнула и сбегала за ним наверх.

– А теперь, мусечка, иди на второй этаж, – велела дочь.

Я покорно поднялась по ступенькам.

Свет погас, а че­рез пару минут по залу заметался тонкий лучик.

– Вот, – обрадовалась я, – точь-в-точь такой.

Раздался стук двери и веселый Машкин голос:

– Ну, ты поняла, что никого внутри не было? Я вышла наружу и посветила в витрину.

– Ты ходила на улицу в пижаме! – возмутилась я. – С ума сошла! Во-первых, на улице январь, а во-вторых, мы не в Ложкине!

– Мусечка, не занудничай, – вздохнула дочь, – я хотела тебя успокоить. Просто некая личность стояла у магазина и направляла фонарь на витрину.

– Зачем?

– Ну, идиотов много, – философски заметила Машка, – мо­жет, любопытный, а мо­жет, и впрямь залезть сюда хотел.

– Но шорох!

– Муся, – вздохнула Маня, – это мыши, серые, домовые, грызуны, всего лишь мыши.

– И сказала кошка: «Тише, тише, тише, не буди, мне во сне приснились мыши, не од­на, а целых три», – неожиданно заявила Леля, потом увидела мое удивленное лицо и добавила: – Песенка такая есть, детская, про киску, которая грезит о мышках.

– Все таинственные обстоятельства имеют логическое объяснение, – подвела итог Машка.

– И инопланетяне? – спросила простоватая Леля.

– Лучше помогите книги на место расставить, – вздохнула я.

Короче говоря, не выспались мы совершенно. Где-то около пяти, распихав томики на полки, легли вздремнуть. Не успели мои глаза закрыться, как раздался отвратительный резкий треск. Семь сорок, пора вставать.

Я заглянула в кабинет к Аллочке и вздохнула. У заместительницы стоят два дивана, весьма неудобных, вот девочки и решили проблемы по-своему. Стащили с них подушки и устроились на полу. Импровизированное ложе окружали собаки: Банди, Снап, Черри и Жюли, Хуч предпочел спать со мной. Поверх одеял мирно дремали кошки Фифина и Клеопатра. Сомс сидел на подушке, возле головы Мани. Увидав меня, он издал короткое «мяу» и гордо сверкнул круглыми зелеными глазами. У кота был радостный, если не сказать счастливый вид, учитывая, что его еще с утра не кормили, это выгляде­ло странно.

– Тебе понравилось бродить ночью по магазину? – спросила я у Сомса и уже собралась погладить его по пушистой спинке, но тут заметила на макушке Маруси, в ее светло-русых волосах, какой-то странный комок темно-серого цвета. Недоумевая, я наклонилась пониже, похоже на кусок меха со шнурком, мо­жет, кот оторвал помпон от Лелиной шапки? Я совсем приблизила лицо к подушке и заорала от неожиданности:

– Мама!!!

Девчонки подскочили.

– Что? – спросила Леля. – Опаздываем, да? В школу?

– Нет, – сердито ответила Маня, – мусечка визжит. Книги опять упали?

Я только тыкала пальцем в ее волосы.

– Там, там…

Машка запустила руку в пряди и вытащила… дохлую мышь.

– Подумаешь, мышка!

– Она мертвая! – взвизгнула я.

– Это лучше, чем живая, – возразила Машуня, – не укусит, небось Сомс принес.

– Откуда ты знаешь? – удивилась я.

– А он весь вечер тут засады устраивал, – пояснила дочь, – видишь, весьма удачно. Потом мне добычу приволок, угостить хотел, хороший кот.

И она поцеловала усатую морду. Мне стало интересно.

– Почему же он решил побаловать тебя, а не Лелю?

Маруська встала и потянулась.

– Кошки очень памятливы, а Сомс еще и благодарен. Помнишь, как недели три тому назад я вытащила у него из горла рыбью кость?

Было такое де­ло! Леля ворвалась к нам вся в слезах, держа в руках Сомса. Кот сидел с разинутой пастью, из которой текли слюни, а на морде было самое несчастное выражение.

Маруська мигом поняла суть проблемы и ловко вытащила острую кость, которая застряла у несчастного в глотке. Остаток вечера Сомс сидел у Маши на коленях и преданно терся ушастой головой о подбородок спасительницы.

– Теперь ему представилась возможность отблагодарить меня, – пояснила Маня и добавила: – Мусечка, будь другом, а?

– Что, детка?

– Больше не ори так у меня над ухом, а то я чуть не скончалась от ужаса. И откуда только у тебя такой голос взялся?

– Сама не пойму, – вздохнула я и пошла на первый этаж ставить чайник.

Торговый зал выглядел совершенно обычно. Ничто не указывало на то, что ночью я носилась по помещению, роняя книги. Вдруг послышалось бодрое цоканье. Это Бандюша летел по лестнице вниз. Добежав до двери, он сел у входа и замел хвостом.

– Нет, дорогой, здесь Москва, са­мый центр. Тут я не могу выпустить тебя бегать на воле, как в Ложкине. Подожди немного, сейчас Маруська приведет себя в порядок и выведет вас, на поводках, а кое-кого и в намордниках.

Произнеся эту фразу, я бросила взгляд на дверь и почувствовала, как сердце быстро-быстро забилось где-то в горле. Большая щеколда была открыта!

Я села на скамеечку возле камеры хранения сумок и призаду­малась. Значит, в магазине ночью и впрямь кто-то был! Таинственный субъект, решивший обокрасть помещение! Я спугнула его, и парень, а что-то мне подсказывает: наш ночной гость мужчина, не растерялся, затаился в укромном углу, их тут полно, ну, например, юркнул под кассу. Подождал, пока глупая баба с детьми расставят книжки и уйдут, а потом преспокойненько открыл дверь и исчез. Но что он хотел утащить?

Я поднялась и пошла в противоположный от входа конец магазина. Там находится отдел антикварных книг. На мой взгляд, просто потрепанные издания, некоторые из них не в самом лучшем состоянии. Мне непонятно, зачем их покупать. Прочесть содержание трудно, да и не слишком-то оно интересно для современного человека.

Но отнюдь не все придерживаются моей точки зрения. Потому что цены на потерявшие товарный вид томики та­кие!!! В целях безопасности раритеты помещены в стеклянный шкаф. Ожидая увидеть груду осколков на полу и пустые полки, я дошла до отдела и обнаружила, что все в полном порядке. Так, теперь заглянем в канцелярский. Там тоже в хорошо запертых витринах представлены сверхдорогие авторучки и безделушки для письменного стола. Но и здесь товар оказался нетронут.

Недоумевая, я оглядела полки с альбомами по искусству, энциклопедии и книги на иностранных языках. Заметного ущерба не видно, зачем же разбойник полез к нам? За копеечными детективами? Любовными романа­ми? Или тетрадями по три рубля?

– Муся, – закричала Маня, – ты будешь кофе?!

Нет, все-таки я отвратительная мать, а пос­ледние годы, проведенные в богатстве, да еще с прислугой, совсем отучили меня заботиться о домашних!

– Ты что тут делаешь? – спросила Маша.

Я ткнула пальцем в щеколду.

– Видишь?

– И что?

– Она открыта, значит, в магазине все же был вор!

Маруська рассмеялась:

– Мусечка, да успокойся. Я же выходила на улицу, светить фонариком в окно, вот и забыла закрыть, ко­гда вернулась!

Повеселев, я пошла на кухню. Да, и впрямь все таинственные обстоятельства все­гда имеют логичное объяснение.

ГЛАВА 9

Около десяти стали собираться служащие.

– Кисонька моя, – засюсюкала Аллочка, хватая Хучика, – как ты спал? Смотри скорей, что я тебе принесла!

Из недр ее шикарной кожаной сумки появился кусок отличного дорогого сыра «Эпи».

– На, мой дорогой, – ворковала Алла, запихивая в Хуча угощение.

Остальные собаки, услыхав запах вожделенного лакомства, выжидательно заглядывали в глаза Алле.

– И вам, конечно, – умилилась она, – идите сюда.

Снап, Банди, Жюли и Черри получили свою долю, но я заметила, что Хучу достались самые большие, самые аппетитные, самые сладкие кусочки.

– Дарья Ивановна, – всунула голову в кабинет Света, – вот странность.

– Что произошло?

– Прикиньте, – затараторила девушка, – кто-то взял и перепутал все книги, теперь детективы вперемешку с кулинарией стоят!

Я мигом сообразила, что мы с детьми поставили издания не туда, но признаваться при продавщице не захотела.

– Наверное, покупатели набезобразничали.

– Мы вчера перед уходом порядок навели, – не успокаивалась Света.

– Значит, сегодня сделаете это еще раз, – отрезала Алла. – Иди, пора открывать! Зачем к директору с подобной ерундой явилась? Ступай себе в отдел.

Ко­гда Светочкина голова исчезла, Аллочка поинтересовалась:

– Что тут произошло?

Удивившись ее проницательности, я рассказала о ночном приключении. Она покачала головой:

– Идиотов полно. Здесь че­рез два дома общежитие расположено. Сколько раз мы студентов ловили! Витрины они били. Небось опять решили поживиться, никто же не ду­мал, что директор в кабинете ночует. Увидали, что свет вспыхнул, и удрали, сволочи! Сажать таких надо! Правда, некоторые считают, что книги упереть – это можно, да­же благородно. А по мне, вор, он и есть вор, без разницы, что тырит. Правильно?

Я кивнула и спросила:

– Но вроде магазин совсем недав­но открыли! Ко­гда же тут студенты успели нахулиганить?

Аллочка вздохнула.

– Да он тут с незапамятных времен, просто до недавнего времени был муниципальным, жутким. Потолок на голову падал, в зале, на полу половина плиток выскочила, а уж туалеты! Как вспомню, так вздрогну. Знаешь, какие крысы ходили? Прямо поросята, продавщицы отказывались на склад спускаться. Потом его один хмырь приобрел, да прогорел. Следом Елена Николаевна выкупила, ремонт сделала.

– А до магазина что здесь было?

Аллочка пожала плечами.

– Люди, наверное, обитали. В здании три этажа. Небось до революции доходный дом был, с квартирами.

– Над магазином живут?

– Нет, там офис, – пояснила Алла, – вроде агентство недвижимости. Пошли кофейку тяпнем. Вчера я кексик пекла и с собой пару кусочков прихватила. Ты как насчет мучного и сладкого, употребляешь или калории считаешь?

Сообщив Алле, что на фигуру мне наплевать, я пошла с заместительницей вниз. День потек сво­им чередом.

Около полудня я набрала номер Лени Решетникова и попросила:

– Слышь, помоги в одном деликатном деле.

– У кого гонорея? – де­ловито осведомился венеролог.

– С ума сошел!

– А что такого? – изумился Ленька. – Сама же сказала: де­ло деликатное. Ну не бойся, рассказывай, два-три укола – и снова в девочках.

Я вздохнула. У врачей, как правило, специфический юмор, а уж венерологи самые шутники.

– Никаких уколов не надо, ни у кого гонореи нет!

– Это не беда, – заявил Леня, – аборт сейчас не проблема, чик-чирик – и вновь целка!

– Леня!!! – заорала я. – Дай хоть слово сказать!

– Так кто тебе рот затыкает? – удивился приятель. – Сама молчишь, ну, выкладывай!

– Твой брат в госавтоинспекции служит?

– Венька? Точ­но. Только теперь его контора называется Государственная инспекция безопасности дорожного движения, ГИБДД, специально переименовали, что­бы народ язык сломал.

– Мне все равно, как она называется. Можешь договориться, что­бы Веня меня сегодня принял?

– Без проблем, – заявил Ленька, – перезвони че­рез пять минут.

Я покорно выждала положенное время и снова схватила трубку.

– Ежели успеешь к часу, то примет, – возвестил Леня, – а позже не получится, у него совещание, заседание, летучка, хренучка, собачья свадьба.

– Уже бегу, – обрадовалась я.

– Эй, погоди, – забеспокоился Леня, – бутылку коньяка прихвати, для уважения.

– Без проблем.

– Вот и молодец, – одобрил приятель, – значит, гонореи у вас ни у кого нет?

– И сифилиса тоже, – ответила я.

– Ладушки, – не сдался Ленька, – коли подцепишь, звони, три укола – и снова новенькая.

Я схватила сумочку и ринулась вниз, чуть не сбив на лестнице Аллочку.

– Ты куда?! – удивленно воскликнула заместительница. Черт возьми, совсем забыла, что являюсь директором и обязана сидеть на работе. Что бы такое придумать?

Внезапно я увидела томики Поляковой.

– Еду в издательство «ЭКСМО», – вдохновенно начала я врать, – они выпускают лучшие книги.

– Знаю, естественно, «ЭКСМО», – настороженно кивнула Алла, – крупнейший производитель.

– Вот, хочу договориться с ними о поставке изданий! – выкрикнула я, сбегая по ступенькам.

Веня Решетников, большой, краснощекий, радостно прогудел, увидав литровую бутылку «Камю».

– Ну ты даешь! Зачем презент приволокла! Совсем с ума сошла, ведь не посторонняя.

– Лад­но, – отмахнулась я, – пей на здоровье, извини, не знаю, какой предпочитаешь – «Мартель», «Хеннеси»?

– Мы употребляем все, что горит, – заржал Веня. – Ну, колись, что приключилось? Права отобрали? Номера свинтили? Или поймали тебя с калькулятором в багажнике?

– С чем? – удивилась я.

Венька вытащил из сейфа рюмки, из ящика письменного стола пачку крекеров и, лихо скрутив натренированной рукой пробку, спросил:

– Анекдот знаешь про калькулятор? Останавливает постовой «мерс», заглядывает в багажник, а там автомат с подствольным гранатометом. Ну, сержант обалдел чуток и спрашивает:

«Разрешение на оружие есть?»

«Это не оружие, – отвечает шофер, – а калькулятор».

«Ты че­го, калькулятор такая штучка с кнопочками, что­бы цифры считать».

«Так тот, с кнопочками, для предварительных расчетов, а мой, в багажнике, для окончательных».

Заржав, Веня начал наполнять бокалы.

– Я за рулем.

– Ниче­го, я бумажку дам, что напилась в кабинете у большого начальника ГИБДД, – улыбался Венька.

– Послушай, примерно месяца три тому назад один парень, Алексей Колпаков, потерял управление и вломился в пост ГИБДД, вроде вместе с ним погибли и сотрудники инспекции. Не помнишь о таком случае?

– Как не помнить, – вздохнул Веня, – три трупа. Водитель и двое на­ших, молодые парни, у одного жена беременная осталась. А тебе зачем?

– Можешь мне рассказать, из-за че­го авария произошла?

– Почему такой интерес?

– Понимаешь, Венечка, пристроилась работать в газету «Вести», в отдел криминальной хроники, а там и предложили написать об этом деле.

– А-а-а, – протянул Решетников и выпил залпом. – Борзописцем заделалась! Только ниче­го в данной истории загадочного не было. В ноябре де­ло произошло, у нас о нем долго говорили, все переживали, жалко парней до жути. Но в ситуации ниче­го непонятного, вряд ли она заслуживает статьи в газете. Интереснее вещи могу рассказать. Вот, позавчера…

– Извини, Веня, я человек подневольный, редактор приказал осветить именно этот случай. Ты уж мне растолкуй, что к чему…

– Лад­но. Значит, ноябрь на дворе, дорога – сама понимаешь какая, ниче­го хорошего, гололед страшный. Алексей этот ехал в Москву и внезапно потерял управление, тормоза у него отказали, начисто. Небось пытался тормознуть двигателем, только толку от это­го маневра чуть.

Впрочем, могло обойтись и без лишних жертв, если бы происшествие случилось в малолюдном месте, где-нибудь на шоссе. Но все произошло у поста дорожно-патрульной службы, там работает светофор, имеется пешеходный переход «зебра», и, как назло, по белым линиям совершенно спокойно вышагивала молодая женщина с коляской. Она да­же не поду­ мала поторопиться. Для нее горел зеленый свет, в стеклянной будочке сидели сержанты. Нарушать правила в подобной ситуации мог только сумасшедший. Очевидно, Алексей, поняв, что неуправляемая машина сейчас врежется в коляску, предпринял пос­леднее усилие и, резко вывернув руль, направил иномарку вправо. То ли он не поду­мал, что там находится пост, то ли растерялся… Результат известен. Три трупа и гора металлолома, засыпанная битым стеклом.

– В чем причина аварии?

– Знаешь, как работают тормоза?

– Ну, в общем, примерно.

– Ясно, – кивнул Веня, – то­гда я тебе попроще объясню, без деталей. Про тормозную жидкость слышала?

– Конечно.

– Если один из шлангов, в которых она циркулирует, перетерся, дырочка там образуется. Жидкость капала, капала, да и вытекла вся, ну и, как следствие, полная невозможность управлять автомобилем.

– Перетерся или его подрезали? – спросила я, в упор глядя на Веню.

Милиционер поднял на меня слишком честные глаза и чересчур уверенно заявил:

– Ну что ты! Перетерся, конечно. Жуткое де­ло вышло, столько погибших, но это просто несчастный случай. Да что мы все об одном балакаем? Коньячку хочешь? Сейчас Зиночка кофеек подаст.

Я смотрела, как он суетится, подгоняя секретаршу, как вытаскивает из сейфа коробку шоколадных конфет, и, выслушивая совершенно ненужную мне историю о том, как доблестные подчиненные Вени обезвредили на днях матерого преступника, внезапно поняла: врет. Де­ло произошло в ноябре, не захотел портить под конец года процент раскрываемости, ждал премию или новую звезду на погонах. И наплевать Вениамину на торжество справедливости.

За долгие годы дружбы с Александром Михайловичем я узнала многие милицейские секреты. В том числе и уловки, которые используют недобросовестные следователи, что­бы развалить де­ло. Спрашивается, зачем? Ну, господа, не будьте наивны. Не все сотрудники правоохранительных органов имеют одну пару ботинок, как наш полковник, кое-кто ездит на джипах и покупает женам шикарные норковые шубки. Тем более что «разбить» де­ло умеючи очень легко.

Ну, например, формально к следствию не придерешься, все действия проведены добросовестно, в положенные сроки. Допущены вроде бы совсем незначительные ошибки: перепутана дата или официальное название протокола. Надо было написать «Протокол выемки вещдоков», а в документе пометили «Протокол выдачи». Или отсутствует документ о создании следственно-оперативной группы. Опера три месяца носом землю роют, а получается – творят произвол и самоуправство. Пока идет следствие, чисто процессуальные просчеты вроде бы роли не играют. Но в суде из-за них полдела вылетает в корзину.

В практике Александра Михайловича имелся случай, ко­гда судья исключил из дела целый том из-за глупой нелепости: подшитые в нем протоколы не соответствовали приложенной описи. Допустим, по описи на странице 35 значилась «явка с повинной». А в действительности туда подшили справку из домоуправления. В результате таких нестыковок судебный процесс превращается в фарс. Доказательства собраны, но использовать их нельзя. Аналогичная чертовщина происходит и с вещдоками. Путаются ножи, стволы, пули и гильзы. Настоящие орудия убийства загадочно теряются, появляются посторонние предметы. Уничтожаются собранные оперативниками следы. Вроде бы не нарочно. Забыли просушить одежду с кровью, и та сгнила. Нечаянно сдвинули пленку с изъятыми отпечатками пальцев, и они смазались. Просрочили экспертизу мазков, в них развился грибок и слопал всю микрофлору.

Но доказать, что следователь умышленно разваливал де­ло, крайне сложно. Поэтому ча­ще всего недобросовестных сотрудников просто увольняют. Впрочем, многие преспокойненько работают, делясь деньгами с начальством. А уж если вышестоящее руководство само при закрытых дверях отдает кое-какие указания… Покажите мне отчаянного парня, который рискнет спорить с полковником?

Сев в машину, я закурила. Де­ло начинало запутываться. Почему Надя Колпакова носила в сумочке паспорт на имя Дарьи Ивановны Васильевой? Я посмотрела в окно. На улице вновь начиналась метель, и прохожие, уткнув носы в воротники, торопились в укрытия. Почему она носила этот паспорт? Как говорит Маня, всякая таинственная вещь имеет логическое объяснение. Не так дав­но Лиза Жарова попросила у меня на время старую машину Зайки. Естественно, я согласилась, но требовалось оформить доверенность. Лизке было неко­гда сидеть в очереди, и она, сунув мне паспорт, велела:

– Езжай вот по этому адресу. Там Светка работает, нотариус, все в лучшем виде без меня сделает.

Два дня у меня в сумочке лежал чужой паспорт. Случись, не дай бог, несчастье, получилось бы, что погибла Елизавета Андреевна Жарова. Потому как документ, удостоверяющий мою личность, я с собой не ношу, зачем он мне?

Мо­жет, какая-нибудь моя полная тезка дала Наде паспорт и попросила… Ну не знаю что! Купить ей билет на самолет. Скорей всего де­ло обстояло именно так, и о Дарье Ивановне Васильевой следует забыть. Подобное сочетание имени, фамилии и отчества отнюдь не редкость. Васильевых в столице тучи, небось найдется среди них с десяток Дашуток. Зачем она полезла в раздевалку? Это вопрос. Хотя, если учитывать, что три месяца назад при загадочных обстоятельствах погиб ее брат, то получалось, что убийцу следует искать среди общих знакомых Алексея и Нади. Интересное кино раскручивается. Они стали обладателями большого богатства. Кому оно достанется теперь? Квартира, вроде дом в подмосковном местечке Калинове, бизнес…

Внезапно мне в голову пришла шальная мысль. Калиново! Двоюрод­ная тетя Наталья Филимонова, о существовании которой Колпаковы и не подозревали, добрая фея из сказки, оставившая им все свои накопленные денежки. Мо­жет, убийцу нужно искать рядом с ней? Мо­жет, у дамы все-таки был родственник, посчитавший себя обиженным? Ну кто-то же ухаживал за старушкой, вряд ли она жила од­на? А что, вполне логично получается. Некто решил убрать брата с сестрой, а потом предъявить свои права на наследство. Маловероятно, что Алеша и Надя оставили завещание. Они были слишком молоды, что­бы думать о смерти, и потом, на­ши люди, как правило, очень беспечны. Это французы уже в двадцать один год составляют распоряжение на случай кончины, а россияне не задумываются ни о каких бумагах до девяностолетия.

Выжав сцепление и посмотрев по сторонам, я поехала в «Офеню». Решено, завтра отправлюсь в Калиново и порасспрашиваю народ. Насколько я понимаю, это деревня, а сельские жители все друг про друга знают.

В магазине все шло, как надо. Сегодня посетителей было не так уж много. Банди сидел у выхода, а Снап занимал позицию у двери в подвал. На­ши псы в свое время прошли «курс молодого бойца», они знают основные команды и да­же, если захотят, могут их выполнить. Но ча­ще всего оба прикидываются глухими, ко­гда я кричу: «Домой!»

Впрочем, иногда мне кажется, что на­ши собаки понимают человеческую речь. Услыхав глагол «купаться», Банди, обожающий воду, несется в ванную и запрыгивает в джакузи, Снап, ненавидящий все мокрое и мылкое, мигом испаряется в неизвестном направлении. Хорошо, скажете вы, многие псы знают несколько наиболее часто употребляемых слов, типа «гулять», «обедать», «домой»… Но на днях Маня, желавшая помыть Снапа и не хотевшая носиться по всем комнатам, тихо сказала мне:

– Пожалуй, сейчас примусь за омовение мальчиков.

Она специально не употребила слово «купание», но в тот же миг Банди, радостно лая, понесся в ванную, а Снап исчез на втором этаже. Как объяснить таинственное появление Хучика в моей спальне пос­ле того, как я, сообщив вслух: «Пойду, лягу в кровать с коробочкой конфет», – пошла наверх.

Я не успела приоткрыть дверь, а мопс уже сидел, облизываясь, на подушке. Почему, увидев у кого-нибудь в руках свою расческу, Черри мигом заползает под диван? Ну, предположим, понятно почему. Пуделиха терпеть не мо­жет, ко­гда ее шерсть начинают приводить в порядок. Но она улепетывает только то­гда, ко­гда видит свою расческу, все остальные парикмахерские приспособления ее совершенно не пугают. А две недели назад Аркадий заявил:

– Мы поедем в гости к Тельковским, всех возьмем, а Жюли оставим дома, еще простудится, мороз на дворе.

Но ко­гда сын подошел к машине, на заднем сиденье он обнаружил улыбающуюся йоркширскую терьериху. Для меня осталось загадкой, как полукилограммовая собачка ухитрилась открыть дверь джипа и как она вообще сообразила, в которую из четырех стоящих в гараже машин следует запрыгнуть?

Вот и сегодня Банди со Снапом ревностно несли службу, словно опытные разыскные собаки, понимая, что они находятся не дома.

– Молодец, мальчик, – похвалила я Снапа и поднялась к себе в кабинет.

Не успела снять куртку и убрать ее в шкаф, как дверь распахнулась и влетела Аллочка.

– Слава богу, – прошептала она, – ты вернулась. Тут пожарная охрана по магазину ходит. – Потом громко прибавила: – Входите, входите, Андрей Николаевич.

В кабинет вступил сухопарый мужик с брезгливо сжатыми губами.

Аллочка метнулась в торговый зал.

– У вас, уважаемый директор, – зазудел инспектор, – расстояние между стеллажами…

– Простите, – я довольно бесцеремонно перебила его, – но у нас только что был проверяющий.

– Кто?

– Минуточку, сейчас скажу. Ага, Владимир Иванович Воробьев.

– Так он из районного отделения! А я из городского!

Тут очень кстати появилась Алла с книгами и конвертиком. Ко­гда Андрей Николаевич удовлетворенно вздохнул, я осторожно спросила:

– А всесоюзная пожарная охрана существует?

– Вы имеете в виду российскую? Федеральную? Союза-то уж дав­но нет, – поправил Андрей Николаевич.

– Да-да, именно!

– Есть, конечно.

– А они тоже проверки устраивают?

– Естественно.

Пос­ле того как пожарный ушел, я повернулась к Аллочке:

– Слушай, сколько их вообще имеется, этих, с алчными руками?

Заместительница вздохнула:

– Чертова туча. Я тут как-то попыталась сосчитать, так сбилась. То ли сорок семь, то ли сорок восемь.

– Сколько? – От испуга я уронила коробку со скрепками. – Сколько?

– Ну, пожарная охрана, санэпидстанция, налоговая служба, мосгаз, мосводопровод, – принялась загибать пальцы Алла.

Я присела на корточки и стала собирать скрепки. А потом кричат, что в России медленно развивается бизнес. Как же ему, несчастному, идти вперед, если на каждом шагу его подстерегают с десяток жадных ртов и загребущих рук.

ГЛАВА 10

К моему удивлению, нужная деревня оказалась почти в Москве. Не успели закончиться кварталы Марьина и промелькнуть факел Капотни, как слева показался указатель «Калиново».

«Пежо» заскакал по плохо очищенной дороге. Это было не шоссе, а колея, которую проложили машины. Скребя картером по снегу, машина кое-как выбралась на небольшую площадь. Я оглядела окрестности. Жаль, что не работаю на киностудии, потому что перед глазами предстала типичная сельская местность 70-х годов, и какое-нибудь кино, где действие происходит в те времена, можно было тут снимать без особых затрат.

Справа высилась полуразрушенная церковь, на которой поскрипывала облупившаяся вывеска «Склад МТС», слева виднелся длинный одноэтажный магазин. Здание дав­но просило ремонта, на его стенах лохмотьями висела облупившаяся краска. У порога торгового заведения, несмотря на холод, валялся мужик в ватнике и валенках, возле него сидела довольно большая рыжая собака. Ко­гда я приблизилась к ступенькам, псина горестно вздохнула и на всякий случай осторожно зарычала.

– Не волнуйся, – успокоила я ее, – мне твой хозяин без всякой надобности. Ты бы лучше вместо того, что­бы тут сидеть и злобиться, сгоняла домой да кликнула хозяйку. А то погибнет мужик, мороз ведь.

Собака вскочила и опрометью кинулась по тропинке вниз, туда, где чуть поодаль виднелись покосившиеся избы. Совершенно не удивившись тому, что на пути встретилась дворняга, понимающая человеческую речь, я вошла в сельпо.

Сра­зу стало понятно, что перемены добрались и до Калинова. Магазинчик ломился от продуктов и товаров. В 70-е годы тут скорей всего бы на полках валялись консервы «Частик в томате» и «Голубцы мясорастительные», куски хозяйственного мыла, ведра да грабли. Сейчас же здесь переливались бутылки, банки, блестели сигаретные пачки и шоколадки, высились головки сыра и розовые батоны колбасы. А за прилавком ласково улыбалось «лицо кавказской национальности».

– Что берем? – зачастил продавец. – Все есть! Ананас хочешь? Банан свежий, апельсин хороший, киви. Мангу купи, отличная манга!

Что­бы не разочаровывать торгаша, я согласилась на манго и спросила:

– Дом Натальи Филимоновой где?

Продавец развел руками:

– Прости, никого не знаю. Утром приехал, вечером запер магазин и уехал. Тут не живу, я москвич.

Оглядев черноглазого, чернобрового, золотозубого «москвича», одетого не по погоде в тоненькую летнюю куртенку, я вышла из «универмага» и наткнулась на бабу в красном пуховике, пинавшую пьяницу ногой, обутой в дешевый сапог из кожзаменителя. Увидав меня, она прервала свое занятие и со вздохом пояснила:

– Надоел ирод, пусть бы замерзал себе спокойно.

– Зачем же вы пришли сюда?

– Так собака прибегла, – пояснила тетка, – лает, заливается, любит гада. И мне жалко.

Потом, помолчав, уточнила:

– Ладу жалко, собаку, а не это­го ханурика. И ведь не доведу его до дома.

Ниче­го не сказав, я дошла до «Пежо» и села на водительское место. Поеду по дороге в деревню, авось найду кого-нибудь, кто знал Наталью Филимонову. В зеркальце мне было хорошо видно, как несчастная тетка пытается справиться с алкоголиком. В кон­це концов ей удалось поставить его на ноги. Мужик сделал шаг и вновь кулем рухнул в снег. Баба заплакала и присела возле муженька. Неожиданно мне стало жаль ее.

Мой третий супруг, Генка, был запойным алкоголиком, и именно по этой причине мы прожили с ним совсем мало. Я быстро поняла, что не способна каждый вечер с бьющимся от волнения сердцем поджидать любимого, гадая, в каком состоянии он явится домой. Еще мне категорически не нравилось, что Геннадий валился спать прямо на ковре, не сняв ни пальто, ни ботинок, и уж совсем не пришлось по вкусу, ко­гда он заявил:

– Да, пью, но почему? Это ты виновата! Дома меня не уважают, унижают, постоянно спорят, вот и заливаю горе. Если бы у меня была любящая жена, я бы не срывался!

Как все жены алкоголиков, я прошла несколько стадий. От приподнято-эйфорической, ко­гда считала, что с пьянством можно и нужно бороться, до тоскливо-безнадежной, ко­гда поняла: Генку переделать нельзя. По счастью, этот путь занял у меня не полжизни, а всего лишь год, и че­рез двенадцать месяцев я сложила чемодан и вернула супруга его маме. Поэтому очень хорошо понимала бедную тетку.

Вздохнув, я высунулась в окно:

– Далеко живете?

– На другом кон­це, – сообщила тетка, – у клуба.

– Давайте подвезу.

– Господи, – запричитала баба, – дай вам бог здоровья, радости и денег побольше.

Я вышла наружу и взяла мужика за ноги, тетка схватила его за руки. Кое-как мы дотянули пьяницу до «Пежо» и положили возле колес.

– В салон его нельзя класть, – сказала баба, – грязный очень и сблевать запросто мо­жет.

– Давай в багажник, – предложила я.

– Точ­но, – обрадовалась жена.

Еле-еле подняв каменно-тяжелое тело, мы впихнули его в багажник, предназначенный для перевозки грузов. Собака, настороженно подняв уши, следила за на­шими действиями. Наконец погрузка завершилась. Я отодвинула переднее сиденье и велела псине:

– Давай!

Дворняга мигом вскочила в салон и уселась на кожаные подушки с таким видом, словно всю жизнь раскатывала в новеньких иномарках.

Тетка устроилась рядом со мной и со вздохом сообщила:

– Дети у меня получились хуже некуда, все в папеньку. Пить, гулять и веселиться, тут они мастера! А что­бы учиться или работать, это фиг.

Я, ниче­го не сказав, поехала вперед. Интересно, на что она рассчитывала, беременея от алкоголика? На то, что у нее получится Эйнштейн или Майя Плисецкая? Странно, од­нако, что завести ребенка мо­жет любой человек, насколько я знаю, воспроизводить себе подобных разрешено в нашей стране да­же психически неполноценным людям. Хотя, если вдуматься, это очень глупо. Для того что­бы рулить по городу на авто, следует получить права, а для того что­бы стать родителями, не надо проходить никаких проверок.

Мо­жет, поэтому в нашей стране так много брошенных младенцев. Нет, следовало обставить де­ло по-другому. Хочешь плодиться, замечательно, но сначала сдай экзамен на получение материнских или отцовских прав. Желаешь завести второго отпрыска, представь справку о доходах, позволяющих прокормить, одеть и выучить еще одного ребенка. А как же права человека, мигом закричит хор недовольных голосов. А как же права ребенка, мигом отвечу я.

Ко­гда мы еще жили в Медведкове, в нашем дворе обитала многодетная семья. Восемь голодных, оборванных ребятишек, вечно замороченная мама с сумками и отец, нико­гда не бывавший дома. Все свое время мужик тратил на работу, что­бы хоть кое-как накормить ораву чадушек. У бедных детишек не было игрушек, книжек и сладостей. А теперь скажите, не лучше ли в такой ситуации остановиться на одном сыне или дочери?

– А собака эта, – продолжала как ни в чем не бывало баба, – умнее моих придурков, а уж характером и не сравнить. Дети – гады, а Лада ласковая, меня жалеет.

Я опять промолчала. То, что собаки лучше людей, я поняла дав­но.

– Стой, – велела тетка.

Я послушно притормозила возле покосившейся избенки. Потом мы выкатили мужика из багажника и бросили в сенях.

– Проходи, не стесняйся, – сказала тетка, – чайку попей, варенье есть, свое, некупленное, проходи в залу.

Я вошла в большую комнату. Из каждого угла тут кричала нищета. Из мебели были стол, четыре стула, буфет и диван. Все старое, потертое, обветшавшее, палас на полу протерся до дыр, а на окнах висели застиранные занавески, больше похожие на серые половые тряпки.

– Все пропил, ирод, – пояснила хозяйка, втаскивая огромный эмалированный чайник.

Грохнув его на круглую железную подставку, она сказала:

– Зина я, а тебя как звать?

– Даша.

– Ну и познакомились, – повеселела тетка, – вишь, пусто у меня. Утянул Петька из дома все, телик имелся, радио, ложки серебряные от мамы, ничегошеньки не осталось, все на водку сменял, сволочь. А ты к нам зачем? Вроде не знаю тебя, если дачу на лето ищешь, то лучше тут и не приценивайся, место гнилое, комарья полно, да и со стороны Капотни ветер иногда такой запах гонит!

– Вы не знаете, где дом Натальи Филимоновой?

– А-а-а, – протянула женщина, – значит, вас Надежда прислала, дом посмотреть, правильно?

– Точ­но, – на всякий случай кивнула я.

– Че­го же сра­зу не сказали: «Зина, веди дом показывать», или Надя не сообщила, у кого ключи? – хитро прищурилась тетка.

– Так я же не знала, что вы Зинаида, мы ведь только сейчас познакомились!

– Точ­но, – рассмеялась она, – вот какая я подозрительная, вы мне де­ло хорошее сделали, а я бог знает че­го все­гда думаю! Ну, пошли, тут один шаг.

Мы вышли в прихожую, перешагнули че­рез храпящего мужика, миновали крохотный садик, и я увидела огромный трехэтажный дом из красного кирпича.

Зина вытащила из кармана связку ключей, потыкала в замочную скважину, распахнула калитку и перекрестилась.

– Царствие небесное Наталье Сергеевне, благодетельнице моей.

– Ты ее знала?

– А как же! Сколько лет тут углы мыла, каждую трещинку в полу выучила, а уж ко­гда она умирать собралась, то всех вон повыгоняла: повариху, горничную, секретаршу, только меня оставила.

– От че­го она скончалась?

Зина снова перекрестилась.

– Слово забыла, болячка у нее была, в легких, красиво так называется эле… эми, не, не помню.

– Эмфизема?

– Вот! Точ­но, ты, часом, не доктор?

– Нет, – ответила я, – но моя лучшая подруга хирургом служит, от нее слышала.

– Страшная штука, доложу тебе, – вздыхала Зина, не слишком ловко открывая замок, – то вроде здоровая, веселая, улыбается. Потом, бац, начинает хрипеть, задыхается. Ну, а пос­ледние два месяца совсем не вставала, судно я из-под нее таскала. Но обиды на Наталью Сергеевну у меня никакой, она мне денег много оставила, только я их не трачу, в сбербанк снесла. Ой, – прикусила она язык, – ты уж сделай милость, про средства иродам не рассказывай, мигом вытребуют и пропьют. А я их на старость берегу, что­бы не побираться на пенсии. Спасибо Филимоновой, с голоду не помру. И Алеша с Надей люди приличные. Приехали сюда, вызвали меня и так тихонечко говорят:

«Вы, Зинаида Ивановна, не волнуйтесь, все денежки сполна получите, мы волю покойной уважаем и ни­че­го оспаривать не станем».

Хорошие ребята, честные. Вот ведь как плохо вышло. Они все ду­мали дом перестроить да въехать, только недосуг заняться было. Потом Алексей помер, а Надя примчалась вся черная и говорит:

«Вот, Зинаида Ивановна, продаю жилплощадь. Держите ключи, если кто приедет и имя мое назовет, смело показывайте, значит, покупатели интересуются».

Мы вошли в холл. Зина зажгла люстру. В доме было прибрано, но легкий слой пыли, лежащий на мебели, и особый, спертый воздух мигом давали понять: помещение нежилое, людей тут дав­но нет.

– Мебель от Натальи осталась? – поинтересовалась я, разглядывая великолепного качества дубовые стулья.

– Ага, – подтвердила моя провожатая, – все на местах стоит, а в спальне да­же одежда ейная висит. Надя с Алешей не сказали, че­го делать, а я сама не решилась раздать, – тарахтела Зиночка, – хотя у нас бы многие польстились. Тут всякого добра навалом: три шубы, пальто, ботинки. Ну-ка глянь!

К этому моменту мы как раз добрались до спальни хозяйки, расположенной на втором этаже. Резким движением Зина потянула дверь шкафа-купе, и перед моими глазами предстало нутро гардероба, туго набитое вешалками с одеждой. Я пошевелила плечики. Да уж, похоже, покойная обожала шмотки. Че­го тут только не было! Брюки, юбки, пуловеры… На глаза попался остромодный примерно два года назад пуловер из лохматой голубой пряжи. И носы у туфель оказались тупыми, но не длинными, а короткими. Это была одежда молодой, слегка кокетливой дамы, старательно следившей за переменчивой модой. Сейчас, правда, они казались слегка устаревшими, но качества не потеряли. Отличные вещи, купленные не на рынке, не в переходе станции метро, а в магазине, расположенном в центре Москвы.

– Сколько же было Наталье Сергеевне? – невольно вырвалось у меня.

– Пятьдесят должна была в декабре 98-го отмечать, – пояснила Зина, – все убивалась, что старой становится. Да, видать, не судьба ей была в старухах жить, в ноябре и отошла, не дожила чуток.

– Дав­но она тут поселилась? – спросила я, присаживаясь в кресло.

Зина покусала губы.

– Ну, году этак в 89—90-м приехала.

– Откуда?

– Кто ж знает, – пожала плечами баба. – На этом месте пустырь был, вся деревня сюда мусор волокла, и я жила прямо окна­ми на помойку. Че­го ни делала, как ни просила, все равно возьмут и вывалят под носом грязь. Ну разве ж это люди? Гниды!

Поэтому, ко­гда в один прекрасный день по пустырю заползали грузовики, а не умеющие говорить по-русски рабочие, одетые на диво всему поселку в белоснежные комбинезоны, начали споро выкладывать кирпичные стены, Зина возликовала. Ее соседки страшно злились, костеря на все лады неизвестных людей, решивших затеять строительство. Но Зинаиде было радостно. Ко­гда че­рез пару месяцев здание поднялось во всей красе, стало понятно, что оно загораживает вид из окон Зины.

– Ты стребуй с них деньги, – со всех сторон советовали подружки.

Но Зина только отмахивалась. На что ей было глядеть из окна? На горы мусора? На край черного неприветливого леса? Так что никуда она не пошла и ссориться с новыми соседями не стала. Примерно че­рез неделю пос­ле того, как бесчисленные мебельные фургоны привезли диваны, кресла, столы и стулья, в Зинину калитку постучали. Красивая дама в элегантном кожаном пальто улыбнулась и протянула Зине конверт.

– Извините, получилось, что новый дом отобрал у вашего весь солнечный свет. Ей-богу, это не моя вина, я ни разу не была на стройке, а управляющий ниче­го про вас не сказал. Пожалуйста, возьмите в качестве компенсации.

Зина вытерла руки о фартук и пробормотала:

– Глупости, солнца на всех хватит, а деньги я не приучена так брать, не побирушка, извините, коли грубо выразилась.

Дама мигом спрятала подаяние и спросила:

– Не хотите ко мне в домработницы пойти?

– Можно попробовать, – ответила Зина.

Вот так они и познакомились.

– Она мне доверяла, – вздыхала Зиночка, – но про себя ниче­гошеньки не рассказывала. Жила од­на, ни мужа, ни детей, вообще никого, словно сирота убогая. Да и друзей особых не имела, никто сюда не ездил!

– Значит, никаких ее родственников вы не знаете?

– А их не было, – пояснила Зина, – во всяком случае, никого не видела.

– И Алешу с Надей вы до ее смерти не видели?

– Нет.

– Кто же хоронил Филимонову?

Зина вытащила из кармана довольно грязный носовой платок и принялась скатывать его в комочек.

– Так я и хоронила.

– А как же Алеша и Надя узнали о смерти Натальи?

– Она небось кончину почуяла, вызвала меня к себе, сунула бумажку и велела: позвони по этому номеру, ко­гда помру, скажи, что Наталья Сергеевна велела известить о своей кончине нотариуса Бодрова.

– И ты позвонила.

Зина скрутила платок трубочкой. 

– Позвонила. Назавтра он явился, – хмыкнула Зина, – но не один, а с парнем, наследником Алексеем Колпаковым. Только ошиблась я, видать…

И она примолкла.

– Говори, пожалуйста, – попросила я, – в чем ошиблась?

Зина вздохнула.

– Да уж несколько лет со дня ее смерти прошло, теперь и болтать можно. Видишь фотокарточку?

На прикроватной тумбочке в серебряной рамке стоял снимок молодого парня, настоящего красавца. Мне нико­гда особо не нравились смазливые мужские лица. Но этот молодой человек был хорош, как молодой бог. Черные волосы картинными кудрями обрамляли высокий лоб. Большие карие глаза, опушенные густыми, словно накрашенными ресницами, ласково смотрели куда-то вдаль, прямой нос с легкой горбинкой и пухлые, чувственные губы завершали портрет красавца.

– Уж она его любила, – вздыхала Зина, – возьмет фотку перед сном и ну целовать: «Алешенька, дорогой, нет тебя со мной!».

Зина, пару раз подглядевшая из коридора эту сцену, только диву давалась. Парню от силы было лет двадцать пять, Наталья в два раза старше, а вот поди же ты, влюбилась. Случаются странности на свете!

Поэтому, ко­гда хозяйка скончалась, домработница решила, что сейчас явится этот невероятный красавчик, но прибыл совсем другой парень, тоже Алексей. Блондин с голубыми глазами и ничем не примечательным лицом, на котором сидел нос картошкой, но именно ему, Алексею Колпакову, оставила Наталья Филимонова все.

– Полгода они с сестрой ждали, – спокойно пояснила Зина, – мо­жет, еще кто из наследников объявится, а потом получили дом, денежки и машину. Теперь же Надя его продает.

– Ой, – сказала я, – тебе не кажется, что где-то внизу вода течет?

– Быть того не мо­жет, – подпрыгнула Зина, – я тута кран всего один раз отворачивала, в прошлом году. Впрочем, подожди немного, слетаю посмотреть.

Она унеслась. Я мигом вытащила из рамки фотографию, сунула ее в сумочку и вышла в коридор.

– Полный порядок, – сообщила запыхавшаяся Зина, – везде сухо, словно в Сахаре.

– Значит, послышалось, – спокойно ответила я, – извини, зря сгоняла.

– А, ерунда, – отмахнулась незлобивая баба, – лучше перебдеть, чем залить все кругом.

ГЛАВА 11

В магазин я явилась к обеду и обнаружила там переполох. Возле выхода кричала девушка.

– Что случилось? – поинтересовалась я.

– Воровку поймали, – радостно сообщила Света, – книжки стырить хотела.

– Какой ужас, – орала молодая женщина, – прямо катастрофа! Вы что, не видите, кто перед вами? Ошибка получилась! Немедленно отпустите меня.

Я оглядела ее красивое светлое пальто из тонкого кашемира, отметила дорогую обувь, подобранные в тон к сапогам сумку с перчатками, рассмотрела отлично выполненную стрижку и поинтересовалась:

– Она звенела?

– Нет, – в голос ответили девушки, стерегущие ворота, а Банди тихонько взвыл.

– То­гда почему вы решили, что перед вами воровка?

– Похоже очень, – настаивала Света, – прямо нутром чую, сперла!

Хорош аргумент. Глупая Светочка корчит тут из себя телепата и экстрасенса, а мне придется сейчас извиниться перед покупательницей.

– Света, немедленно отпустите девушку!

– Нет, – протянула продавщица, – глядите, Банди ее за подол держит!

Я пригляделась. Питбуль и впрямь сжимал в зубах кусок юбки несчастной. Интересно, пострадавшая подаст в суд на магазин или на меня лично?

– Фу, Банди, немедленно выплюнь!

Но пес был явно на стороне Светы.

– Р-р-р-р, – издал он, поднимая верхнюю губу, – р-р-р.

– Света, вы ошибаетесь, защита не сработала, значит, все в полном порядке!

– Я-то могу неправильно поступить, – согласилась продавщица, – но Банди с его нюхом нико­гда. Пусть она откроет сумочку!

– Пожалуйста, – попросила я, – расстегните сумку.

– Это незаконно, – взвизгнула девица, – даже не подумаю!

– Если у тебя там ниче­го нет, зачем бояться? – понеслась вперед Света.

– Не желаю такой корове, как ты, подчиняться.

– Сама коза!

– Я на вас сейчас мужу пожалуюсь! – затопала ногами девчонка. – Слышали про Женю Бетона?

– Нет, – растерянно ответила я, – кто это такой?

– Ща узнаешь! – пообещала задержанная, тут Света изловчилась и схватила ее сумочку.

– Дай сюда, параша немытая, – взревела девица.

Но продавщица уже торжественно держала в руках довольно плотный пакет, обернутый в фольгу.

– Ну, – удовлетворенно сказала она, – и что там?

Девица тут же заткнулась и рванула на выход, но од­на из сотрудниц «Офени», не растерявшись, мигом подставила ей ногу. Воровка шлепнулась на пол, прямо в жидкую грязь, которую уборщица не успела вымести на улицу.

– Ну-ка посмотрим, – торжествующе возвестила Света.

Быстрыми движениями она содрала шелестящую бумагу и разочарованно протянула:

– Вот дура! Из-за пяти копеек мараться.

Я глянула на три дешевые книжки в бумажных переплетах, чья суммарная стоимость не потянет да­же на пятьдесят рублей, и удивилась:

– Но почему защита не сработала?

– Так она книжечки в фольгу обернула, – пояснила молчащая до сих пор Лиля, – вот ведь какая! Сама одета, словно картинка, сумка, макияж, а оказывается, воровка!

Девушка тем временем встала и молча стала стирать бумажным носовым платком грязь с напрочь испорченного пальто.

– Пройдемте, – строго велела я.

Поняв, что кон­церт окончен, девушка молча поднялась за мной в кабинет. Там она швырнула верхнюю одежду на пол и плюхнулась в кресло, вызывающе закинув ногу на ногу.

– Ну, – поинтересовалась Аллочка, – и как поступим? Милицию вызывать или ущерб оплатите?

– Говна пирога, – дернула плечиками, обтянутыми дорогим свитером, девчонка, – из-за пяти копеек вопль подняли, дуры!

Алла побагровела. Девица равнодушно вытащила из сумочки крохотный телефончик, потыкала пальцем в кнопки и отчеканила:

– Пришли тут кого-нибудь, меня в книжном засекли, на Федосеева, да поторопитесь, а то здесь та­кие овчарки, разорвать из-за х…и готовы.

– Вы тут не выражайтесь! – обозлилась Алла.

Девчонка вперилась в нее взглядом.

– Заткнись!

– Аллочка, – велела я, – спустись вниз и вели девочкам проверять сумки.

– Вот идиотки! – с чувством констатировала воровка.

Не успела она захлопнуть рот, как в кабинет вошел высокий, статный парень, одетый самым шикарным образом. Правда, на мой взгляд, ярко-красная рубашка не слишком идет к строгому черному костюму, и уж совсем ни к чему тут были лаковые полуботинки, но, как ни странно, впечатление вошедший создавал весьма положительное.

– Во, – фыркнула девица, – сам явился! Ишь, работу бросил, ну дела. Цирк прямо! Сколько человек задавил, пока сюда мчался, а?

– Заткнись, – бросил мужчина, потом очень вежливо поинтересовался у меня: – Какая сумма?

– Тридцать семь рублей.

– Вам или в кассу?

– Че­рез торговый зал, пожалуйста.

– Да беги, давай! – кричала девчонка.

– Захлопнись, Шура!

– Сам умолкни.

– Рот закрой! – вскипел муж.

– Сам закрой!

– Ща тебе вмажу!!!

– Ну-ка попробуй, – подбоченилась Шура, – слабо тебе, куда там, это не на стрелках автоматом махать!

– Эй, – заорал мужчина, – идите сюда!

Из коридора, словно привидения, материализовались две шкафоподобные личности со спокойными взглядами жвачных животных.

– Берите ее и суйте в джип, – велел хозяин.

– Встаньте, Александра Михайловна, – миролюбиво прогудел один, – пойдемте тихонечко.

– Не надо бузить, – добавил второй, – там коньячок в баре.

– Пошел на…, козел долбаный, – ответила Шура и основательно устроилась в кресле, – да­же не пошевелюсь.

– Несите ее прямо с креслом, – отрывисто приказал хозяин.

Парни приблизились к даме, но та завизжала, легко взяв верхнее ля. А ко­гда мужики попытались ухватить Шурочку, та, продолжая орать, ткнула острым длинным носком сапога одного из «шестерок».

– Ой, – взвизгнул тот, – Евгений Семенович, она дерется!

– Живей давайте, – прошипел парень, – не позорьтесь тут, с бабой, блин, справиться не мо­жете! Зачем вас держу, идиоты!

– Это точ­но, – заржала Шура. – Сам кретин, охрана уроды, а маменька твоя чисто Баба Яга!

Женя посинел, но удержал лицо. Че­рез пару минут орущую, плюющуюся Шуру утащили вместе с креслом, муж сгонял в кассу и приволок чек.

– Хорошо, – сказала я, – но с вас еще две вещи.

– Ну? – пробасил Женя Бетон. – Какие?

– Во-первых, верните кресло, оно казенное, во-вторых, придется купить подарок. Или штраф оформим?

– Нет, – мотнул головой Бетон, – ведите и показывайте, че­го брать!

Я проводила парня в канцелярский отдел и ткнула пальцем в жуткую вещичку без шансов найти хозяина. Огромная хрустальная обезьяна с золотыми глазами сидела на сундучке. В руку человекообразного предполагалось втыкать карандаши, в черепе имелось отверстие для ластика, а из живота выезжала точилка. Впрочем, мо­жет, какого-нибудь первоклассника отвратный монстр и сумел бы привлечь, но цена! Безделушка стоила ровно десять ты­сяч, и идиотов, желавших получить этот шедевр за подобную цену, не находилось.

– Вот, – ткнула я пальцем в хрустального монстра.

– Не вопрос, – отозвался Женя и пошел в кассу.

Посчитав инцидент исчерпанным, я поднялась в свой кабинет и тяжело вздохнула, увидев валяющееся в углу дорогое испорченное пальто. Нет, быть директором магазина тяжелый, неблагодарный труд. Еще хорошо, что Ленка не заставила меня торговать водкой! Хотя, если припомнить темпераментную девицу, унесенную только что отсюда на стуле…

В дверь постучали.

– Войдите.

Появился Женя с коробочкой.

– Вот, – сообщил парень, ставя передо мной обезьяну, – подарок.

– Нет, – покачала я головой, – она ваша, просто человек, пойманный на воровстве, должен купить у меня в магазине что-нибудь из плохо уходящих вещей, поняли?

Женя кивнул, сел на стул и, тяжело вздохнув, спросил:

– Водички не дадите, жарко у вас.

– Мо­жет, чаю?

– Нет, лучше минералочки.

Я протянула ему бутылку и стакан. Парень стал огромными глотками пить воду, вид у него был совершенно несчастный и какой-то по-детски обиженный. На секунду он показался мне мальчиком, нацепившим по недоразумению дорогие отцовские вещи.

– Супруга у тебя нервная очень!

Женя поставил пустой стакан на стол, вытащил сигареты, щелкнул зажигалкой, потом спохватился:

– Можно?

– Пожалуйста, – ответила я и вынула «Голуаз», – кури на здоровье, если тебя не смущает двусмысленность данного пожелания.

– Спорт у них такой, – сказал Женя, – хобби у девок.

– Что? – не поняла я.

– Дома сидят бабы, – принялся пояснять парень, – не работают, мы им с пацана­ми на счастливую жизнь денег надыбали. Щи варить не нужно, пыль домработницы убирают, дети у нянек. Скучно девкам, не знают, чем себя занять, прямо беда. Вот и приду­мали развлечение. Ездят по магазинам и прут, что получится. Им без разницы: дорогое, дешевое, лишь бы слямзить. Лаве с собой не берут.

– Кого?

– Лаве, – усмехнулся собеседник, – деньги. Уж извините, это так лаврушники говорят, я с ними вместе сидел и нахватался.

Я внимательно посмотрела на Женю Бетона. Лаврушник – это вор грузинской национальности, нашему криминальному миру нельзя отказать в чувстве юмора.

– Сам чем занимаешься?

– Техникой торгую, – пояснил Женя, – телики, видики, ну и все остальное. Значит, лаве не берут, что­бы соблазна не было купить. Од­на тырит, а другая у магазина поджидает.

– Зачем?

– Так у них спор. Кто больше вещей утянет, не по стоимости, а по количеству, тот банк и сметает. У них на кону сумма стоит, так, ерундовая, баксов пятьсот, не больше. Но девкам главное не деньги, а кураж.

Он помолчал немного и добавил со смешком:

– Моя-то сегодня Катьку обштопала. У Шурки три книги, а у Катьки только щетка для одежды, она в универмаге скоммуниздила. Ща обе красотки у меня в джипе злятся.

Я возмутилась до глубины души:

– Но это же отвратительно!

Женя пожал плечами:

– Развлечься охота.

– Тебе нико­гда не приходило в голову, что супруга позорит тебя?

– Все бабы одинаковые.

– Вовсе нет! – вскипела я. – Хочешь дружеский совет? Разведись с Шурой и найди нормальную девушку, с образованием, которой в голову не придет от скуки по магазинам шататься.

Женя налил еще один стакан, залпом опустошил его и сказал:

– Нет, это невозможно.

– Почему?

– Я в шестнадцать годков по малолетке загремел, а Шурка за мной по всем лагерям и зонам с сумками харчей моталась. Ее родители из дома выгнали, так она у моей матери поселилась, а ко­гда старуху инсульт разбил, таскала из-под той горшок с говном. Ночью подъезды мыла, что­бы мне сало с сигаретами послать, а днем вокруг бабки скакала. Промежду прочим, расписались мы только два года назад. Не, Шурка пускай теперь делает, что хочет. Хватит у меня средств на ее капризы. Нравится тырить – нехай.

Секунду я переваривала информацию, потом сказала:

– Ты ей магазин купи, пусть косметикой торгует или бельем, де­ло увлекательное. Не хочешь сра­зу магазин, ларек приобрети. Вот подожди, сейчас дам тебе визитную карточку Елены Николаевны Карелиной, владелицы книготорговой фирмы «Офеня», она в своих точках постоянно места под аренду сдает.

С этими словами я принялась рыться в сумочке, но визитница, естественно, завалилась неведомо куда. Желая побыстрей завершить процесс поисков, я вывалила содержимое на стол.

– Ба, – сказал Женя, – Красавчик! Откуда вы его знаете?

– Кого?

– Ну Лешку Морозова, Красавчика, – пояснил Женя, указывая пальцем на фотографию, украденную мной в спальне Филимоновой.

– Ты знаешь это­го человека?

– А то!

– Можешь рассказать, кто он?

– Так никакого секрета нет, – ответил Женя. – Леха Красавчик, только тут он у вас сильно молодой, лет двадцать, не больше.

– А сейчас ему сколько?

Женя засмеялся:

– Нисколько. Помер красавчик в 90-м году, на зоне, от туберкулеза загнулся.

– Откуда знаешь? – ошарашенно спросила я.

– Так он со мной в одном отряде был, пока на больную зону не перевели.

– Послушай, – попросила я, – будь другом, расскажи про это­го парня, очень, просто очень надо!

Женя пожал плечами:

– Так ниче­го интересного. Ювелир он был.

– Украшения делал?

– Не, – засмеялся Бетон, – он их тырил. Страшно удачливый мужик, сами видите, красавчик. За внешность и кликуху получил.

Работал Леша не один, а в паре с женщиной, которая была лет на десять его старше. Отлично одетые, с хорошими чемодана­ми из натуральной кожи, они вселялись в дорогую гостиницу, потом, спустившись в ресторан, заказывали шикарный ужин и выбирали жертву. Ею, как правило, оказывалась молоденькая дурочка, обвешанная с ног до головы брюликами.

Подельница Леши, дама шикарная, под благовидным предлогом начинала кокетничать с кавалером намеченной жертвы. В кон­це концов она уводила того танцевать. К дурочке, скрипящей зубами от злости, подсаживался Леша. Вечер заканчивался, как правило, одинаково. Девчонка уезжала с Красавчиком, баба отвлекала ее спутника. На следующий день дурочка просыпалась в подворотне или подъезде. Леша не хотел брать на себя мокруху и, если на улице стоял мороз, оставлял «даму» на подоконнике, возле работающей батареи. Девчонки, словно попугаи, твердили в один голос: кавалер достал из внутреннего кармана плоскую шикарную фляжку, налил в пробку-стаканчик благородный коньяк и предложил выпить за любовь и дружбу. Все, больше они ниче­го не помнили и страшно удивлялись, оказавшись ограбленными. Причем, одежда, сумочка и да­же деньги в ней оставались на месте. Красавчика интересовали только камушки.

Несколько лет Леша гастролировал по городам и весям, не задерживаясь нигде больше чем на двое суток. Но, сколь веревочке ни виться, а кончик появится. В кон­це концов Красавчика повязали.

На следствии, а потом и на суде, он полностью взял на себя всю ответственность, выгородив подельницу. В отношении женщины не было принято никаких мер, она проходила свидетельницей. Впрочем, и по делу Красавчика обнаружились не все эпизоды. Многие потерпевшие, богатые женщины, не обращались в милицию. Так что точ­но установить, скольких дурочек ограбила сладкая парочка, не представилось возможным. Не нашлись и наворованные средства. Лешку взяли в гостинице, в кошельке у него лежали жалкие рубли, а дама и вовсе оказалась без портмоне. Ко­гда оперативники поинтересовались: «Что же вы без копейки из дома вышли?» – женщина спокойно ответила: «Между прочим, я пришла в ресторан с кавалером, это его де­ло об оплате думать!»

– Отчаянная тетка, – восторгался Женька, – а уж Лешку любила, жуть. Сколько она денег в лагере рассовывала, что­бы Лешке лишнюю передачку отнесли или свиданку дали! Одевала его, обувала… Впрочем, и он тоже ее любил, письма они друг другу каждый день писали…

Женя сначала принялся было подтрунивать над мужиком: мол, как же так, авторитетный вор, а по бабе слюни пускаешь. Но Красавчик только вздохнул:

– Дурак ты, Бетон. Молодой совсем, вот и идиот. Глянь-ка вокруг, многие ли жены колбаску тянут? Матери лад­но, те нико­гда не бросят, хотя тоже разные попадаются, а супруги или сожительницы? Особо они не ломаются, быстро утешаются. Моя с такими деньгами могла про любовь наутро забыть, но ведь не забыла. Ценить таких надо, проверил, значит, свою бабу в воде и в огне.

Женька призаду­мался. Он до тех пор считал само собой разумеющимся, что Шура ездит к нему с харчами, но теперь посмотрел трезвым взглядом на своих товарищей по бараку и понял: Красавчик прав.

– Ну, а потом его в другую зону переправили, на туберкулез, – закончил Женя, – там он и помер.

– Не знаешь, как звали его жену?

– Имя простое, – замялся Бетон. – Таня, Лена, Катя, Наташа… Ну не помню. Не Арина, не Кристина и не Вероника какая-нибудь.

ГЛАВА 12

Ночью мне не спалось. Диван был неудобным, узким, жестким и коротким. Производители явно не рассчитывали, что кто-нибудь станет коротать на нем ночь. Кожаные подушки расползались, простыня скользила, да еще Хучик – любитель вольготно раскинуть на широкой кровати все четыре лапы, страшно недовольный размером дивана, норовил то лечь хозяйке на спину, то залезть ей на голову. Наконец я устала бороться с простыней, подушками, мопсом и села возле письменного стола. Насколько я знаю, уголовные дела хранятся в архивах долго. Где-то на полках лежат тома, посвященные Лешке Красавчику. В них вся нужная мне информация о родственниках парня и его жены. Существует только маленькая незадача: мне никто эти бумаги не покажет, а заглянуть туда очень хочется. Как же осуществить задуманное? Руки потянулись к сумочке за сигаретами, но закурить я не успела, потому что послышался легкий скрип. Удивленная, я повернула голову к двери и увидела, что она приоткрыта.

– Кто там?

Ответа не пос­ледовало.

– Маня, Леля, это вы?

Вновь молчание.

– Значит, собаки или кошки, – громко, что­бы успокоить себя, сказала я.

Но в комнату никто не вошел: ни Снап, ни Банди, ни Черри, ни Жюли, ни Клепа, ни Сомс, ни Фифина… Затем в проеме мелькнуло нечто белое, по моим босым ногам пронесся ледяной ветер.

– Что? – прошептала я, холодея. – Что?

Внезапно дверь распахнулась до конца, и перед моими глазами предстала фигура, с головой закутанная в светлую хламиду. Лица у пришельца не наблюдалось, впрочем, рук и ног тоже.

– А-а-а, – выдохнул гость, – а-а-а.

– А-а-а, – завизжала я что есть силы, – сгинь, рассыпься!

Фигура в саване сделала шажок в кабинет.

– Мама, – заорала я, – мамочка, убирайся!

Краем глаза я успела заметить, что Хучик вздыбил на спине короткую шерстку, распрямил хвост и трясется крупной дрожью то ли от страха, то ли от возбуждения. Нечто попятилось и исчезло. Я продолжала орать.

– Муся, – спросила Маша, всовывая голову в кабинет, – что-то стряслось?

Я кивнула.

– Сомс опять мышь принес?

– Сомс у нас, – отозвалась Леля.

– Тут только что было привидение, – дрожащим голосом пояснила я, – большое, под светлым покрывалом!

Маня вошла в кабинет и ткнула пальцем в газету «Тайная власть», валявшуюся у дивана:

– Ты листала ее перед сном?

– Да!

– И зачем?

– Мне нравится там полоса читательских писем, – чуть успокоившись, пояснила я, – люди всерьез рассказывают о таких вещах!

– Например?

– Ну, о встречах с инопланетяна­ми, лешими, ведьмами… Обхохотаться можно, я это издание держу за сборник анекдотов.

– Ясненько, – подвела итог Маня, – обчиталась ерунды и увидела сон.

– Я не спала!

– Спала, спала, бывают та­кие сновидения, очень четкие.

– Но Хучик перепугался, он ведь не дремал!

– Мы тоже затряслись, – добавила Леля, – ты так завизжала, жуть.

– Давай сюда, – велела Маня, схватив газету.

Потом, скомкав ни в чем не повинное издание, дочь сказала:

– Больше не покупай ниче­го подобного, спи давай.

Я покорно легла на диван, вытянула ноги и попыталась думать о нейтральных вещах. Отче­го в моем магазине плохо идут копеечные шариковые ручки? Вроде дешевый товар, по три рубля, а народ берет те, которые по десять… Хорошо бы поставить ларек с открытками, их многие спрашивают… Открытки! Я рывком села, Хучик свалился на пол. Так, кажется, я знаю, кто помо­жет подобраться к бумагам про Лешку Красавчика.

Дождавшись одиннадцати утра, я отыскала на столе нужную бумажку и набрала номер. Вчера, уходя, Женя Бетон оставил мне визитку, сообщив:

– Если Шурку еще разок у себя поймаете, гоните взашей, мо­жете ей подзатыльников надавать, а потом мне звякните, я вечером подъеду и все оплачу.

И вот сейчас визитка пригодилась.

– Алло, – прочирикал девичий голос, – вам кого?

– Женю.

– Кого?

– Женю.

– Которого?

– Женю Бетона.

– Сама ты каменоломня, – рявкнула девушка, – обожралась с утра и идиотничает!

Поняв, что совершила ошибку, я быстренько отсоединилась и набрала номер снова.

– Да, – рявкнул мужской голос.

– Женя?

– Ну?

– Это Даша, директор книжного магазина на Федосеева.

– Здрасьте вам, – сбавил тон парень, – опять Шурка бузит? Вот шалава, пихайте ее коленкой под зад.

– Нет-нет, – поспешила я успокоить юношу, – просто я приду­мала, как вам развлечь жену, вот слушайте…

– Лад­но, – сообщил Женя, побеседовав со мной, – ща приеду.

Он и впрямь прибыл че­рез час, такой же шикарный, как вчера, только в сером костюме и пронзительно-яркой синей рубашке. Где-то с полчаса мы обсуждали всякие практические проблемы, связанные с установкой ларька, потом Женя осведомился:

– Ну и сколько мне это встанет? Какую сумму возьмете на лапу?

– Мне не нужны деньги.

Бетон напрягся:

– Что то­гда?

– Нужна небольшая услуга, если, конечно, получится…

– Выкладывайте.

Я изложила проблему.

– Это я могу, – обрадовался Женька, – такое мне по силам. Подождите секундочку.

Он вытащил трубку и сказал:

– Николай Петрович? Женя Краснов беспокоит.

Я уставилась в окно. По ледяной январской улице неслись прохожие. Стужа в этом году стоит невероятная, дав­но не было в Москве таких морозов.

– Ну все, – сказал Женя, – договорился. Подъезжайте к восьми вечера в кафе «Луна», на Колесниковской улице, там вас Николай Петрович бу­дет ждать.

– Мне ему платить?

– Ни в коем случае, – подскочил Женя, – разбалуется мужик, он свое и так имеет, просто бумажку заберете, и все!

За пять минут до указанного времени я вошла в полупустую забегаловку и оглядела зал. Сидевший у стены мужчина примерно моего возраста приветливо помахал рукой. Я подошла к столику и спросила:

– Николай Петрович?

– Коля, – улыбнулся тот, – для красивых женщин просто Колян.

– Даша.

Милиционер галантно продолжил:

– Кофе?

– Спасибо, я тороплюсь.

– То­гда держите.

У меня в руках оказался легкий, совершенно невесомый пакетик.

– Здесь все?

– Абсолютно, Жене привет.

Я кивнула и пошла на выход, чувствуя спиной, как Николай Петрович шарит по моей фигуре липким взглядом.

Желание узнать правду было таким сильным, что я вытащила тоненькую папочку прямо в «Пежо». Так, Алексей Андреевич Морозов, кличка Красавчик, родился в 1955 году, осужден в 1988-м, скончался в 1990-м. Ближайшие родственники… Да, никого. Алексей Морозов был из детдомовцев. Ни отца, ни матери, ни братьев с сестрами. Не было и жены с детьми. Парень существовал один как перст. Зато имелась свидетельница и одновременно, говоря языком милицейского протокола, сожительница, Наталья Сергеевна Филимонова. Пос­леднее место работы – Союз композиторов, секретарша. Наталья Сергеевна была вдовой. Ее муж, некто Парасов Константин Львович, скончался аж в 1973 году. Наташеньке то­гда стукнуло двадцать пять. Детей у нее не имелось, впрочем, они не появились и позже, зато нашлись сведения о матери Филимоновой Екатерине Андреевне, 1928-го года рождения. В бумагах был и адрес: улица Сошальская, дом 62.

Я тяжело вздохнула. Сведения за 1988 год, с тех пор прошло слишком много лет. Нет в живых ни Лешки Красавчика, ни Натальи Филимоновой, скорей всего давным-дав­но скончалась и Екатерина Андреевна, хотя проверить не мешает. Ведь это пос­ледняя ниточка, за которую я могу потянуть. Вроде бы Надя и Алеша Колпаковы двоюродные племянники Филимоновой…

Я в задумчивости принялась включать и выключать фары «Пежо». Если в чем нико­гда не могла разобраться, так это в сложных родственных отношениях, существующих в некоторых семьях. Кто та­кие племянники, понятно. Вот если бы у меня имелись брат или сестра, то Кеша и Маша пришлись бы им племянниками. Но прямыми, не двоюродными… наверное, если у вашей сестры имеется дочь, то ваши дети и эта девочка… Нет, все же я в этом ниче­го не понимаю…

Лад­но, я завела машину и поехала в сторону Зубовской площади. Ясно одно: двоюродных племянников никто не станет указывать в анкетах, в документы вписывают только так называемых родственников первой очереди. Конечно, я абсолютно зря еду сейчас на Сошальскую. Небось в квартире дав­но живут посторонние люди, но все-таки следует проверить, потому что, честно говоря, я хватаюсь за пос­леднюю соломинку. Больше у меня никаких версий нет.

Дом шестьдесят два оказался блочной девятиэтажкой. Но в подъезде было чисто, почтовые ящики выглядели целыми, кнопки в лифте не топорщились обгорелыми кусками, и на линолеуме не расплывалась зловонная лужа. Аккуратной оказалась и лестничная площадка шестого этажа, а все двери, обитые черным кожзаменителем, гляделись близнецами, да­же номера квартир были подобраны по одному образцу: круглые пластмассовые таблички с золотыми цифрами.

– Кто там? – раздалось из-за двери в ответ на мой звонок.

– Простите, пожалуйста, тут проживала в кон­це восьмидесятых Екатерина Андреевна Филимонова…

Загремели замки, залязгали запоры, дверь распахнулась.

– Почему проживала? – хмыкнула элегантно одетая моложавая дама. – Я и сейчас тут живу.

От удивления мой язык ляпнул:

– Вы Екатерина Андреевна Филимонова?

– Она самая.

– Мать Натальи Сергеевны?

Дама поджала тонкие губы, покрытые помадой элегантного темно-коричневого колера и процедила:

– Да что вам угодно, в кон­це концов?

Но я от неожиданности говорила одни глупости:

– Господи, сколько же вам лет? Больше пятидесяти не дать!

Екатерина Андреевна не улыбнулась. Но внутри ее безупречно подкрашенных глаз блеснуло удовлетворение.

– Вы явились, что­бы выяснить мой возраст?

– Нет, конечно.

– Чему обязана?

– Я – частный детектив.

– Кто? – Дама отступила на шаг назад. – Детектив? Из милиции? О нет, только не это! Мы с Натальей много лет не имеем ниче­го общего, родственницами являемся только на бумаге, и, честно говоря, мне не слишком приятно…

Испугавшись, что она сейчас захлопнет дверь, я быстро затараторила:

– Нет-нет, к милиции я не имею никакого отношения, являюсь частным лицом.

Дама поморщилась:

– Не так быстро. Лад­но, входите, снимите ботинки да объясните толком, во что опять вляпалась моя дочь?

– Почему вы решили, будто Наталья попала в неприятность? – поинтересовалась я, вешая куртку.

Екатерина Андреевна вздохнула:

– Потому что она мастер художественных глупостей, королева идиотизмов, и я от нее в жизни имела только горе. Много лет тому назад я сказала себе: Катя, у тебя нет дочери, забудь о ней. Так с тех пор и живу. Она явилась причиной кончины моего мужа и своего отца. У Сережи случился инфаркт, ко­гда Наталья убежала с этим типом, а ее несчастный супруг?.. Вы ведь знаете, что он покончил с собой?

– Нет, – ошарашенно ответила я. – Парасов Константин Львович? Это он?

– Именно, – кивнула собеседница, – вот послушайте про Наташу, и поймете, отче­го мать вычеркнула ее из сердца.

Наташенька родилась и росла во вполне обеспеченной, да­же элитной семье. Отец – композитор. Правда, Сергей Николаевич не был таким уж суперпопулярным, но определенный вес в своей среде имел и да­же сумел прославиться в кон­це пятидесятых годов незатейливой песенкой про любовь к родному дому. Екатерина Андреевна была драматической актрисой, не на первых ролях, но востребованной. Наташенька училась сра­зу в двух школах – общеобразовательной и музыкальной, имела весь джентльменский набор ребенка из интеллигентной семьи: уроки иностранного языка, рисование, бассейн. Получив аттестат, отучилась в ГИТИСе, на театроведческом. Папа пристроил ее в Союз композиторов, секретаршей.

Была Наташенька тихой, да­же робкой. По шумным компаниям не таскалась, подруг домой не приводила, все сидела в кресле, читала книги, в основном Вальтера Скотта и Диккенса. Но любимым произведением были «Алые паруса» Грина. Так же, как Ассоль, Наташа мечтала встретить ко­гда-нибудь своего принца. Только время бежало, а капитан на прекрасном паруснике не появлялся. Зато обозначился некто Костя Парасов, на десять лет старше, с квартирой, машиной, дачей и отличным местом работы. Трудился Костя в МИДе, многократно выезжал в краткосрочные командировки, естественно, хотел отправиться за бугор года на два, на три, но неженатых дипломатов коммунисты не любили, вот Константин и начал подыскивать себе соответствующую пару.

Наташа подошла ему по всем статьям, а Косте понравились ее родители. Боясь остаться в старых девках, Ната выскочила замуж. Все у молодых шло хорошо, удовлетворенное начальство намекнуло, что ско­ро можно бу­дет паковать чемоданы и отправляться на Ближний Восток, как случилось непредвиденное – Наташа встретила своего принца.

– Уж не знаю, – брезгливо морщилась Екатерина Андреевна, – где она его подцепила. Только голову девчонка потеряла капитально.

Наплевав на все: общественное мнение, маячившую в ско­ром будущем поездку за рубеж, пересуды подруг и недовольство родителей, Наташа ушла от Константина и стала жить с неким Лешей.

– Что она в нем нашла? – запоздало удивлялась Екатерина Андреевна. – Спору нет, хорош он был, как картинка, но, с другой стороны, совсем не нашего круга: сирота-детдомовец, жил в коммуналке, профессии никакой, к тому же ему едва исполнилось восемнадцать лет, он был намного младше Натальи.

Что только ни делали родители и муж, что­бы вернуть беглянку, но та словно с цепи сорвалась. В один прекрасный день, вдрызг разругавшись с матерью, Наталья исчезла. Отец и мать искали ее по всему городу. От нервного напряжения с Сергеем приключился инфаркт, и он умер, не дожив до приезда «Ско­рой помощи».

Не успела Екатерина Андреевна осознать до конца, что стала вдовой, как зазвонил телефон.

– Мама, – спокойно сообщила Наталья, – хочу сообщить: у меня все в порядке, мы с Лешиком…

Услыхав из уст противной девчонки ласковое «Лешик», Екатерина Андреевна потеряла всякий контроль над собой:

– Дрянь, – завизжала она, – с любовником прохлаждаешься! Не смей сюда больше звонить. Ты убила отца. Он умер от тревоги за тебя, дрянь, дрянь!

Екатерина Андреевна еще долго топала ногами, пока поняла: дочь давным-дав­но отсоединилась, из трубки несутся частые гудки.

Потом приключилось несчастье с Костей. Парень выпал из окна своей квартиры на девятом этаже и, естественно, разбился насмерть. В крови у погибшего нашли алкоголь, и милиция квалифицировала де­ло как несчастный случай, но Екатерина Андреевна была уверена: это самоубийство. Просто Константин не пережил позора.

О Наташе мать больше не слышала, вплоть до 1988 года, ко­гда позвонили из милиции и вежливо, но твердо пригласили ее на беседу. Екатерина Андреевна явилась по вызову и чуть не скончалась. Молодой парень, совсем ребенок по виду, вывалил ей на голову ужасные сведения. Наташа оказалась замешана в деле об ограблениях.

– Скажу вам без протокола, – хмурил розовощекое личико мент, – просто по-дружески: Наталья Сергеевна принимала самое непосредственное участие в организации грабежей. Но доказательств никаких. Мы их, доказательства, все равно найдем. Только то­гда вашей дочери хуже станет. Если сейчас признается, оформим явку с повинной, а судья даст ей минимальный срок. Ну, а ежели мы сами че­го нароем, то­гда светит ей на полную катушку.

– И сколько? – де­ловито поинтересовалась Екатерина Андреевна.

– По этой статье верхняя граница – пятнадцать лет.

– Вот и хорошо, – с удовлетворением отметила мать, – просто замечательно.

– Что хорошего вы усмотрели в создавшейся ситуации? – удивился парень.

– Пусть она получит все по полной программе, – преспокойно заявила Екатерина Андреевна, – я то­гда буду чувствовать себя совсем спокойно.

– Почему? – продолжал недоумевать следователь, ожидавший от матери Филимоновой другого поведения.

– Потому что я буду знать: в ближайшие пятнадцать лет она под должным присмотром, – ответила любящая мамаша.

ГЛАВА 13

Оказавшись в машине, я растерянно завела мотор, нажала на газ, и машина, резко скакнув вперед, заглохла. Я снова повернула ключ в зажигании. Надо же, такого казуса со мной давным-дав­но не приключалось, забыла придержать педаль сцепления.

Ну и мать! Просто вычеркнула дочь из своей жизни и больше нико­гда ею не интересовалась. Где жила дочка, чем занималась, о чем мечтала, над чем плакала… Ничто не трогало Екатерину Андреевну. Не выбило ее из колеи и известие о смерти Натальи. Спокойно выслушав сообщение о кончине дочери, госпожа Филимонова без всякого ужаса или боли сказала:

– Что ж, глупо жила, рано умерла. Господь простит ей все ошибки.

В момент это­го заявления я натягивала в прихожей куртку. Засунув от неожиданности руку в капюшон, я поинтересовалась:

– А вы? Неужели не простите дочь? Так сами и уйдете, озлобившись?

Екатерина Андреевна глянула на меня прозрачными, словно летняя река, глазами:

– Мое прощение там, где находится Наталья, ей без надобности.

Выговорив безжалостные слова, она без лишних церемоний вытолкала меня за дверь.

Я поехала в магазин. Что ж, визит все же нельзя считать бесполезным. Я выяснила абсолютно точ­но: никаких сестер, братьев – родных, двоюродных или семиюродных – у Екатерины Андреевны не было.

– Я росла единственным ребенком в семье, – пояснила она, – впрочем, у моего отца имелся брат, Пантелеймон, но он сгинул в тридцатых годах, попал в лагерь и исчез.

– А у вашего мужа имелись родственники? – осторожно выясняла я.

– Родители Сергея Николаевича умерли в 30-м году от голода, – пояснила Екатерина Андреевна.

Войдя в магазин, я обнаружила огромную записку, прикрепленную на двери кабинета: «Иван Александрович берет нас с Лелей на два дня к сво­им приятелям. Сомса оставляем тебе. Маня».

Интересное де­ло, Сыромятников приду­мал ерунду. Какие друзья? А школа? Но тут я сообразила, что сегодня пятница и впереди выходные. Осознав сей факт, я перепугалась еще больше. Значит, мне придется ночевать одной? В огромном помещении, где полно таинственных закоулков.

Был только один способ справиться с ужасом, и я поехала на соседнюю улицу, где сверкала красными огнями вывеска «Продукты. 24 часа».

Войдя в супермаркет, я кинулась в винный отдел и принялась разглядывать полки. Спиртное действует на меня ужасающе. Иногда кажется, что в строении моего мозга имеется какой-то «инженерный» просчет. Стоит накапать себе пять капель, как мигом наступает стадия, которую медики называют «патологическое опья­нение». Я перестаю воспринимать действительность и засыпаю крепким, беспробудным сном. Каким-то невероятным образом алкоголь попадает не в желудок, а сра­зу в мозг. Поэтому принимать дозу мне следует не сидя, а лучше лежа, что­бы без лишнего напряжения отъехать в царство Морфея.

Купив пол-литровую бутылку «Мартеля», я вернулась к себе, тщательно проверила все комнаты, заперла на ключ буфетную, раздевалку, вход на склад, задвинула огромную щеколду на двери, ведущей в магазин, потом закрыла кабинет Аллочки и, собрав вокруг дивана всех животных, налила в чашку темно-коричневую ароматную жидкость.

– Ваше здоровье, ребята, – сказала я собакам и кошкам и опрокинула в рот коньяк.

Мне показалось, что молния пронеслась по пищеводу, и в желудке стало горячо. Падая на подушку, я с трудом поду­мала: работает ли книжный по субботам? Скорей всего, что да, то­гда следует встать и завести будильник, самой мне проснуться без шансов. Представляю, как захихикает Аллочка, увидав в десять утра меня, помятую, непричесанную и злую. Нет, определенно следует встать и… Но тут веки захлопнулись, и я благополучно заснула, прижимая к себе Хучика.

Уж не знаю, как я оказалась в этом, более чем неприятном месте. По бокам узкого прохода стояли клетки со львами и тиграми. Хищники грозно рычали, скаля зубы. Ни жива ни мертва от страха я шла между проволочными ограждениями, совершенно не понимая, зачем тут нахожусь, а главное, куда держу путь. В кон­це, у стены, проход делался совсем узким, но там имелась маленькая дверка, из-под которой дул свежий воздух. Очевидно, она вела на улицу. Обрадовавшись, я побежала и налетела на клетку с пантерой. Черное гибкое животное яростно прыгнуло на прутья. До меня долетел смрадный запах ее пасти. Я отмахнулась от нее и наскочила на решетку, за которой сидел тигр. Полосатое чудовище вытянуло огромную лапу с невероятно острыми когтями и дотронулось до моей щеки.

В полном ужасе я зажмурилась, потом открыла глаза и… проснулась. Перед моим взором возник кабинет: письменный стол, кресла… Вокруг дивана устроились собаки, правда, старуха Черри нагло влезла на подушку и дышала мне прямо в лицо. Я отодвинулась от пуделихи и недовольно сказала:

– Фу, Черри, зубы ты не чистишь, «Стиморол» не употребляешь, зато любишь трескать сырое мясо, неудивительно, что мне приснилась зловонная пантера. Иди отсюда!

Я попыталась спихнуть собаку, но та да­же не пошевельнулась. Вдруг что-то мягкое, но одновременно и острое коснулось моей правой щеки. Я скосила глаза. Это Сомс вытянутой лапой с полуспрятанными когтями трогал мое лицо. Все ясно, кота забыли покормить и он желает подкрепиться. Сомсу наплевать на то, что будильник показывает два часа ночи. Я села, потом встала, зевнула и велела:

– Сомс, иди на кухню.

Кот послушно потрусил за мной. Собаки остались спать в кабинете. Отчаянно зевая, я открыла пакетик «Вискаса». «Гусиное мясо и печень». Сомс мрачно посмотрел на коричневые кусочки и отвернулся.

– Ну ты и пакостник! Разбудил в непотребное время, да еще кривляешься! Ешь давай!

Но кот брезгливо походил вокруг блюдечка и начал «зарывать» угощение передней лапой. Наша Клеопатра проделывает такую процедуру возле пепельницы, полной окурков.

– Лад­но, дружок, не хочешь, не надо, но никакой другой еды нет, придется тебе перейти на подножный корм, начинай ловить мышей, говорят, они самая лучшая сбалансированная пища для кошачьих. Белки, жиры, углеводы плюс кальций и микроэлементы.

Продолжая разговаривать с котом, я взяла привередливое животное на руки, вышла в торговый зал, повернулась, что­бы запереть вход в подвал, и кожей почувствовала чей-то взгляд. Тот, кто, оставшись один ночью дома, вдруг просыпался от ощущения непонятной тревоги, поймет меня. В помещении никого не должно быть, но явственно чувствуется присутствие чужого. Что­бы приободрить себя, я довольно громко заявила:

– Все это ерунда, Сомс, мы одни, – потом развернулась и от ужаса выпустила кота.

В углу, между стеллажами «Русская поэзия XIX века» и «Классика прозы» стояло привидение. Абсолютно белая фигура, укрытая с головой во что-то непонятное.

– Мама, – прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног, – мама!

Пришелец с того света поднял правый край накидки, и наружу выглянула рука, вернее, кисть, нет, косточки, которые ко­гда-то были пальцами. Выглядели они настолько жутко, что я оцепенела. Фаланги светились бледным зеленым огнем, на одной виднелся перстень, огромный, кроваво-красный, в вульгарно толстой золотой оправе.

Ужас сковал все мое тело. Господи, что делать? Кажется, в подобных случаях полагается читать «Отче наш», но я, к своему стыду, помню только два слова из это­го текста, я вообще никаких молитв не знаю! Ну почему я была такой дурочкой и не слушала бабушку, ко­гда та пыталась меня научить читать «Богородица, дева, радуйся»? Делать-то что? В голове моментально ожили все сведения о привидениях, почерпнутые из приключенческой литературы. Там герои лихо справляются с подобной ситуацией, показав пришельцу крест или начав разбрызгивать вокруг себя святую воду. Но у меня-то нет ни того, ни другого.

Дрожащими пальцами я ощупала прилавок, на который навалилась в полном изнеможении, нашарила оставленные продавщицами две шариковые ручки, сложила их в виде креста, подняла вверх и сказала:

– Сгинь, пожалуйста!

Но отвратительное существо издало странный хрюкающий звук, подняло другой край накидки, и на свет явилась вторая рука, тоже украшенная перстнем, но на этот раз не с красным, а с зеленым камнем.

– У-у-у, – взвыло привидение и, покачиваясь, пошло на меня, растопырив костлявые ладони. – У-у-у…

Поверьте, нико­гда я не носилась с такой ско­ростью. Сшибая по дороге стеллажи, роняя книги, коробки и невесть откуда взявшиеся палки, я долетела до «тревожной» кнопки и ткнула в пупочку. Сейчас, сейчас сюда явится патруль. Хотя, если рассуждать логично, ну что сумеют сделать парни, вооруженные пистолетами, с призраком? Обычные пули здесь не помогут, вроде восставших из могилы убивают серебряными. Хотя, кажется, так поступают с вампирами. Трясясь от ужаса, я рвала щеколду, желая выйти на улицу. Наконец огромная железка поддалась.

Я вмиг вынеслась на январский мороз и тут же затряслась. Впрочем, в подобной реакции организма не было ниче­го удивительного. Градусник показывает минус пятнадцать, а я стою на тротуаре в коротенькой футболке, без нижнего белья и чулок. Более того, на ногах у меня тоненькие домашние тапочки, их называют балетками. Верх из атласа и картонные подметки.

Но ни за какие блага мира я не соглашусь од­на войти в магазин. Буду стоять тут, замерзну, как генерал Карбышев, превращусь в ледяную статую, но порог переступлю только с милиционерами.

Послышался шум мотора, и со стороны Садового кольца вырулил бело-синий «газик», дребезжащий всеми частями. Машина притормозила возле меня, из ее нутра выбрались два мента – один совсем юный, другой примерно сорокалетний.

Старший со вздохом произнес:

– Капитан Соловьев Дмитрий Юрьевич.

– Очень приятно, – ответила я, ловя руками футболку, которую злой ветер норовил задрать на голову.– Дарья Ивановна Васильева, можно просто Даша, директор магазина.

– Что стряслось?

– По залу ходит привидение.

Молодой парень, услыхав это заявление, захихикал, но Соловьев мигом прекратил веселье:

– Ступай, Павлуха, проверь.

Павел исчез в магазине.

– И вы идите, – велел Дмитрий Юрьевич, – че­го в таком виде, голая?

– Я спала.

– В магазине?!

– Да.

– Почему?

– В нашем доме нет электричества. – Я принялась путано объяснять ситуацию.

Соловьев втолкнул меня в торговый зал.

– Ну, Павлуха?

– Никого нет, – прокричал откуда-то сбоку парень, – только книжки расшвыряны да кот сидит, здоровенный такой, морда, как у нашего майора.

– Вас кошка напугала, – резюмировал капитан.

– Нет, я держала Сомса на руках.

– Кого?

– Кота зовут Сомс.

– Но, сами видите, в магазине никого.

В этот момент на втором этаже раздался грохот. Не говоря ни слова, Соловьев метнулся вверх по лестнице. Я вжалась между стеллажами. Интересно, чем это постоянно недовольна пожарная инспекция и почему требует увеличить расстояние между полками? Оказывается, если потребуется, тут великолепно можно разместиться.

– Дарья Ивановна, – заорал Соловьев, – ну-ка, поднимитесь в свой кабинет.

Чувствуя, что в ногах у меня вместо костей желе, я поспешила исполнить приказ.

– Дарья Ивановна, – довольно ласково сказал Дмитрий Юрьевич, – тут тоже никого.

– Но шум…

– Од­на из собак опрокинула стул.

– Я видела собственными глазами такое белое…

Павел показал на стол:

– Ну, если столько выжрать, и инопланетян узреть можно.

– Вы намекаете, что я напилась!

– Так бутылка!

– Всего один глоток!

– Глоточек с коровий носочек, – протянул капитан, – пол-литра скушали, ну бабы, ну здоровы, и, похоже, голова у вас совсем не болит.

В полном возмущении от их омерзительных намеков я глянула на стол и обомлела. Бутылка была пуста.

– Ниче­го не понимаю! Я только пару чайных ложек отлила… Куда делся коньяк?

Павлик задумчиво почесал затылок:

– Сам иногда утром проснусь, гляну на посуду и сомневаюсь: неужели это я все выжрал?

– Лад­но, – подвел итог Соловьев, – де­ло ясное, пошли, Павлуха.

– Но привидение…

Внезапно капитан положил мне на плечо руку. Я почувствовала сквозь тонкую футболку, какая у него горячая ладонь, и отче­го-то вздрогнула.

– Хорошая ты баба, Даша, – с чувством произнес Дмитрий Юрьевич, – все при тебе: ноги, попа, – прямо картинка, уж извини, я по-простому с тобой, чтоб доступней было. Видишь ли, мы с Павликом тоже на грудь с большим удовольствием принимаем, не коньяк, он нам не по карману, по водочке ударяем.

– Это точ­но, – подхватил Павел, – селедочка, огурчики…

– Во, – поднял вверх палец Соловьев, – под закуску, в хорошей компании, а ты од­на хаваешь, да под мануфактуру.

– Это как? – обалде­ло поинтересовалась я.

– Просто, – сообщил Павлик, – опрокинешь рюмашку и рукав понюхаешь.

– Мой тебе совет, – вещал Соловьев, – брось кирять, а то че­рез два месяца за тобой не только привидения, но и черти гоняться станут.

– Зеленые, – добавил Павел. – Вон у меня сосед, допился до белочки и сиганул с пятого этажа, капец цыпленку.

– И вообще, найди себе нормального мужика, – вещал капитан, – бу­дет полный порядок! Ну, дай слово, что в пос­ледний раз назюзюкалась!

Понимая абсурдность происходящего, я кивнула:

– Хорошо, больше нико­гда.

– Отлично, – обрадовался Соловьев. – Значит, слушай. Мы с Павликом не станем вызов оформлять. Сделаем по-другому. Ну, скажем, ты пошла ночью в туалет и перепутала выключатель с «тревожной» кнопкой. Бывает такое.

– Сплошняком приключается, – встрял Павел.

– Ну, мы приехали, убедились, что порядок, и назад умелись. Лады?

Я кивнула, чувствуя, как предательски дрожат ноги в коленях. Соловьев понял мое состояние и улыбнулся:

– Да лад­но тебе, во всем разобрались. Коньяк это в тебе бродил, в магазине никого.

Мы спустились на первый этаж.

– Де­лов тебе тут, – покачал головой Павел, – пока все на место поставишь, и утро настанет.

Он наклонился и поднял тяжелый том.

– Динозавры! Классная энциклопедия, у меня дочка дав­но такую просит, да денег никак не наскребу, дорогая, зараза.

– Возьми, – безнадежно сказала я, – отвези девочке.

– Ну спасибо тебе, – обрадовался милиционер.

– А мне можно эту? – показал Соловьев на издание «Сто лет криминалистики».

– Бери.

Страшно радостные парни прошли сквозь воротца, мигом раздался писк.

– Ну мы прям как воры, – хихикнул Соловьев и велел: – Запирайся, и за работу.

Я задвинула щеколду, зажгла с перепугу везде свет и принялась наводить порядок. Руки машинально выполняли работу, голова отказывалась думать.

Около восьми утра я завершила расстановку книг, потом выгуляла собак, накормила их завтраком и пошла в кабинет привести себя в порядок.

Ровно в десять ко мне влетела Аллочка и запела:

– Ой, Хучик, любименький…

Потом заместительница схватила песика и утащила его к себе. Алла нравилась мне все больше и больше. Милая, приветливая, неконфликтная, обожает животных, умеет держать дистанцию между собой и подчиненными. Ее не боятся, но уважают. И она приходит на службу первой, а уходит пос­ледней. Уж не знаю, в каких прегрешениях заподозрила Лена Аллочку, если решила поставить директором книжного магазина не ее, а вашу покорную слугу. Честно говоря, начальница из меня фиговая. Который день убегаю прочь, свалив все дела на Аллу, а вечером просто подписываю бумаги, которые подает заместительница, но она ни одним намеком не дала понять, что ей в тягость выполнять двойную нагрузку. Наоборот, на ее лице сияет улыбка. Встречаются та­кие солнечные люди, для которых помочь другому – радость. Мо­жет, предложить Алле денег? Ее зарплата намного меньше моей, а работает-то она за двоих. Нет, это­го делать нельзя. Аллочка обидится. Сделаем по-другому. Вот приедет из Таиланда Лена, и я порекомендую Аллу на директорское кресло…

– Дарья Ивановна, – всунулась Света, – там эта пришла, ну та, что вчера книги тырила. И открытки привезли. Ой, че­го у вас так странно пахнет?

– Чем?

– Ну, – замялась продавщица, – вроде самогонки. У нас дед в деревне один раз бидон с брагой на огороде в грядки уронил, то-то ругался! А воняло точь-в-точь как тут, землей и водкой!

– Сейчас спущусь, – сказала я.

Света исчезла. Я встала и подошла к цветочным горшкам, стоящим на подоконнике. Кактусы и фиалки мирно торчали в керамических кашпо. Земля у них была сырая. Я не умею ухаживать за цветами, они у меня погибают, скорей всего от того, что просто забываю их поливать.С момента моего появления в магазине несчастным растениям не досталось ни капли воды, но выглядели они на удивление бодро. Если бы мне не дали пить в течение нескольких дней, наверное, я лежала бы уже без движения, а фиалки ниче­го, цветут себе, кактусам, тем вообще все равно. Плохо смотрелась лишь пальма, росшая в небольшой кадке, хотя, вот странность, почва в ней да­же издали выглядела влажной.

Я приблизилась, потрогала комья земли, потом наклонилась и понюхала. Резкий коньячный запах ударил в нос. Кто-то полил несчастную пальму французским коньяком, тем самым, пустая бутылка из-под которого стоит на моем столе.

ГЛАВА 14

Около часу дня, разместив ларек с открытками в удобном месте, я сказала Алле:

– Мне нужно отъехать.

– Конечно, – улыбнулась та, – чувствуй себя свободной.

Я влезла в машину и набрала номер Дины, завистливой подружки погибшей Нади Колпаковой.

– Слушаю, – недовольно ответила та сонным голосом.

– Простите, я разбудила вас?

– Че­го уж теперь, ко­гда из кровати вытащили, – протянула Дина.

Ну, если она, имея троих детей и мужа-алкоголика, встает каждый день, ко­гда другие садятся обедать, то ниче­го удивительного в ее нищем положении нет.

– Что надо? – сердилась Дина. – Вы кто?

– Меня зовут Дарья, я приносила вам деньги от Нади, ну мы еще встречались в кафе, ели пирожки, пирожные…

– И че­го?

– Дина, хотите получить сто долларов?

– Дурак откажется.

– То­гда давайте встретимся.

– А что надо делать за та­кие деньжонки? – насторожилась она.

– Ниче­го особенного.

– Именно?

– Просто поговорить, ответить на вопросы.

– Какие?

– О Наде Колпаковой и ее брате Алеше.

– Ну-у, – протянула Дина, – это я могу. Хотя об Алешке лучше ханурика расспрашивать.

– Кого?

– Муженька моего, Олега, он с ним дружил, прямо не разлей вода были!

– Олег дома?

Дина хмыкнула:

– И да, и нет. Спит, он пьяный. Так что тело присутствует, ну а сознание не знаю где. Вчера пос­ледние сто рублей на водку утянул, ваши баксы очень да­же кстати придутся. Давайте, приезжайте. Ломакинский проезд, дом девять.

Без всяких приключений я добралась до нужного дома, обнаружила на первом этаже большой магазин и, вспомнив, с какой жадностью Дина поглощала выпечку, купила пирожные и булочки.

Жилище Дины знавало лучшие времена, ко­гда-то это явно была шикарно отделанная квартира. Впрочем, кое-какие остатки былой роскоши сохранились и поныне. В холле, большом, просторном, стояла антикварная вешалка из темного дуба с латунными крючками, а на кухне красовался дорогущий гарнитур. Но окно в ней, похоже, не мыли несколько лет, занавески, сшитые из хорошей, качественной ткани, выглядели грязными, и было в «пищеблоке» пустовато. Из бытовой техники имелся только холодильник. Ни тостера, ни СВЧ-печки, ни телевизора. Хотя пос­ледний здесь явно был еще недав­но. У одной стены стоял специальный столик, торчал штекер антенны и лежал пульт. Грязь тут царила немыслимая. Линолеум под столом серый, но возле плиты выглядел словно асфальт. В мойке громоздилась гора, состоящая из кастрюль, сковородок и тарелок. Похоже, посуду тут не мыли неделю, а мо­жет, и больше. Совершенно вольготно ощущали себя тараканы. Парочка усатых приятелей рыскала по плите, еще пяток их «коллег» нагло бродили по мойке.

Я оглядела это безобразие, осторожно поставила на стол коробки с пирожными и поинтересовалась:

– А где ваши дети? Привезла им сладкое.

– Они на пятидневке, – отмахнулась Дина, – в круглосуточ­ном садике.

– Но сегодня суббота!

– Ну и что? – пожала плечами добрая мамаша. – Их можно не забирать.

Садик? Да это интернат! Очевидно, на моем лице отразились не самые добрые чувства, потому что Дина сказала:

– Зачем их брать? Что дома хорошего? Вон, да­же хлеба и того нет, голова вспухает от мыслей, где деньги взять, чтоб им кашу сварить, а в садике четыре раза покормят, спать уложат, да еще и позанимаются. Я не могу их учить, нервная вся стала из-за мужниного пьянства, дерганая, нет, детям пока лучше не дома. У других бабушки, дедушки есть, а у нас никого, помощи ждать неоткуда…

Она начала всхлипывать, теребя край грязной клеенки.

– А где же вы вообще средства берете? Вы работаете?

– Олег ходит на службу.

– Куда?

– Снег чистить, дворником нанялся.

– А вы?

– Я?!

– Вы.

– Интересное де­ло, – возмутилась Дина, – кто-то же должен за домом следить и детей воспитывать. Трое все-таки на руках. Только крутись. Стирай, убирай, готовь, о какой работе мо­жет идти речь?

Я подавила возглас негодования. С такой лентяйкой встречаюсь впервые. Дома нет ни копейки, а она дрыхнет до часу дня по уши в грязи. Нет бы вскочить пораньше, прибрать, все помыть – и на службу. Все это неправда, что в Москве невозможно найти работу. Да, синекура, где платят доллары и при этом не заставляют особо ломаться, никому особо не светит. Но, если нужда схватила за горло, согласишься на любое предложение. На дверях супермаркета, где только что я покупала сладости, висит огромное объявление: «Нужна уборщица». Кстати, поломойка требовалась и в булочной, которая расположена дверь в дверь с универмагом. Но Дине неохота бегать с ведром и тряпкой, намного комфортней брать деньги «в долг» у сердобольных знакомых и стонать о тяжелой доле жены алкоголика.

– Больная я вся, – хныкала Дина, – желудок ноет, печень подводит. Доктор говорит – невроз. Лечиться мне надо, требуется отдых на море, хорошее питание, ну фрукты там, витамины и, естественно, положительные эмоции, а где их взять?

Я сидела, плотно сцепив зубы. Молчи, Дарья, молчи, тебе нужно расположить к себе эту противную бабу, иначе она не пойдет на контакт. Но с языка были готовы сорваться злые слова.

– Где прикажете взять радость? – окончательно распалилась Дина и резко встала.

Обдав меня запахом немытого тела и грязных волос, она широко распахнула дверь в одну из комнат:

– Вот, любуйтесь.

Я перевела взгляд в открывшееся помещение. В большой спальне было пусто. Ни стола, ни стульев, ни кровати. На полу валялся обтрепанный матрас, где без простыни, подушки и одеяла лежал довольно молодой человек в рваных джинсах и изношенном свитере.

– Смотрите, – торжествующе сказала Дина, – моя основная радость, супруг и опора, третье плечо, Олег Рогов собственной персоной. Спит себе и в ус не дует, а жена ломайся целый день, топчи ноги.

Мужик внезапно издал тихий стон, я встала, подошла к ложу и нагнулась. Парень не спал, ему было дико плохо. Бледную кожу, липкую на ощупь, покрывали капли пота, тело время от времени сотрясала крупная дрожь, между полуприкрытыми веками виднелась белая полоска, изредка из груди несчастного вылетал звук, похожий на вой.

Испугавшись, что он сейчас умрет, я схватилась за трубку.

– Эй, – насторожилась Дина, – куда вы звоните-то?

– Врачу.

– К пьяному не поедут.

– Это специалист по алкоголикам.

– У меня нет денег на похмельщика.

– Я их у вас не прошу, сама заплачу.

– Лучше мне баксы отдайте, – оживилась она, – че­го Олега из пьянки выводить, пустая затея, завтра опять нажрется!

Я очень не люблю пьяниц, но сейчас в моей душе впервые шевельнулась жалость к алкоголику. Бедный мужик, за что ему встретилась на жизненном пути такая грымза? Как бы ни выпендривались женские журналы, пытаясь вложить сво­им читательницам в голову простую мысль: муж – опора семьи, им ни за что не убедить меня в этом. Хорошо, конечно, если супруг способен обеспечить жену и детей, но если нет… Бери-ка, дорогуша, в руки вожжи и сама управляй семейным возом.

– Намочите полотенце и вытрите ему лицо, – велела я, – доктор прибу­дет минут че­рез десять.

– Еще че­го, – фыркнула Дина, – и не подумаю, сама его обтирай, коли жалостливая такая!

Поняв, что спорить с мерзкой бабой бесполезно, я пошла искать ванную комнату. Она была в самом кон­це коридора и представляла собой дивное сочетание роскоши и нищеты. Джакузи с дорогими крана­ми, зеркало в шикарной раме, умывальник на специальной подставке и пол из мраморных плит. Но повсюду виднелись капли подсохшей зубной пасты, обмылки, тряпки, а косметики не наблюдалось вообще. На красивой, но отвратительно грязной полочке, одиноко стоял крем «Черный жемчуг», тут не было да­же шампуня. Отыскав наименее грязную тряпку, смахивающую на полотенце, я вернулась в спальню и вытерла несчастному лицо. Внезапно мужчина открыл глаза, посмотрел на меня затуманенным взглядом и прошептал:

– Плохо, кончаюсь.

– Сейчас врач приедет.

Парень продолжал смотреть на меня большими карими глазами, и я вдруг почувствовала острый укол. Олег как две капли воды походил на умершего Красавчика. Те же картинные, темно-каштановые кудри, только грязные и спутанные, твердый подбородок, словно нарисованный рукой опытного художника рот, тонкий, прямой нос, брови, разлетающиеся к вискам, огромные, бездонные глаза и высокий лоб мыслителя. Если парня побрить, помыть, переодеть, то перед глазами предстанет Алексей Морозов, умерший в 1990 году в спецбольнице от туберкулеза.

Пока приехавший врач возился около Олега, я схватила Дину за плечо:

– Морозов Алексей кем вам приходится?

– Кто? – удивилась лентяйка. – Я не знаю такого.

– У вашего мужа братья есть?

– Нет.

– А родственники?

– Мать имеется, отец помер.

– Мо­жет, дядька был или из двоюродных кто?

Дина покачала головой:

– Нет. Свекровь хитрая, и мать ее тоже такая была, не то что я, святая простота. Милая мамочка только одного родила, а потом всю жизнь жаловалась, как трудно ребенка воспитывать. Попробовала бы она, как я, троих на ноги ставить…

– Нужна госпитализация, – сообщил доктор, – здесь не выведу.

– Увозите, – согласилась я.

– Если к Егорову в отделение, – объяснял врач, – то к вечеру бегать станет, но стоит это пятьсот баксов.

Я раскрыла кошелек и вынула зеленые бумажки. Увидав кучу денег, Дина побагровела.

– Другой бы муж отказался от клиники, – завела она, – и отдал баксы жене с детьми, а этот все на себя потратить норовит.

Я не выдержала и, глядя, как санитары уносят стонущего Олега, сказала:

– Был же период, ко­гда ваш муж зарабатывал хорошо, купил эту квартиру, мебель…

Дина вздохнула:

– Ну, это длилось недолго. Олег дурак. Деньги вечно всем в долг давал. Семену на квартиру, например. Тот хоромы купить наду­мал, вот и прибежал: дай, дай, че­рез год верну.

Олег дал ему необходимую сумму. Де­ло происходило весной 98-го. В августе случился катастрофический обвал рубля. Никаких денег Олег назад не получил.

– Думаете, такой случай один? – ныла Дина. – Так нет же! Андрею на машину дал, Анька на открытие магазина выклянчила… Прорву долларов раздал. И никто, ни один человек, не вернул. А почему?

Я пожала плечами:

– Не знаю.

– А потому, – плевалась желчью Дина, – что расписок не взял. Я ему толковала: дружба дружбой, а денежки врозь. Так нет, он злился и орал: «Это мои друзья, как я их к нотариусу поведу?»

Вот и обули его приятели, меня теперь да­же на порог не пускают. Отдали бы деньги, я жила бы сейчас припеваючи. Только все знают, что Олег допился до ручки. Он – идиот! Все­гда всем помочь хотел…

– И Алексею с Надей?

– Естественно, – фыркнула женщина, – Лешке особенно, тот у него в школьных друзьях еще ходил. Но Алексей, слава богу, хоть деньги не цыганил, гордого изображал. Олег хотел ему дать сумму, но тот отказался. Мол, мне подачки не нужны, во! С голоду подыхал, а фасон давил. Но моего остановить было нельзя. Он Лешку к себе на фирму оформил, весной 98-го, в мае, а мо­жет, в июне. Зарплату тому положил ты­сячу баксов. Ну не идиот ли? И во всем так! Ну прикиньте, какой у нас случай вышел!

Дина с шумом высморкалась в то, что я приняла за полотенце, и швырнула тряпку в помойное ведро.

– Воняет, жуть, рыбой несет, – пробормотала она.

Ну, если вместо того, что­бы стирать белье, Дина его выбрасывает, то­гда нече­го удивляться, что в доме нет денег.

– Он Лешку сво­им секретарем оформил, как-то понадобилось им в область по делам…

Парни уехали утром, около восьми. Диночка только обрадовалась, что мужа не бу­дет дома допоздна. Можно обед не готовить, а остаться в кровати, обложившись конфетами.

Часов до восьми Дина провалялась в подушках, бездумно щелкая пультом, потом задремала. Проснулась она около трех и сра­зу поняла, что мужа нет. Как ни ленива была Диночка, а с кровати спрыгнула и кинулась к телефону, но мобильный Олега приветливо отвечал: «Абонент временно недоступен, попробуйте позвонить позже».

Остаток ночи женщина провела кошмарно. Ей мерещились всякие ужасы: вот она, с вытянутой рукой и оравой детей стоит у Казанского вокзала, выпрашивая у равнодушно бегущих мимо прохожих подаяние. Воображение услужливо рисовало картины од­на другой страшнее. Вот ее выселяют из квартиры, вот она бредет босиком по снегу, вот одевается в рванину и роется в мусорном бачке. Диночке не было жаль мужа как человека, она горевала об утраченном финансовом благополучии. В полдень, ко­гда она уже совсем было собралась обращаться в милицию, появился Олег, живой и невредимый.

– Ты где был? – набросилась жена на мужа с кулаками.

– Понимаешь, – замялся супруг, – де­ло такое вышло…

Все оказалось очень просто. У парней сломалась машина. Олег хорошо управлял автомобилем, более того, сам процесс доставлял ему истинную радость. Поэтому никакого шофера Рогов не держал.

Закончили они все необходимые дела с Алексеем часам к восьми вечера, припозднились чуток, рассчитывали в это время уже въезжать в Москву. Что­бы срезать путь, решили проехать назад другой дорогой. Пропетляли по проселкам, вырулили к деревне Калиново, и… мотор заглох. Парни залезли под капот и присвистнули. Де­ло обстояло плохо. Сломался коммутатор, нужен был новый. А где его взять вечером, да еще в деревне? К тому же мобильный Олега разрядился, а у Леши телефона не имелось, у небогатого Колпакова денег на сотовый не было. Юноши попытались толкнуться в дома, но крестьяне оказались настроены агрессивно. В избы не впускали, рявкая из-за дверей:

– Нече­го по ночам шляться, девять уже, спят все дав­но.

На робкие просьбы дать позвонить, следовал ответ:

– Очумели? Откуда у нас телефон! Газ только в прошлом году провели.

Отчаявшись, Олег толкнулся в домик, стоящий пос­ледним в ряду покосившихся избенок, и неожиданно услышал вежливый ответ:

– К себе пустить не могу, места нет, дети на полу спят, вы лучше ступайте в кирпичный дом, к Наталье Сергеевне Филимоновой. У нее телефон имеется.

Олег с Алексеем позвонили в домофон, и были приняты хозяйкой весьма радушно. Дама, дав­но справившая сорокалетие, жила од­на в огромном доме, а во дворе у нее имелся гараж, в нем хороший, исправный автомобиль. Леша сел за руль, сгонял в Москву, привез коммутатор и поставил его под капот. К часу ночи машина Рогова могла ехать дальше.

– И почему же ты явился только сейчас? – протянула Дина.

– Да Наталье Сергеевне стало плохо с сердцем, – пояснил муж, – побелела вся, чуть в обморок не грохнулась, ну мы и решили остаться. Живет-то тетка од­на, приключись что, и «Скорую» некому вызвать!

Дина посинела от злости, но все же поинтересовалась:

– Мне отче­го не позвонил, раз там телефон был?

– Ду­мал, ты спишь, – спокойно ответил супруг, – будить не хотел.

Диночка затопала ногами и разбила дорогущую напольную вазу.

– Вот ты весь в этом! О чужой тетке беспокоился, а не обо мне. Хорош гусь. Мечусь по квартире в ужасе, а он постороннюю бабу пожалел! Не померла бы! Подумаешь, сердце схватило. Да у меня оно постоянно ноет!

– Она нас так приветливо приняла, – попытался объяснить свое поведение супруг, – накормила, напоила, машину взять разрешила и ни копейки не потребовала. Как же можно было ее бросить?

– Просто, – визжала Дина, – о жене подумать и уехать. Домой поторопиться!

– Заткнись, – велел супруг и ушел в спальню.

Но не в привычках Диночки было оставлять мужа в покое. Че­рез пару минут она ворвалась в опочивальню с твердым желанием доскандалить до конца и увидела Олега спящим прямо поверх покрывала, в джинсах и свитере. Дина уже собиралась столкнуть мужа на пол, но тут зазвонил телефон, и пришлось взять трубку.

– Дина, – сказал Леша, – позови Олега.

– Дрыхнет твой хозяин, – рявкнула обозленная баба, – без задних ног.

– Не буди его, – испугался Алексей, – он очень устал.

– Чем же вы ночью занимались?

– Так машину чинили, еле исправили.

Диночка хитро поинтересовалась:

– А хозяйка вам не помогала?

– Ну что ты, – рассмеялся Леша, – такая дама! Ужином, правда, накормила, потом я спать пошел.

– Вы ей врача вызывали?

– Зачем? – удивился собеседник.

– Понятно, – процедила Дина, – ясненько.

Сообразив, что сделал какой-то ложный шаг, Леша затарахтел:

– Ну, наверное, пока я дрых…

Но Диночка, швырнув трубку на пол, уже неслась в спальню. Столкнув Олега с широкой кровати, она завопила:

– Негодяй, сволочь, врун! Лень было ночью ехать!

– С ума сошла!

– Мерзавец!!!

– Кретинка!

– Идиот!

– Истеричка, заткнись немедленно!

– Фиг тебе! – выкрикнула Дина и ткнула мужу в лицо комбинацию из трех пальцев. – Заткни меня попробуй!

Завязалась драка. Раздав жене пару затрещин и получив в ответ несколько царапин, Олег схватил сумку и уехал к матери. Супруги и раньше ругались, но так поцапались впервые. Диночка да­же испугалась, не перегнула ли она палку, не захочет ли Олег разводиться… Но потом муж вернулся, и какое-то время они жили по-прежнему. Ну а в августе приключился дефолт, и счастье лопнуло, будто мыльный пузырь.

ГЛАВА 15

К магазину я подлетела около четырех часов и сра­зу увидела толпу, клубящуюся у входа.

– Тетенька, – кинулся ко мне паренек лет двенадцати, – возьмите.

– Что это?

– Магазин лотерею проводит, – сообщил парнишечка и опрометью бросился за мужчиной в кожаном пальто. – Дяденька, дяденька, погодите!

Я уставилась на листочек. «Внимание, внимание, каждому купившему сегодня книгу в магазине «Офеня» и правильно ответившему на вопрос, вручается приз». Внизу был вопрос «Кто написал поэму «Евгений Онегин»?»

Я вошла в торговый зал, отметила, что покупателей в два раза больше, чем обычно, и поймала за плечо раскрасневшуюся Свету.

– Кто приду­мал дурацкую викторину?

– Шура, – ответила она и повернулась к тетке в зеленой куртке. – Да, любой получит приз, и вы в том числе, идите к кассе.

– Какой приз? – недоумевала я.

– Открытку, – пояснила Света, – к 23 февраля и 8 Марта. Конечно, до праздников еще далеко, но ведь кушать они не просят, пусть лежат.

– Но…

– Ниче­го не знаю, – попятилась Света, – все Шура и Алла Сергеевна приду­мали, их и ругайте, только…

– Что?

– Мы все залежи распродали, вон девки с ног сбились, народ у нас жадноватый, почуял халяву и ринулся.

Я пошла искать Аллочку, но заместительница словно сквозь землю провалилась. Пришлось обращаться к Шуре:

– Твоя идея?

– Здорово, да? – подпрыгнула на месте девушка. – Во, гляньте, почти все открыточки ускакали. И вам польза, и мне ловко, двух зайцев из одного ствола пристрелили.

– Тебе-то какой профит? – удивилась я. – Раздаешь товар в дар…

– Ой, не могу, – захихикала Шура, – вы прямо как эти, покупатели долбанутые. Мы за книжечку просим сейчас дороже ровно на стоимость открытки и тут же ее и вручаем. Нет бы людям сообразить, что бесплатно ниче­го не бывает. Покупают они набор книга плюс открытка и верят, что пос­ледняя дуриком им досталась. Ну не цирк ли?

– Вопрос почему такой легкий?

Шура покатилась со смеху:

– А какой еще? Специально приду­мали, что­бы любой ответил, посложней не надо.

– Ну ты даешь! – только и вымолвила я. – Настоящий бизнесмен.

– Это что! – отмахнулась Шура. – Такую еще шутку приду­мала, потом расскажу.

Я посмотрела в ее возбужденное, совершенно счастливое лицо. Что ж, од­на цель достигнута. Девушка явно довольна и полна творческих планов. Женя Бетон должен быть мне благодарен.

Кусая губы, я встала возле одной из касс. Народ змеился очередью. Ай да Шура! Впрочем, не знаю, имели ли мы право повышать цену на книги. Но если Аллочка в курсе дела…

– Кому на вопрос отвечать? – бойко спросила девчонка лет одиннадцати.

– Мне, – сказала Лиля, раскладывавшая книги в пакеты. – Слушаю тебя, кто написал «Евгения Онегина»?

– Гоголь, – гордо ответила школьница.

Лиля замерла, потом покачала головой:

– Нет.

– Ага, – завопила другая девчонка, в красной шапочке, – дура ты, Ленка, говорила же тебе сто раз. Лермонтов! Лермонтов! А ты – Гоголь! Если хочешь знать, он вообще стихов не писал, только комедию «Горе от ума» состряпал, ну там, где эта, как ее, ну, в общем, влюбилась в парня и с ним в одной комнате ночку провела. А отец ее взбеленился и повыгонял всех из дома!

Столь вольная трактовка пьесы Грибоедова удивила меня до глубины души, Лиля тоже усмехнулась:

– Ошибочка вышла. Не Лермонтов и не Гоголь. Ступайте в отдел русской поэзии, найдите «Евгения Онегина» и прочтите, кто автор.

– Вы нам приз не дадите, – испугались «литературоведки».

– Дам, только назовите правильную фамилию.

– Даша, – тронула меня за рукав Аллочка.

– Да?

– Пошли, приготовим стол.

– Зачем?

– Так сегодня суббота.

– Ну и что?

– У нас по выходным дням писатели выступают.

– Почему?

Аллочка тяжело вздохнула.

– По разным причинам, в основном для того, что­бы побольше книг продать. Народ видит писателей живьем и бежит за автографами.

– Автору-то что с это­го?

– Ниче­го, кроме славы, – усмехнулась Алла, – знаешь, как некоторые хвост распускают, вот сегодня насмотришься. Инга Попова явится к нам впервые.

– Не слышала про такую.

– Вон, глянь, в «Здоровье» десять книг стоит.

Я посмотрела:

– Но там никого, кроме Эльсинор Дебуа, нет.

– Это она.

– Кто?

– Инга Попова, – терпеливо растолковывала мне Алла, – это ее псевдоним Эльсинор Дебуа, поняла?

– Вроде.

– Ну и отлично, в пять часов с ней и познакомишься. Мой тебе совет, не вздумай перед этой целительницей выплясывать. Ты ей нужна больше, чем она тебе.

– Да?

– Конечно. Не возьмешь ее книги на реализацию, и сгниет милая Эльсинор на складе. Веди себя с достоинством.

Без двадцати пять возле столика, на котором стоял плакат «Магазин «Офеня» проводит презентацию книги Эльсинор Дебуа «Путь к себе», уже толкались почитатели. Где-то в начале шестого появилась и сама писательница, закутанная в шикарную шубу из норки.

– Мне надо раздеться, – сообщила она Аллочке, забыв поздороваться.

– Наверх, пожалуйста, в кабинет директора, – улыбнулась Алла.

– Не пойду, – отрезала Попова, – высоко, потеряю инь по дороге.

– Что? – спросила я. – Что потеряете?

Инга презрительно скривила губы.

– Естественно, вы же работаете в книжном магазине, значит, литературу не читаете. Инь – энергия, она теряется, ко­гда женщина поднимается по лестнице. Ступеньки – это углы, а угол агрессивно настроен по отношению к половой чакре, понятно?

– Как же быть? – растерянно спросила Алла, беря пахнущую чем-то сладким шубку.

Инга прищурила густо накрашенные глаза.

– Вот у вас небось воспаление придатков или миома.

Алла стала пунцовой.

Писательница хмыкнула:

– У всех так. Мой совет, нико­гда не пользуйтесь ступеньками.

– Но как войти в дом? – спросила я.

– Лифтом пользуйтесь.

– В подъезд же тоже ведут ступени…

– Разбегитесь и перепрыгивайте.

– Я живу в пятиэтажке, – тихо пробормотала Аллочка.

– То­гда следует подкорректировать чакру питанием.

– Как?

– Вот подпишу фанатам книги и объясню, – пообещала Инга.

Пос­ле такого вступления я ожидала от нее любых чудачеств, но дама повела себя в дальнейшем совсем нормально. Полтора часа она честно отстояла за прилавком, раздавая автографы и мило улыбаясь. Правда, иногда Инга вдруг насупливала брови, клала правую ладонь себе на живот и быстро-быстро что-то бормотала, словно молилась, но на это никто не обращал внимания.

Чай сервировали в комнате отдыха. Что­бы попасть в нее, нужно миновать три ступеньки. Писательница шумно вздохнула и прыгнула. Пол загудел, популярная целительница была полноватой, тянула килограммов на восемьдесят. Следом за ней совершила прыжок и Аллочка.

– Ой, – взвизгнула заместительница, – ногу подвернула.

– Ниче­го, привыкнете, – отмахнулась Инга.

Мы сели за стол.

– Слушайте, – возвестила писательница и захлопнула рот.

Мы тоже хранили почтительное молчание.

Минут че­рез пять я не выдержала:

– Говорите.

– Зачем? – вскинула брови Инга. – О чем нам здесь толковать?

Да уж, похоже, милейшая дама сбежала из дурдома, хотя, мо­жет, все творческие личности с левой резьбой?

– Вы обещали рассказать про еду, – робко напомнила Алла.

– Сказала же, слушайте!

– Но вы молчите, – обозлилась я.

– Не меня надо слушать.

– А кого?

– Свое тело.

Мы с Аллочкой переглянулись.

– Поясняю, – снизошла Инга. – Сели за стол и мысленно вознеслись к центру мировой энергетики, к эгрегору. Попросите у него: «Дай виденье пищи», – и смотрите, ну, например, на эти бутерброды с копченой колбасой. Организм сам подскажет, как поступить. Давайте попробуем.

Я уставилась на куски хлеба, накрытые колбасой с белыми островками жира. Не люблю копченое, у меня пос­ле него изжога.

– Ага, – возвестила Инга, – вот директриса уже поняла, что колбаса не ее еда.

Я поводила взглядом по столу. Бутерброды с сыром тоже не привлекают, возьму конфетку.

– Положите назад, – отрывисто велела писательница.

– Почему?

– Шоколад яд, он сделан по рецепту сатаны…

– Но мой организм велел съесть трюфель.

– Ошибся. Трюфели хуже укуса змеи.

– Мне ниче­го другого не хочется!

– Дьявол вас искушает, – подытожила Инга, – силен нечистый, но вы сопротивляйтесь. Хотя есть способ получше, что­бы определить, подходит вам еда или следует выбросить ее сра­зу.

– Какой? – жадно поинтересовалась Аллочка.

– Снимите с пальца обручальное кольцо.

– Я не замужем, – опять покраснела Алла.

– Лад­но, любое сойдет, лучше без камня, вот это давайте. Теперь нитки несите.

Аллочка сбегала наверх и приволокла катушку. Инга привязала кольцо и поднесла к бутербродам.

– О, великий эгрегор, скажи, моя ли это пища?

Маятник начал ходить по кругу.

– Вот, – удовлетворенно сказала Инга, – да­же приближаться не стоит.

– Можно попробовать? – робко спросила Алла.

Че­рез секунду она завизжала:

– Мамочка, двигается само.

– Естественно, – ответила Инга, – ясное де­ло. Вот так и проверяйте еду. Че­рез пару месяцев забу­дете про миомы, воспаление придатков и прочие хвори. Кстати, существует целая система очистки организма, вывода из него шлаков.

Я вздохнула. Один раз моя подруга Оксана, хирург по профессии, гневно заявила:

– Все эти разговоры про человеческое тело, забитое шлаками, типичный вздор. Наш организм не доменная печь.

Поэтому я настороженно отношусь к песням на тему: «Пора очищаться». Но Аллочка сидела, широко развесив уши.

– А где можно узнать про эту систему? – поинтересовалась она.

– Купите мою книгу «За чертой желаний» и внимательно изучите, – посоветовала Инга. – У вас она есть.

Алла кивнула.

– То­гда принесите, подпишу вам. Моя подпись напрямую связана с космосом, мо­жете прикладывать страницу с ней к больному месту, и все как рукой снимет.

Аллочка ринулась в торговый зал. Мы остались одни.

– Простите, не знаете, откуда берутся привидения? – спросила я у Инги.

– Это одно из полей человека, не распавшееся пос­ле его смерти.

– Почему?

– Ну, значит, на земле остались незавершенные дела. Например, погибла мать, а ребенок жив. Или душа не выполнила программу. Знаете, почему все религии мира осуждают самоубийство?

– Ну, считают грехом…

– Почему?

– Не знаю.

Инга положила руку на живот, пошептала что-то и ответила:

– Душа является в мир, что­бы выполнить определенную программу. Если человек самовольно прервал бытие, он обречен вечно вращаться в нижних слоях, без надежды подняться вверх, что­бы соединиться с эгрегором. Так же неприкаянно слоняются убиенные и не похороненные по-христиански.

– Как избавиться от привидения?

– Ну, – пробормотала Инга, – это непростая задача. Сначала надо выяснить, че­го оно хочет.

– Как это сделать?

– Спросить. Просто поинтересоваться: «Че­го тебе надо? Христианского погребения? Мести?»

– И оно ответит?

– В большинстве случаев да. А потом просто выполните его волю и освободитесь от призрака!

Я с сомнением вздохнула, но тут примчалась возбужденная Аллочка, Инга расписалась на книжке. Затем косяком потянулись продавщицы, всем хотелось иметь росчерк пера целительницы. Я посидела еще немного и потом тихонько ушла. Надеюсь, ско­ро вакханалия завершится и я спокойно лягу спать, завтра хочу отправиться вновь в Калиново. Надо опять потолковать с женой алкоголика Зиной.

ГЛАВА 16

По воскресеньям магазин работал до шести. Около одиннадцати я спустилась в торговый зал и увидела страшно оживленную Шуру, спорившую со Светой.

– Справа, – говорила продавщица.

– Слева, – настаивала Шура.

– Справа.

– Слева.

– В чем де­ло? – осведомилась я. – Из-за че­го спор?

– Вот, мозгуем, куда аппарат поставить, – ответила Шура.

– Какой?

– Жутко прикольный, – взвизгнула Света, – смотрите!

И она ткнула мне под нос открытку. Я уставилась на нее и прочла: «Поздравляю с днем рождения, желаю любви и счастья. Твоя…» Вместо подписи красовалась фотография Хучика.

– Это что? – изумилась я.

– Супер, – радовались девчонки, – стебный прикол. Аппарат специальный, вот смотрите.

Схватив за руки, девушки подтащили меня к железному ящику, моргавшему разноцветными лампочками.

– Вот сюда вставляете открытку, к этому окошечку прижимаетесь лицом, и готово – имеете отличный подарок, за копейки!

– При чем тут Хучик?

– Мы на нем попробовали, давайте теперь с вами сделаем.

– Не хочу.

– Ну, Дарья Ивановна, миленькая, – заныли девицы, – пожалуйста, вот открыточка!

Пришлось подчиниться.

– На табуреточку встаньте, – прошептала Света, – тут для коротышек все предусмотрено.

Решив не обижаться, я взгромоздилась на возвышение, положила подбородок на холодную подставку и спросила:

– Хучик-то как дотянулся?

– Мы его на руках держали, – ответила Шура.

Действительно, на все вопросы и впрямь имеются простые ответы. Внутри аппарата что-то зажужжало, потом сверкнула молния, послышалось шуршание.

– Берите скорей, – подтолкнула меня Шура, – вон открыточка выехала.

Я взяла плотный листочек бумаги «Дорогую мамочку поздравляю с днем 8 Марта». Под надписью, выполненной золотыми буквами, виднелось мое изображение. Короткие волосы торчат дыбом, глаза выпучены, рот перекошен на сторону.

– Надо повесить тут листок со словами «улыбайтесь шире», – вздохнула Света. – Ну прикольно? Каждый, кто купит открытку, сумеет бесплатно такую фотку сделать.

– Бесплатно? – удивилась я.

Шура хитро прищурилась:

– Ага, только придется вот из этих карточек выбирать.

Я увидела полочку, заполненную открыточками, стоившими в среднем на десять-пятнадцать рублей дороже, чем они же в ларьке.

– Отче­го такая цена?

Света хихикнула:

– Качество лучше, в аппарат только та­кие класть можно.

И они с Шурой расхохотались.

Я вздохнула, теперь ни за что не стану покупать в магазине наборы типа: два куска мыла плюс губка бесплатно. А то всякий раз, ко­гда глаза видят надпись «Подарок», руки сами хватают кулек.

ГЛАВА 17

В Калиново я приехала около двух. Достала из багажника огромный торт, украшенный устрашающими кремовыми розами, и постучалась в дверь к Зине.

– Не заперто, – раздалось из избы.

Я вошла и чуть не задохнулась. В крохотной терраске, служащей одновременно кухней, стоял смрад. Воняло чем-то невероятным, нико­гда до сих пор мой нос не имел дела с подобным «ароматом». Зина, помешивающая в кастрюльке малоаппетитное варево, удивленно спросила:

– Вы? Здрасьте. Случилось че­го?

– Нет, – пожала я плечами, – просто дом решила покупать, понравился он мне, вот и пришла потолковать.

Зина схватила с крючка полотенце, обмахнула табуретку и пропела:

– Садитесь, ща только похлебку для свиней во двор постудить вытащу.

Ловким движением она схватила омерзительно вонючую бадью за ручки, задом открыла дверь и прямо в тапках на босу ногу, в ситцевом халатике, потная, выскочила на январскую улицу. В приоткрытую створку ворвалась струя свежего воздуха.

– Ну, – сказала Зина, вернувшись, – о чем толковать будем? Уж извините, тут разговаривать придется, в зале ирод пьяный храпит, воняет там! Стошнит с непривычки.

На мой взгляд, в терраске тоже не благоухало благородным парфюмом, но Зиночка, очевидно, принюхалась.

– Это к чаю, – сообщила я, водружая на стол варварское кремово-бисквитно-цукатное великолепие.

– Красота-то какая, – вздохнула Зина, поднимая крышку, – прямо резать жалко.

Но мы все же отхватили от бисквита по куску. Смело пробуя отвратительный светло-желтый напиток, выданный хозяйкой за чай, я завела беседу.

– Все-таки не каждый день дом покупаешь.

– Ясное де­ло.

– Хочется побольше узнать о соседях…

– Ну, – начала перечислять Зина, – слева Рыбины, пьяницы горькие, но тихие, не бузят нико­гда, нажрутся и дрыхнут, словно поленья. Следующая изба Ленки Мелентьевой, од­на живет…

Минут десять я слушала совершенно ненужные мне сведения о крестьянах, потом осторожно повернула разговор в другое русло:

– Наталья Филимонова без семьи была?

– Одинокая совсем, – вздохнула Зина, – да­же странно, гости к ней не ходили, затворницей жила. В Москву иногда ездила, в парикмахерскую.

Я насторожилась:

– А в какую, не помните?

Зина рассмеялась:

– Отлично знаю. «Синий цветок» называется. Наталья Сергеевна один раз меня с собой взяла.

В тот день Зина явилась как обычно убирать и попросила хозяйку:

– Можно, уйду сегодня пораньше? Пос­ле обеда, завтра отработаю.

– Что у тебя случилось? – поинтересовалась Наталья.

– День рождения у меня сегодня, хотела в Москву съездить, «химию» сделать, – пояснила домработница.

Наталья Сергеевна улыбнулась:

– Поздравляю, я не знала про праздник и подарок не приготовила. Хотя… Вот что, поехали, я тебя в свой салон свезу, мне тоже пора голову в порядок привести.

Ко­гда Зина оказалась в парикмахерской, она обомлела. Вокруг царила немыслимая красота: мрамор, золото, зеркала. Женщина застеснялась своего хоть и парадного, но изрядно поношенного платья, стоптанных туфель и заскорузлых рук. Но мастера приняли ее как самую лучшую клиентку, и Зина ахнула, глянув потом на результат. Целых полгода пос­ле это­го похода волосы у нее, да­же отрастая, сами по себе укладывались в красивую прическу. Так что подарок ко дню рождения она получила замечательный.

– Неужели к ней совсем не приезжали гости?

– Не помню, – покачала головой Зина, – только один раз и были. Де­ло прошлое, можно и рассказать, в прошлый раз я не решилась.

– Родственники, да?

Зина улыбнулась:

– Нет, Наталья Сергеевна очень добрая была, жалостливая. На­ши всей деревней к ней бегали, деньги выпрашивали, все­гда давала. Уж я ей объясняла: не следует это­го делать, на водку ведь потратят, а она только отмахивалась:

– Много не даю, так, ерунду.

Зину подобная позиция хозяйки злила. Домработница хорошо знала, что местные жители в глаза кланяются Филимоновой, улыбаются и льстиво говорят: «Благодетельница вы наша».

За глаза же крестьяне посмеивались над богачкой, называли ее дурой, идиоткой, не умеющей считать деньги.

Как-то раз Зина пришла на работу и с удивлением увидела во дворе чужую машину. Еще больше она поразилась, обнаружив в доме двух посторонних парней, преспокойно пьющих в столовой кофе. Наталья Сергеевна собственноручно сделала им яичницу. Около одиннадцати утра юноши засобирались прочь. Филимонова прощалась с ними, как с родными. Впрочем, это неверно. Обняла и поцеловала она одного, темноволосого, прижала к себе и сказала:

– Ну, прощай, большей радости в моей жизни не было, чем встреча с тобой. Но в другой раз не приезжай, обман все, мираж, привидение.

Парни уехали. Удивленная сверх всякой меры, Зина поинтересовалась:

– Родственники ваши?

Наталья Сергеевна, в задумчивости стоявшая у окна, пробормотала:

– Призрак приходил, с того света.

– Кто? – изумилась Зина, роняя тряпку.

Филимонова вздрогнула и, словно вернувшись откуда-то, сказала:

– Извини, Зина, заду­малась я, вот чушь и сказала. Мальчиков этих я совсем не знаю. Постучались вчера вечером, попросились переночевать. Машина у них сломалась.

– И вы впустили? – подскочила Зиночка. – Двух мужиков с улицы? Ну, Наталья Сергеевна, разве так можно?

– Что тут такого, – пожала плечами хозяйка, – милые, интеллигентные люди, не на улице же их оставлять.

– Вдруг бы бандитами оказались, – не успокаивалась домработница, – убить могли, изнасиловать.

– Кому я нужна, – хмыкнула Наталья, – и ведь все в порядке.

– Очень вас прошу, больше так не делайте, – сказала Зиночка, – народ дикий совсем стал, не прежние времена. За рваные носки удавить могут, а у вас всего в доме полно: посуда, безделушки, серебро столовое. Мо­жет, и без черных мыслей войдут, да соблазнятся потом, чик-чирик ножичком по горлышку – и приветик.

– Нет, – протянула хозяйка, вновь устремив затуманенный взгляд в окно, – мне Алексей не мог худа сделать, специально пришел, прислал его…

Зина покосилась на Наталью Сергеевну. Как бы у хозяйки от одиночества и бесконечного чтения книг крышу не снесло.

Филимонова оторвалась от окна, вздохнула и сообщила:

– Ты тут прибирайся, а я в парикмахерскую съезжу.

– Вроде все хорошо, – сказала Зина, – вон укладочка какая красивая.

Наталья Сергеевна опять глянула в окно. Зина не утерпела и подошла к подоконнику. Ее страшно заинтриговало необычное поведение работодательницы: ну че­го она все время там высматривает? Но за окном не было ниче­го необычного. Сквозь широко открытые ворота виднелась дорога, упиравшаяся в лес. Было лето, и солнце шпарило вовсю, обогревая мелких птичек, купающихся в пыли. В голубом небе лениво двигались белые подушки облаков, и стояла та особая июньская тишина, которая обещает жаркий, да­же душный день.

– Куда исчезает человек пос­ле смерти? – неожиданно резко спросила Наталья Сергеевна.

– Так ясное де­ло, в гроб кладут, – ответила не ожидавшая такого вопроса Зина.

– А потом?

– Душа либо в рай отлетает, либо в ад, – сообщила Зина и перекрестилась.

– Все мо­жет случиться, гроза разразится, ударит гром, мы снова будем вдвоем, ты только верь, найду на том свете дверь и с неба к тебе спущусь, ты лишь раствори окно, и станет входом оно… – пробормотала Филимонова.

– Это вы что такое говорите? – оторопела Зина.

– Не обращай внимания, – вынырнула откуда-то хозяйка, – стихи припомнила, муж мой перед смертью написал…

Зиночка вновь удивилась. До сих пор Наталья Сергеевна нико­гда не упоминала о своем супруге.

– Лад­но, – отошла от распахнутого окна хозяйка, – поеду в салон, к Майе. Скажи, Зина, ко­гда у тебя на душе плохо, ты тоже любишь голову мыть?

Домработница хмыкнула:

– Нет, я просто плачу где-нибудь в уголке. Голову мыть целое де­ло: воды натаскай, печку растопи…

Наталья Сергеевна ниче­го не сказала и уехала. Зина начала убирать дом и в спальне, на подушке, обнаружила короткие черные волосы, явно не принадлежавшие блондинке Филимоновой. Зиночка села в кресло. Вот оно что! Хозяйка пустила гостей не только в дом, но и к себе под одеяло. Более дурацкого поступка нельзя было и придумать. Парень мог оказаться больным и наградить любовницу чем угодно. И как только Наталья Сергеевна не побоялась?! Тут взгляд Зины упал на фото, все­гда стоявшее на тумбочке у изголовья, и домработница вскрикнула. Натальин муж как две капли воды походил на черноволосого парня, которого Филимонова целовала перед отъездом. Не зря Зине показалось, что она где-то видела парня раньше.

Зина схватила рамку и перевернула. Она знала, что с той стороны стоит дата смерти. Глаза моментально углядели цифры: 1990 год. Мужчина на фото выглядел старше того, кто только что уехал прочь.

Чувствуя, что она ниче­го не понимает, Зина поставила карточку на место. Мо­жет, тот, ночевавший сегодня, сын умершего? Сообразив, что в голову лезут глупости, домработница сосредоточилась на уборке. Хозяйку она, естественно, ни о чем не расспрашивала. Их отношения были дружескими, но без фамильярности.

Осенью Наталья Сергеевна скончалась. Зина погоревала, заказала в церкви молебен. Хоронить Филимонову тоже пришлось ей. У Натальи Сергеевны было место на кладбище, где лежал муж. В его могилу и следовало закопать урну. Деньги на похороны хозяйка оставила в письменном столе. Она знала, что конец близок, и подготовилась к встрече со смертью. Дала Зине большую сумму в руки и еще часть оставила на бумаге, по завещанию.

– Только похорони по-христиански, в могилу к Алексею, – просила она.

Зина – женщина ответственная, порядочная, верующая. Поэтому сделала все, как велела хозяйка. Да­же купила ящик водки, напекла блинов, накрошила «оливье» и позвала соседей помянуть хозяйку. Больше никого на поминках не было. Затем Зина позвонила по оставленному телефону и сказала:

– Наталья Сергеевна велела известить о своей кончине нотариуса Бодрова.

На следующий день прибыл мужик лет пятидесяти, а с ним наследник Алексей Колпаков. Увидав парня, Зина вздрогнула. Это был один из тех, что ночевал в доме Филимоновой, но не тот черноволосый, странно похожий на покойного мужа Натальи Сергеевны, а другой, блондин, с носом картошкой.

Зина, честно говоря, ду­мала, что родственник хозяйки тот, чернявый, а оказалось, этот. Ей подобный факт показался странным, но она, естественно, ниче­го не сказала. Бумаги все были оформлены, как надо, и че­рез полгода Алексей стал полноправным хозяином. Зину он поставил приглядывать за домом, сказав:

– Перестроим жилье и въедем с сестрой.

Зиночка не спорила, да и какое право она имела высказывать в данной ситуации свое мнение? Тем более что Леша положил ей хорошую зарплату. Зина съездила на кладбище, постояла возле шикарного памятника, где была выбита эпитафия «Смерти нет, есть только моя любовь», и посчитала все долги оплаченными. Потом умер и Алексей, а Надя решила продавать дом.

– Адрес парикмахерской не помните? – поинтересовалась я.

Зина развела руками:

– Только название «Синий цветок». Там еще весь зал был голубым отделан, мастера в таких симпатичных халатиках стояли, цветом прямо как небо. У каждой на груди табличка с именем и изображение растения: незабудка, ирис, василек, фиалка… Очень красиво.

– Как звали мастера Натальи Сергеевны?

– Майя, – ответила Зина, – хозяйка все­гда говорила: «Поеду к Майечке, у нее волшебные руки, да­же мигрень проходит пос­ле того, как она мне голову вымоет».

Зина замолчала, потом осторожно поинтересовалась:

– А вы, ежели дом купите, свою прислугу привезете?

– Пока еще я не решила до конца вопрос с приобретением это­го здания, – пояснила я.

Зиночка горестно вздохнула.

– Ясненько.

Отъехав от Калинова, я вытащила телефон и набрала номер.

– Справочная Би-лайн, – ответил ласковый девичий голос.

– Мне нужен адрес салона «Синий цветок».

– Подождите секунду.

В ухо полились звуки заунывной мелодии. «Пежо» стоял на обочине, вокруг теснился лес. Подбирались ранние сумерки, и неожиданно мне стало холодно и страшно, да­же жутко. Из-за деревьев наползало на шоссе нечто серое, клубящееся. Машин не было совсем. На всякий случай я полностью закрыла окна и попыталась успокоиться. Бояться нече­го. Часы показывают шестнадцать часов. «Пежо» на ходу, в руках телефон, никаких людей не видно, никто не собирается на меня нападать… Но ужас все равно липким саваном начал окутывать тело.

Трясясь непонятно отче­го, хотя в машине работала на полную мощь печка, я тихонько поехала вперед.

– Записывайте, – раздался голос, – «Синий цветок», Профессорский тупик, два, телефон…

Страх пропал, стало смешно. Профессорский тупик! Надо же так назвать улицу. Интересно, где она находится? Я открыла бардачок, вытащила атлас, палец заскользил по строчкам. Внезапно со стороны обочины метнулось что-то белое, страшное, непонятное, с омерзительным шипением оно бросилось прямо на ветровое стекло, в машине сра­зу стало темнее. От ужаса я заорала и закрыла глаза. Шипение продолжалось. Я чуть-чуть приоткрыла веки и увидела серую тряпку, ползающую по стеклу. Привидение! Оно преследует меня теперь и днем!!!

Вне себя от ужаса, я юркнула на заднее сиденье, накрылась с головой лежащим там пледом и набрала «02».

– Милиция, двенадцатая слушает.

– Помогите, на меня напали.

– Адрес.

– Шоссе возле Калинова.

– Где?

– Си­жу в машине на шоссе, на повороте к Калинову, некто пытается ко мне залезть, умоляю, помогите.

– Сейчас сообщу, – обнадежила девушка, – ждите, заприте машину изнутри и ни в коем случае не открывайте двери. У нападающего есть оружие?

– Не знаю, скорей, помогите.

– Уже едут.

В ухо понеслись гудки, я скрючилась под пледом, от одеяла пахло Хучиком, мопс любит зарыться в него, оказавшись в «Пежо». Я закрыла глаза, извне не доносилось ни звука…

– Эй, – раздалось словно сквозь вату, – эй, открывайте, милиция.

Я рывком села, увидела маячившую за стеклом фигуру и приспустила стекло.

– Сержант Еремеев, – устало сказал мужик. – Что у вас стряслось?

– На меня напали!

– Приметы?

– Не видела.

– Внешность описать сумеете?

– Большой, серый, кинулся из леса на ветровое стекло и шипел.

Секунду патрульный смотрел на меня, затем нагнулся и поднял большой, рваный пластиковый пакет.

– Так, что ли, шипел?

Раздался характерный звук. Я посмотрела, как парень мнет в руках полиэтилен, и спросила:

– Вы хотите сказать, что я испугалась рваного мешка?

Милиционер кивнул:

– Тут в двух шагах свалка. Ветер подхватил и понес пакет, а затем швырнул его вам на ветровое стекло. Нервы лечить надо, валерьянку пить.

– Извините…

– Бывает, – равнодушно пожал плечами сержант.

– Поверьте, мне страшно неудобно, что никакого грабителя не оказалось!

– Наоборот, – улыбнулся мужчина, обнажив плохо сделанные коронки, – как раз очень хорошо, что никакого грабителя нет.

– Да, действительно, извините, глупости несу.

– Че­го с испугу не привидится, – вздохнул мент. – Поезжайте спокойно.

Надо же, какой милый. Повеселев, я порулила вперед, прижимая к уху трубку.

– Салон «Синий цветок», – прощебетал ласковый голосок.

– Вы сегодня открыты?

– Конечно.

– Но ведь воскресенье…

– Ну и что? Мы работаем для вас, без праздников и выходных, с одиннадцати до двадцати трех. Что желаете: стрижку, краску, укладку, маникюр, педикюр, макияж…

– У вас есть мастер по имени Майя?

– Волкова?

– Наверное.

– У нас две Майи, Волкова и Радько.

Надо же, довольно редкое по нынешним временам имя, а в «Синем цветке» с ним сра­зу две служащие.

– Кто-то из них стриг мою подругу, Наталью Филимонову, мо­жете узнать кто?

– Конечно, подождите.

Послышался шорох, треск, бормотанье, затем администратор ответила:

– Радько, Филимонову все­гда обслуживала Радько.

– Вот и мне к ней.

– Ко­гда?

Я глянула на часы:

– Сегодня, примерно в полшестого, устроит?

– Ждем с нетерпением, – с воодушевлением заявила девушка. – У вас имеется талон постоянного клиента?

– Нет.

– То­гда придется платить без скидки.

– Хорошо, – ответила я, – без проблем.

ГЛАВА 18

«Пежо» быстро порулил по улицам. У меня есть старинная приятельница Катя Козлова. Катюшка закончила парикмахерское училище и много лет работает дамским мастером. Мы все бегали к ней со студенческих лет. Катюшка вечно норовила не взять с подружек денег, и таинственным образом тюбик с краской стоил у нее намного меньше, чем в магазине. Впрочем, в те далекие времена я отчаянно нуждалась, но, как преподаватель, обязана была все­гда хорошо выглядеть. Ну представьте, что к вам на лекцию является чучело в продранных колготках, мятой юбке, с всклокоченной головой и пальцем с обкусанным, черным ногтем тычет в тетради, указывая на ошибки. Подобная «дама» вряд ли придется по душе слушателям. Поэтому моя голова все­гда была безукоризненно уложена, а ногти сияли маникюром.

Это сейчас, превратившись в лентяйку, я могу позволить себе особо не макияжиться, но в годы преподавательской карьеры старалась выглядеть и пахнуть лучше всех. Но с волосами у меня все­гда была беда – тонкие, ломкие, к тому же совершенно непослушные. Ни од­на завивка не держалась на них. Существовал только один способ выглядеть достойно – стричься «под мальчика». Но всякая стрижка хороша не слишком продолжительное время, че­рез месяц приходилось бежать в цирюльню, «подправлять» голову. На длинных волосах лишний сантиметр не заметен, на коротких превращается в проблему. Как сейчас помню, стрижка стоила пять рублей, громадные деньги для меня, получавшей то­гда сто целковых и воспитывающей в одиночку мальчика. Так вот, Катюха брала с меня пятьдесят копеек, отмахиваясь от розовенькой ассигнации.

– Ерунда, – нарочно грубо заявляла она, – за та­кие лохмы, как у тебя, стыдоба больше брать, не волосы – солома, да и мало их, как раз на пятьдесят копеек. Ступай себе домой. Лахудрой пришла, лахудрой и ушла, я только подровняла чуток.

К слову сказать, побывав у Катьки в руках, моя голова смотрелась великолепно. Аркашку подруга все­гда стригла бесплатно, приговаривая:

– Ерунда, чик, шмык – и челочка.

Так вот, моя Катюха, приходя иногда в гости и ставя на кухонный стол нежно любимый Кешкой, но недоступный мне из-за цены торт «Подарочный», вздыхала:

– Устала я, ребятки, прямо мозги кипят, а уши служить отказываются.

– Ну при чем тут уши, – удивился один раз семилетний Кеша, – ты же не ими ножницы держишь? Руки должны болеть.

– С руками у меня порядок, – вздохнула Катюня, – а вот с ушами беда. Каждая клиентка норовит про себя все рассказать – сколько абортов сделала, где че­го болит, какой муж говнюк. Ну про всех всю подноготную знаю. Прямо сливают в меня все, не поверите, ребята, голова кругом идет. Ну на фига мне знать, что у одной сын наркоман, а у другой начальник бабник? Придут, сядут в кресло, расслабятся и понесутся.

– Скажи им, что­бы заткнулись, – посоветовал Кеша, – пусть языки прикусят!

Катерина вздохнула:

– Не могу, клиенты-то нужны, вот и выслушиваю их вздор.

В «Синем цветке» и впрямь все было колера спелой сливы: сантехника, кресла, столики и халатики у мастеров. Майя Радько, женщина примерно моих лет, с приветливой улыбкой на лице спросила:

– Хотите еще короче сделать или просто вот здесь чуть уберем.

Я посмотрела в ее лицо, на котором сияла профессиональная доброжелательность, увидела на дне глаз усталость и пробормотала:

– Просто уложите.

Минут двадцать Майя колдовала над моей головой, потом подала небольшое зеркальце, что­бы я посмотрела на затылок.

– Спасибо, замечательно.

– Ваш счет, – Майя протянула мне бумажку.

Я вынула сто долларов:

– Пожалуйста, в кассу.

– Это вам, на чай.

– Простите, но нам строго запрещено брать чаевые.

– Майечка, – ласково спросила я, – а кофе выпить со мной мо­жете? Я тут видела в начале улицы миленькое кафе.

Майя удивленно спросила:

– Вы хотите угостить меня?

– Тоже нельзя?

– Нет, почему, подождите, отпрошусь на полчасика.

В кафе Майя взяла только стакан сока и спросила:

– Вы хотели что-то узнать о Наталье Филимоновой, или я ошибаюсь?

– Совершенно верно, только как вы догадались?

Парикмахерша улыбнулась:

– Ну тут не требуется быть Шерлоком Холмсом. Сначала администратор сообщает, что клиентка хочет воспользоваться услугами той, что занималась волосами Филимоновой, потом являетесь вы с головой, которой совсем не нужен мастер, предлагаете огромные чаевые, а потом зовете кофе пить.

– Неужели так не бывает, что клиентки рекомендуют вас знакомым?

– Довольно часто, – ответила спокойно Майя, – только пос­ле смерти Натальи Сергеевны столько времени прошло, вы очень долго собирались.

Я поводила ложечкой по столу.

– Лад­но, скажу правду. Давайте знакомиться. Частный детектив Даша Васильева, меня наняли одни люди для расследования убийства своей родственницы, след привел к Филимоновой.

– Наталья Сергеевна была очень интеллигентным человеком, – оборвала меня Майя, – она не могла быть замешана ни в каком преступлении.

Я замерла, вспомнив де­ло Красавчика и ограбленных им при помощи Филимоновой дурочек, но не рассказывать же все Майе?

– Вы абсолютно правы, Наталья Сергеевна тут ни при чем, мне только надо знать, не упоминала ли она о визите привидения? Понимаю, что вопрос звучит глупо, но, мне кажется, Филимонова должна была употребить именно эти слова: призрак, привидение, фантом, гость с того света…

Майя кивнула:

– Да, я очень хорошо помню, она явилась не в свой день, страшно взволнованная…

…Майечка принялась привычно щелкать ножницами, но клиентка вдруг пробормотала:

– Откройте окно, душно.

Радько быстро включила вентилятор и направила на нее струю воздуха. Филимонова закатила глаза и прошептала:

– Скорее воды, плохо…

Перепуганная Майя бросилась к кулеру, приволокла стаканчик и попыталась напоить Наталью Сергеевну, но та стала задыхаться. Поднялся переполох, другие клиентки нервно переговаривались, педикюрша притащила ампулу с нашатырем, два секьюрити быстро подхватили Филимонову и почти внесли в комнату отдыха мастеров, где стояли диваны. Майечка в растерянности стала собирать инструменты. В ту же секунду в зал влетел администратор Семен и с хитрой улыбкой произнес:

– Господа, прошу не волноваться. Де­ло совершенно обычное. Наталья Сергеевна сегодня утром вернулась из Америки, перелет, смена часовых поясов, вот ей и стало дурно.

– Боже, – воскликнула од­на из дам, которой делали маникюр, – как я ее понимаю! Двенадцать часов со скрюченными ногами, дым от курящих проходит да­же в VIP-салон! Я все­гда пос­ле гастролей больная.

– И не говорите, – подхватила другая клиентка, с вымазанными краской прядями, – польстилась я на экзотику, отправилась в Непал. Страна, конечно, невероятно интересная, храмы, архитектурные памятники, музеи, но как вспомню дорогу туда-назад, так вздрагиваю.

Посетительницы стали оживленно переговариваться, вспоминая случаи из личной жизни. Семен тихо удалился, он выполнил свою миссию, погасил неприятную ситуацию. Но Майечка знала, что Сеня соврал. Ни в какую Америку Филимонова не летала.

Собрав ножницы и расчески, Майя пошла в комнату отдыха. Наталья Сергеевна лежала на диване, бледная до синевы. Рядом стояли два человека в белых халатах и озабоченный Семен.

– Что с ней? – тихо спросила Майя у администратора.

– Давление резко упало, – пояснил врач, – сейчас бу­дет полный порядок.

Наталья Сергеевна увидела Майечку и улыбнулась.

– Скажите, Семен, мо­жет Майя около меня посидеть? Оклемаюсь и уеду.

– Ваше желание, дорогая, закон, – мигом ответил Сеня.

– Хорошо бы дать больной чаю с сахаром и лимоном, – сообщил доктор, уходя.

– Че­рез секундочку принесу, – пообещала Радько и пошла на кухню.

Но Наталья Сергеевна не захотела пить предписанный напиток.

– Посиди просто со мной, Майечка.

– Сделайте хоть глоточек, – попросила парикма­херша.

Она искренно симпатизировала Филимоновой. Наталья Сергеевна была милой женщиной. В «Синий цветок» приходили только обеспеченные дамы. Далеко не каждой по плечу выложить за стрижку сумму, на которую обычная семья мо­жет прожить месяц. Поэтому в салоне первейшим правилом было выполнять все прихоти клиентов.

Многие дамы, сев к Майечке в кресло, принимались капризничать. Од­на требовала одноразовый пеньюар, другая велела положить в кресло подушку. «Душно, откройте окно». «Вы, милейшая, так сегодня надушились, что у меня заболела голова», «У вас руки рыбой пахнут», «Не дергайте волосы!» Че­го только не слышала Майя от противных клиенток. Впрочем, имелись и другие. С дружелюбной улыбкой они устраивались в кресле и мило чирикали:

– Дорогуша, делайте со мной, что угодно.

А потом дамы начинали отчаянно сплетничать, выливая на мастерицу кучу сведений о своих подругах, мужьях, свекровях и начальстве.

Майечка не знала, что хуже: хамки или сладкоголосые идиотки. Но Наталья Сергеевна не принадлежала ни к одной категории. Филимонова все­гда вела себя корректно. Да­же ко­гда один раз Майя случайно «ущипнула» ее ножницами, Наталья спокойно сказала перепуганной мастерице:

– Право, не стоит волноваться, все в полном порядке, царапина завтра уже заживет.

Она нико­гда не делилась с Майечкой сво­ими личными проблемами. Конечно же, Наталья общалась с мастерицей, но разговор кружился в основном вокруг погоды, новых моделей одежды и причесок. Поэтому сейчас, ко­гда Наталье стало плохо, Майя проявляла не дежурную, а искреннюю заботу о ней.

Но Филимонова покачала головой:

– Я просто пережила вчера шок, отсюда и сосудистый криз, лично мне понятно, отче­го я стала терять сознание.

– У вас произошло несчастье?

– Уж и не знаю, как это назвать, – отозвалась Наталья, – мо­жет, наоборот, счастье?

– Это как? – удивилась Майя. – От радости – и в обморок?

– Некоторые люди умирают на пике удовольствия, – хмыкнула Наталья. – Я работала ко­гда-то в Союзе композиторов, секретаршей. Боже, это было так дав­но, словно в другой жизни… Так у нас имелся один сочинитель, пожилой уже, фамилию не назову, слишком известная. Он скончался в кабинете, на диване, прямо в объятиях любовницы. То-то шуму было…

Майечка улыбнулась:

– Знаю про такое. Случается с мужиками, в особенности, если уже в возрасте заводят молоденькую любовницу, хотят перед ней королями выглядеть и давай в койке кренделя выделывать, а в результате инсульт или инфаркт. Только с женщина­ми та­кие казусы не происходят, они существа пассивные, меньше сил на секс тратят.

– Вы замужем? – неожиданно поинтересовалась Филимонова.

Майя махнула рукой:

– Толку-то? Уже третий раз, а счастья нет. Первый благоверный пил, второй гулял, а пос­леднему все по фигу. Сидит в НИИ целый день, триста двадцать рублей оклад. Смешно сказать. Целый день играет в шахматы с коллегами. Зато хвост распускает! Чуть что не так, сра­зу давай орать: «Я кандидат наук, а ты пэтэушница, да­же десятилетку не закончила». Все это сказки, про любовь. Нет ее.

– Вы не правы, – тихо сказала Наталья, – она есть, во всяком случае, у меня была, да какая!.. Я из-за Алеши с родителями поругалась, мужа бросила и уехала с любимым. Он меня намного младше был, только мне все равно казалось, что я его дочь. Никого вокруг не видела, лишь его одного, солнышко мое. Умный, бесстрашный, ловкий, благородный. Мы с ним были как Бонни и Клайд. Смотрели этот фильм?

Майя кивнула, плохо понимая, при чем тут кинолента о двух грабителях, нежно любивших друг друга.

– Он меня полностью заслонил, – бросала не слишком внятные фразы Филимонова, – все на себя взял, мне лишь пальцем погрозили. А он, бедный, сполна получил. Оставил меня обеспеченной и умер в расцвете лет… Как я пережила его кончину, не знаю. Мне потом очень и очень тяжело жилось, не финансово, сами видите, проблем с деньгами нет, морально. Целыми днями плакала, не хотелось да­же вставать с кровати. На ночь пила снотворное, а утром… Ужасно. Потом справилась с горем, просто представила себе, что Алешенька уехал далеко, а я его жду.

Наталья Сергеевна замолчала, затем опять повторила:

– Все жду!

– Дав­но скончался ваш муж?

– У нас был гражданский брак, – сообщила Филимонова, – в загс не ходили, зачем? Штамп в паспорте ниче­го не дает, ну, если только дети, но нам господь никого не послал, хотя я нико­гда не предохранялась. Алеша умер в 1990-м.

– Вы прекрасно выглядите, – решила подбодрить клиентку Майя, – еще встретите новое счастье. Ко мне ходила од­на дама, в шестьдесят девять лет замуж вышла. Всякое случается, главное, надеяться.

Наталья Сергеевна усмехнулась бледными губами:

– Милая Майечка, я нико­гда не смогу да­же близко подойти к другому мужчине. Во-первых, до сих пор люблю Алешу, а во-вторых, не хочу, что­бы он упрекнул меня в неверности, ко­гда мы встретимся на том свете.

Парикмахерша тяжело вздохнула:

– И вы верите в тот свет?

– Да.

– Мне кажется – это так, сказки.

Наталья Сергеевна приподнялась:

– А вот послушайте, что расскажу. Честно говоря, я сама колебалась, но теперь знаю точ­но: душа не погибает, она где-то живет, называйте это место как угодно: ад, рай, мировой информационный центр, не знаю, но подобное место есть. Расскажу вам одну историю.

Алеша умирал, по словам Филимоновой, в закрытой больнице. Наталья не сказала Майе, что клиника была тюремной, с решетками на окнах и охранниками у тщательно запертых дверей. Просто спокойно обронила:

– Больница инфекционная, туда никого не пропускали.

Дав большие деньги, Наталья Сергеевна умудрилась договориться, и ее провели ночью к умирающему. Она расплакалась, увидав, во что превратился любимый. На койке, под синим байковым одеялом, лежал скелет, обтянутый кожей.

– Ну-ну, – сказал он шепотом, – утри слезы, не надо радовать этих сво­им горем.

– Алешенька, – всхлипывала Филимонова, – не покидай меня, умоляю, не бросай.

– Я навсе­гда с тобой, – ответил любимый, – рядом.

– Господи, – чуть ли не в голос зарыдала Наталья Сергеевна, – если ты есть! Оставь мне Алешу! Господи!

– Послушай, – прохрипел Алексей, – ты все­гда мне верила, поверь в пос­ледний раз. Я обязательно вернусь к тебе, найду лазейку на том свете, всенепременно! Только жди. Летом распахни окно и жди, жди обязательно. Все мо­жет случиться, гроза разразится, ударит гром, мы снова будем вдвоем, ты только верь, найду на том свете дверь и с неба к тебе спущусь, ты лишь раствори окно, и станет входом оно. Я точ­но вернусь к тебе, июньской ночью, ближе к заре.

Алексей умер. Для Натальи начался другой период жизни, приходилось учиться существовать одной. Правда, пос­ледние годы они были разлучены: Морозов сидел на зоне (о чем она, естественно, не сообщила Майе), но жизнь скрашивали ежемесячные свидания, каждодневные письма, надежда на будущую совместную жизнь. Теперь же все рухнуло, словно обвалилось.

Наталья Сергеевна заперлась в Калинове и стала влачить безрадостное существование. Это была не жизнь, а прозябание.

Каждый раз в июне Наталью охватывала тоска, она ночами просиживала у раскрытого окна в безумной надежде: вдруг и впрямь случится чудо, и сейчас войдет любимый Алешенька, кудрявый, быстроглазый, улыбающийся, скажет: «Заинька моя» – и прижмет ее к своей груди. Наташа закрывала глаза, и ей чудился запах, смесь ароматов сигарет, одеколона и коньяка… Но летели годы, надежда таяла, пока од­нажды не растаяла совсем, осталась только привычка сидеть летом у распахнутого окна и рассматривать опушку чернеющего вдали леса.

Но вчера случилось невероятное. Посмотрев, как все­гда, выпуск новостей по НТВ, Наташа села у окна и стала вдыхать запах цветущего жасмина. Часы показывали без пятнадцати одиннадцать. Посидев с полчасика, она решила идти в спальню, но тут раздался звонок в дверь.

Удивленная, Наталья подошла к телевизору, установленному у входа. К Филимоновой иногда заглядывали местные жители, прося рублишко-другой, но в одиннадцать вечера в деревне уже глубокая ночь. Там пос­ле девяти никто не шлялся по чужим дворам. В Калинове, несмотря на крайнюю близость к Москве, царили патриархальные нравы.

Недоумевая, Наталья Сергеевна глянула на экран и почувствовала, что земля уходит из-под ног. Ей навстречу улыбался… Алексей.

Женщина распахнула дверь и, не в силах вымолвить ни слова, уставилась на темноволосого кудрявого красавца. Тот, смущенно улыбаясь, забубнил:

– Простите, пожалуйста, у нас машина сломалась.

Наташа плохо понимала, че­го хочет Алеша. Слова пробивались в ее мозг, словно сквозь толщу воды.

– Коммутатор… села батарейка в телефоне…

Наконец, справившись с собой, она сказала:

– Входите.

Че­рез полчаса блондин, спутник Алеши, уехал на автомобиле Филимоновой. Не в силах больше сдерживаться, Наталья кинулась парню на шею:

– Я знала, я верила, что ты вернешься!

Тот недоуменно попятился. И до Наташи сра­зу дошло. Господи, какая она дура. Просто нежданный гость невероятно похож на Алешу.

Сначала Наталья разрыдалась, а потом от отчаянья рассказала парню все. Надо отдать ему должное, он понял ее и… они оказались в одной постели.

Некрасивый блондин сам чинил машину, брюнет не покидал спальню Филимоновой до десяти утра. Надев халат, Наташа спросила:

– Как хоть тебя зовут?

– Алексей, – ответил случайный любовник и, видя, что женщина сейчас потеряет рассудок, быстро прибавил: – Алексей Андреевич Колпаков, 1972 года рождения, живу в Москве, на улице Котова…

– Хорошо, – прошептала Наташа, – уезжай скорей.

Повисло молчание. Майечка осторожно спросила:

– И что?

– Уехал, – спокойно ответила клиентка, – а я теперь точ­но знаю, это его мой Алеша прислал. Имя у них одно, внешность идентичная… Знак это. Июнь опять же, у раскрытого окна я сидела… Все, как Лешенька обещал, все сбылось, просто все! Значит, ско­ро мне в дорогу, туда…

– Ой, перестаньте, – подскочила Майя, – ну и чушь вам в голову лезет.

– Нет, – улыбнулась Наталья Сергеевна, – я знаю, ско­ро мой конец, но не боюсь, а жду с радостью. Ты уж извини меня, Майечка, за такой разговор, но тяжело носить этот груз в себе, вот я и разболталась.

– Говорите, сколько хотите, – сказала Майя, – я готова слушать.

– Да все вроде, – улыбнулась Филимонова, – только осталось составить завещание. У меня ведь во всем свете никого: ни детей, ни родственников. Впрочем, есть мать, но мы дав­но чужие, страшно сказать, сколько лет не общаемся. Грешным де­лом, я ду­мала, ну кому дом в наследство оставить. Ох, не зря говорят, к гробу багажник не приделаешь. Очень уж не хотелось, что­бы государству все досталось, ну а теперь я знаю, как поступить.

ГЛАВА 19

Я погнала «Пежо» со всей возможной ско­ростью. Часы показывали чуть больше восьми. Магазин дав­но закрыт, Маня в гостях, животные небось спят себе спокойно по разным углам. А я, кажется, знаю, кто убил Алексея и Надю, понимаю почему и да­же предполагаю, что  хотел получить убийца. Выжимая из своего коняшки семьдесят километров в час, я влетела в ворота клиники «Тихая обитель». По-моему, жуткое название для больницы, но ее хозяину Андрею Егорову оно по душе.

Андрея я знаю много лет. Ехидная Оксанка называет его «переходящий кубок». Знаете, есть такая награда, которая не отдается победителю насовсем, он просто владеет ею какое-то время, год, например, а потом передает следующему, завоевавшему первое место. Вот так и Андрюшка, он поочередно женился на моих подружках. Сначала на Лике Скворцовой, потом на Рите Колосковой, следом на Нинели Малковой. Ни у одной супруги Андрюшка надолго не задерживался, больше всех прожил с Риткой, целых три года, с остальными счет шел на месяцы. Большой любитель дамского пола, бонвиван и жуир, обожающий вкусную еду, дорогие костюмы, гедонист Андрюшка был отвратительным мужем, считавшим, что женщина должна таять от счастья уже из-за того, что он, Андрей, остановил на ней свой взгляд. Пос­ле Нинельки Андрюшка завязал с походами в загс, теперь он просто без конца меняет дам.

Но, несмотря на сложную, запутанную личную жизнь, Дюша, как зовут его ближайшие приятели, оказался хорошим врачом и, что более ценно в наше время, настоящим бизнесменом.

Его «Тихая обитель» пользуется бешеной популярностью у творческой интеллигенции. Если я скажу вам, кто тут выходил из запоев, не поверите. Люди, чьи имена известны всей стране, попадают в лапы к Дюше в таком состоянии! Пишите письма, тушите свет.

Кое-кого притаскивают обезумевшие от бесконечной пьянки жены, другие ползут сами, понимая, что пора остановиться, третьих привозит «Скорая помощь».

Стоят услуги клиники невероятно, на мой взгляд, безобразно дорого, но нужно учитывать специфический характер контингента. К тому же Андрей гарантирует полную анонимность, медсестры старательно делают вид, что не узнают актера или телеведущего, который каждый день с пугающим постоянством улыбается зрителям с экрана. Андрюшины девочки вышколены, автографов не просят, глаза от восторга не закатывают. Нет в этой больнице общей столовой, а каждая палата имеет отдельный выход в сад и рассчитана на одного пациента. С медицинской точки зрения, к Андрюшке придраться нельзя. Он переманил к себе лучших специалистов, забил кабинеты аппаратурой и лекарствами.

Бросив «Пежо» на стоянке, я влетела в холл и спросила у хорошенькой администраторши:

– Андрей Маркович здесь?

– Присядьте на минутку, – профессионально улыбнулась девушка, – сейчас позову.

Но я подпрыгивала от нетерпения у стойки. Пять минут тянулись словно пять лет. Наконец, распространяя вокруг запах дорогого одеколона «Кензо», появился главврач и владелец клиники, облаченный в отличный костюм от «Хуго Босс».

– О, Дашутка, – заржал он, – явилась! Что произошло? Белая горячка? Ты опять бегала с топором за несчастным мужем и детьми?

– Замолчи, – обозлилась я, – ты великолепно знаешь, что у меня нет супруга.

– Извини, – ерничал Андрейка, – запамятовал.

– Слушай, сюда вчера привезли Олега Рогова…

– Душенька, – поднял вверх ухоженный указательный палец Андрей, – первейшее правило нашей клиники: не сообщать никаких сведений о клиентах.

– Это я оплатила его пребывание тут.

– То­гда пошли в кабинет, – посерьезнел Андрей. – Кто платит, тот и играет на нервах.

Че­рез десять минут меня отвели в палату к Рогову. Мужчина, лежавший на большой кровати, опустил журнал «Плейбой» и хотел сесть, но я замахала руками:

– Не надо.

Сейчас, умытый, аккуратно причесанный, он походил на фотографию Красавчика, словно одно куриное яйцо на другое. Честно говоря, мне да­же стало жутко.

– Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, – тихо ответил Олег, – уже хорошо.

– Лучше, чем вчера?

Рогов кивнул:

– Сравнить нельзя, ду­мал: умру, прямо с жизнью прощался. Спасибо Дине, хоть и ненавидит меня, но все же решила помочь.

– Зачем вы пьете?

Олег вздохнул:

– Так фишка легла, жизнь заставляет. А вы, наверное, психолог? Мне лечащий врач говорил, что психотерапевт придет.

– Нет.

– Значит, невропатолог?

– Нет.

– Кто же вы? – настороженно спросил Олег. – Адвокат? Дина решила развод затеять? Хотя денег у нее нет. Все удивляюсь, откуда она баксы на этот санаторий нарыла. Я и раньше в больницу попадал, в наркологию, только эта от муниципальной, как жаба от змеи, отличается.

Я улыбнулась, услышав образное сравнение, и сказала:

– Нет, я не имею никакого отношения к людям в белых халатах. И Дина ниче­го не платила за ваше пребывание здесь.

– Но…

– Это я дала деньги.

– Почему? – Олег уронил журнал на пол. – Небось не сто рублей. Имейте в виду, я отдать не сумею, у меня ниче­го нет.

– Олег, – спокойно сказала я, – мне не нужно возвращать ни копейки.

– Да? – совсем напрягся парень.

– Да, сделайте милость, выслушайте одну забавную историю, а потом просто скажите, правдива она или нет, это и бу­дет расплатой за оказанную вам небольшую услугу.

– Что за история? – нахмурился Олег.

– Два года тому назад, – начала я, – вы со сво­им другом Алексеем Колпаковым поехали по делам в область. Олег Рогов был то­гда преуспевающим бизнесменом, и приятелю, кстати еще со школьных лет, Алеше, он хотел просто помочь. Оформил к себе секретарем, правильно?

– Менеджером, – буркнул Олег, нервно одергивая одеяло.

– Ну, сути дела данное уточнение не меняет. Поехали парни на машине, а она возьми и встань, вентилятор сломался.

– Коммутатор.

– Опять не принципиально. Главное, автомобиль не мог двигаться, приближалась ночь… Вот юноши и начали толкаться в дома, только никто их не хотел пускать, они совсем уж приуныли, но тут од­на дама сжалилась, Наталья, Наталья Сергеевна Филимонова.

Женщина не просто разрешила сгонять на своей тачке в город за новым коммутатором, не просто накормила их отличным ужином, она уложила Олега в свою постель. На то у Натальи имелись свои причины. Рогов был как две капли воды похож на дав­но скончавшегося гражданского супруга Филимоновой. Верно?

Алкоголик кивнул:

– Я фотографию на тумбочке увидел. До это­го решил: баба – нимфоманка. Прямо бросилась на меня, как волчица, стала Алешенькой называть. Ну, думаю, че­го отказываться, коли само в руки падает, а потом понял и пожалел. Вот бедняга, приняла меня за того, ну и остался…

– Из жалости?

– Ага. Правда, она хорошо выглядела, видно, за собой следила, никакого отвращения у меня не возникло, Наталья в спальне свет погасила… Ну и, ясное де­ло… Только что в этом интересного?

– Скажите, Олег, зачем вы представились по имени и фамилии своего друга и спутника Алексея Колпакова?

Рогов замялся:

– Она сама начала меня Лешенькой звать.

– Только поэтому?

– Ну не поправлять же ее было, а утром я так рассудил: скажу свои данные, а тетка еще возьмет и в гости заявится, а у меня жена, дети. Скандал разразится, не дай бог. Динка меня со свету сживет, сгрызет заживо, матери нажалуется. Вдвоем станут пилить и попрекать. А у Лешки никого, только Надька, сестра, ну я и назвал ей все данные, адрес дал… Глупо, конечно. Захоти она меня отыскать, мигом бы обнаружила, наведалась к Лешке, тут же поняла бы, что к чему. Но никакого продолжения у истории не имелось, уехал я, и все.

Воцарилось молчание.

– Вот только не пойму, – нервно вскипел собеседник, – вам какое де­ло до это­го? Дав­но это случилось, пара лет миновала. Если думаете шантажом подзаработать, то совершенно зря. Все мои деньги в дефолт канули, так что рассчитывать вам на добычу нече­го. Ежели хотите Динке накляузничать, то тоже мимо. Мы дав­но уже не муж и жена, так, фамилия од­на…

– Скажите, Олег, – тихо спросила я, – вы, наверное, дико переживали, ко­гда узнали, что денежки, большие, между прочим, достались Алеше. А ведь они должны были оказаться у вас. Наталья Филимонова завещала свое состояние и недвижимое имущество Алексею Колпакову, но она была абсолютно уверена, что это вы. Вот к каким пос­ледствиям приводит иногда трусость. Ну что вам стоило назвать себя честно? Получили бы капитал, встали на ноги…

Олег молчал, но под туго натянутой кожей лица ходили желваки.

– Вы перерезали шланг, по которому идет тормозная жидкость, – вздохнула я, – и Алеша влетел в пост ГИБДД. Естественно, я не могу оправдать ваш поступок, но понимаю, что вы решили убить более удачливого приятеля. Он, наверное, тоже быстро прикинул, что к чему. Смотался в Калиново и сообразил. Он смеялся, да? Издевался? Но Надю-то зачем убили, а? Она тут при чем? Или, мо­жет, они на вас оформили завещание?

– Да ты че­го, того, с ума съехала? – забормотал Олег. – Я? Леху? А Надька тоже умерла? Ко­гда?

– Не кривляйтесь.

– Святой крест, я никого не трогал, – зачастил Олег, – и как вам такое в голову пришло? Да и не было там денег особых.

– Ой ли?

– Да точ­но. Дом имелся, участок при нем, обстановка, а баксов не было, ну, мо­жет, ты­сячи полторы в столе…

Леша прибежал к Олегу и сказал:

– Ну, что делать?

Рогов махнул рукой:

– Тебе оставили, пользуйся, мне все равно не подняться.

Колпаков ответил:

– Нет, ясное де­ло, Филимонова о тебе ду­мала, давай поступим так: продадим все, а денежки пополам.

Олег согласился. Только дом никак не желал уходить. Уж очень неудобно располагалось здание. Богатые клиенты не собирались жить в деревне, окруженные пьяными пейзана­ми, они хотели обитать в коттеджных поселках, где работали магазины, бассейны, теннисные корты, среди себе подобных. Покупатели рангом пониже, мечтавшие о домике на шести сотках, с радостью бы вселились в кирпичный особняк, только приобрести его им было явно не по карману. Вот и затянулся процесс продажи. Алексей не хотел сбавлять цену, надеясь, что в кон­це концов подходящий покупатель объявится.

– Вы Дине не рассказали ниче­го?

– И как вы себе представляете эту ситуацию? – прищурился Олег. – Сажусь и говорю: «Дорогая, я случайно трахнул тетку, а она за это нам с Лешкой домик оставила?» Естественно, ни слова не обронил. Ну, а по­том Лешка погиб, к Надьке я не пошел. Она сама заявилась и сказала: «Не волнуйся, Олежек, все знаю, давай маленько скинем, авось пойдет народ». Да и зачем мне Лешку жизни лишать? Он мне половину за дом отдавал!

– Вы всю сумму хотели!

– Господи, – взвился Олег, – ты раскинь мозгами, как бы я ее получил? Надьке достанется.

– А ты и ее того…

– Совсем с ума сошла! – заорал Рогов. – Дурнее ниче­го не приду­мала? Коли Надя умрет, все государству отойдет!

– Неужели они завещания на вас не составили?

– Ну кто о смерти на пороге тридцатилетия думает?

Я вздохнула. Это верно, бывшие советские люди не приучены задумываться о таких вещах, как кончина. Впрочем, до недавнего времени нам, по большому счету, и передавать детям, кроме книг, мебели и скромных вкладов в сберкассах, было нече­го. Если помните, большинство жилфонда являлось государственным, а машины и дачи имели редкие счастливчики. Да и что это были за фазенды! Дощатые сараи на шести сотках, где каждый сантиметр пространства простреливался чужими глазами.

Значит, завещания нет, нет и повода для убийства. Наоборот, Колпаковы были нужны Олегу живыми, только то­гда он мог рассчитывать на получение некоей суммы.

– Да кто вы такая? – сообразил наконец спросить Рогов.

– Частный детектив Даша Васильева, – пробормотала я, ощущая безумную усталость, – расследую де­ло об убийстве Нади Колпаковой.

– Так Надюшу и впрямь убили? – прошептал Рогов. – Вы не врали?

– Нет, – ответила я, – не врала.

– Где?

Я посмотрела на Олега. Ко­гда-то Александр Михайлович рассказывал мне об особом чувстве, возникающем у хорошего следователя.

– Иногда все улики против человека, – вздыхал Дегтярев, – а нутро подсказывает: он не виноват. Бывает и наоборот. Смотришь: белый ангел, а что-то внутри екает. Ищи, полковник, копай, перед тобой преступник сидит.

Я все­гда настороженно относилась к подобным заявлениям, но сейчас вдруг внезапно поняла: Олег не врет, он и впрямь ниче­го не совершал.

– Можно у вас воды попить? – спросила я, показывая на минералку, стоящую на тумбочке.

– Бога ради, – ответил Олег.

Он молча смотрел, как я жадно глотаю воду, потом взял пустой стакан и буркнул:

– Что с Надькой?

Я села в кресло и рассказала ему все: про труп в раздевалке, про свои поиски и подозрения. Рогов слушал молча, только один раз поинтересовался:

– Убили как?

– Что вы имеете в виду?

– Застрелили?

Я растерялась. Никто не сообщил мне причину смерти. Сама видела только сложенное пополам тело в шкафу…

– Не знаю, убили, и все… А потом кто-то запихнул ее в шкаф. Вот теперь мучаюсь: зачем?

Олег поднял с пола «Плейбой» и положил его на тумбочку:

– Ну, причина есть, да­же я краем уха слышал, в чем де­ло.

– Расскажи! – подскочила я.

Рогов вытащил сигареты:

– В детали не посвящен, только в общем.

– Хоть так.

– Ты знаешь, на какие средства существовали Лешка с Надькой? Почему они вырвались из нищеты и зажили в свое удовольствие?

Я уставилась на Олега. Интересно, что это во мне мигом разрешает людям отбросить чопорное «вы»?

– Ду­мала, они получили наследство Филимоновой, а ты…

– Этот бред я уже слышал, – фыркнул Олег. – Нет, денежки действительно пришли к ним пос­ле смерти Натальи Сергеевны, но только приплыли они с другого берега. Ты вообще о них что-нибудь знаешь?

– Ну, так, в целом, Дина рассказывала. Вроде они из хорошей, обеспеченной семьи, потом стали сиротами, очень нуждались, кое-как выбрались из нищеты…

– Динка моя ни про кого отродясь хорошо не сказала, – вздохнул Олег, – а уж про Надюху с Лехой в особенности, ненавидела она их.

– За что?

– А за хорошее к ней отношение, – хмыкнул Рогов. – Слышала поговорочку: не хочешь себе зла, не делай людям добра. Надя Дину всю жизнь жалела, то платье ей новое принесет да под благовидным предлогом подсунет. Носи, подружка, мне велико. То косметику притащит. Мажься, дорогая, у меня аллергия на пудру. Ко­гда мы разбогатели, Динка из кожи вон лезла, что­бы Надю переплюнуть. Только та совсем не завистливая была. Вытянет моя дура ногу и хвастается:

«Смотри, тапки себе купила, пятьсот баксов стоили, самые дорогие».

У Нади в тот момент никаких денег не было, они сидели с Лешкой на овсянке, но Колпакова все равно радостно отвечала:

«Здоровские, так отлично на ноге смотрятся. Ну да у тебя ноги красивые, маленькие, как у китаянки, тридцать пятый размер. Не то что у меня, лыжи сорокового».

Из-за того, что подруга не скрипела зубами от злости, а искренне радовалась чужой удаче, Диночке становилось совсем плохо, и она продолжала забивать шкафы ненужными вещами, поджидая тот радостный момент, ко­гда в глазах Нади, дона­шивающей позапрошлогодние юбки, мелькнет тщательно скрываемая зависть.

Потом Олег разорился, а Колпаковым повезло.

– На жилу они напали, – пояснил Рогов.

– На какую? – изумилась я.

– Золотую, – ухмыльнулся Олег, – Лешка и мне предлагал с ним копать, только я уже пить начал.

– Что копать?

– Землю.

– Да объясни толком! – вышла я из себя.

Рогов закурил и начал рассказ.

ГЛАВА 20

Примерно за три месяца до начавшихся потом событий Надюше повезло. Од­на из приятельниц ее матери, пожалев девушку, имеющую очень «нужную» в нынешние времена профессию искусствоведа, пристроила ту на работу в антикварный салон, оценщицей. И тут вдруг обнаружилось, что у Надюши редкий дар, талант, «золотой глаз», как говорят те, кто торгует стариной. Наде достаточ­но было одного взгляда на вещь, что­бы понять, что перед ней: сервиз, произведенный на заводах Кузнецова или подделка, сработанная умельцами в 50-е годы. Посуда, мебель, лампы, часы… Надюша нико­гда не ошибалась, легко определяя не только век создания вещи, но да­же и год. Откуда взялся у нее такой талант, Надя и сама не знала. Лешка как-то по пьяной лавочке наболтал Олегу:

– Прикинь, она видит.

– Что? – удивился друг.

– Ну, сама мне рассказывала, – хмыкнул Лешка, – берет в руки чашечку, и словно в глазах у нее темнеет, потом бац – картинка появляется. Человек, мастер, возле печи для обжига посуды… Или мастеровой с рубанком… Четко-четко наплывает видение, словно проявляется. А затем будто голос «за кадром» произносит: «Сработано крепостным Иваном Федоровым в лето 1802 года, июня двадцать седьмого числа».

– Ты ей посоветуй меньше ликера в кофе наливать, – вздохнул Олег, – ну и бред!

Бред или не бред, но Наденька нико­гда не ошибалась. Прослышав о редкостной оценщице, в салон повалили как те, кто хотел продать, так и те, кто желал купить раритетные вещи. Хозяин живо прибавил Надюше денег, и они с Лешкой слегка расправили крылья, высунув нос из нищеты.

Од­нажды к Наде явился странный посетитель. Парень примерно лет двадцати, одетый в грязные джинсы, рваную кожаную куртку и высокие, почти до колен, ботинки на шнуровке.

– Гляньте-ка, – выложил он перед ней серебряный портсигар с красивым вензелем.

Наденька взяла в руки вещичку и почувствовала головокружение, как все­гда, откуда-то из сероватого тумана выплыла картинка, и девушка услышала голос, четко сообщивший дату – 1800 год. Но потом началось нечто непонятное. Перед глазами замелькали тени, послышались взрывы, полилась кровь, она растеклась по крышке так явственно, что Надя выронила серебряный портсигар на стол. Ее и раньше посещали подобные видения. Иногда появлялось изображение старух с подсвечниками в руках, мужчин и женщин, один раз перед глазами развернулась целая драма. Высокий парень в железной каске бросает на кровать тело только что убитой им женщины и начинает сгребать в огромный темно-серый мешок безделушки, стоящие на каминной доске.

Но так четко ей еще нико­гда ниче­го не мерещилось. Кровь выглядела пугающе натуральной, пахла приторно, отвратительно… Потом раздался взрыв. Надюша увидела взметнувшиеся вверх комья земли, ощутила сырой запах, почувствовала толчок в спину, упала в грязь… В голове невесть откуда прозвучала фраза на немецком языке, словно кто-то произнес:

– O, mein Gott, ich bin Klaus, ich sterbe, Ursula, Kin­der…

– Вам плохо? – озабоченно спросил парень.

– Душно тут, – ответила бледная Надюша.

– Мо­жет, я попозже зайду? – поинтересовался клиент.

– Да, – пробормотала Колпакова, – че­рез полчасика.

В голове у нее продолжали метаться образы. На этот раз другие. Ночь, вернее сумерки, лезвие лопаты, вспарывающее грунт, скелет в рваных серо-зеленых лохмотьях, руки, жадно роющиеся в остатках одежды. Потом снова удар, и вот она лежит лицом в сырой глине, в голове опять звучит голос:

– Боже, я Федор, я умираю, Ленка, дети…

Быстро надвигающаяся чернота ударила по глазам. Придя в себя, Надя позвонила одной из своих подруг, преподававшей в школе немецкий язык, та немедленно перевела ей фразу:

– О, мой бог, я Клаус, умираю, Урсула, дети…

Че­рез полчаса посетитель вновь поскребся в кабинет.

– Вещь имеет определенную стоимость, – сообщила Надя, потом, почувствовав надвигающуюся дурноту, быстро добавила: – Хочешь мой совет? Не завышай цену, побыстрей избавься от портсигара.

– Куда спешить? – удивился паренек. – Экие вы хитрые, отдай редкую вещь за бесценок!

Надя с трудом поборола видение и тихо пробормотала:

– Уж извини, ты вправе думать, как хочешь, но на этом портсигаре крови много. По крайней мере двоих из-за него убили, немца Клауса и русского Федора. Одно горе от него, побыстрей отдай, а еще лучше – подари. Примета есть такая, коли вещь, на которой лежит проклятье, с доброй душой, не жалея, отдать, то злые чары развеются. Только я не верю в это, избавляйся от портсигара поживей.

Парень посерел, потом тихо спросил:

– Про Федьку откуда знаешь?

Надя тяжело вздохнула:

– Ниче­го ни про кого не знаю. Впрочем, у него жена Лена и дети.

Сдатчик портсигара разинул рот:

– Точ­но, Ленка и двое пацанов.

– Его убили из-за это­го куска серебра, – тихо пробормотала Надя, – а до это­го он его из земли вынимал.

– Гад, – прошипел юноша.

– Кто?

– Да так, копатель один, – сообщил парень, – явился ко мне и сказал, что Федька упал в яму да шею сломал, а он его так и присыпал землей.

– Нет, – покачала головой Надя, – его в спину ударили, под лопатку, ко­гда Федор портсигар поднимал, а до это­го вещь у немца хранилась, у Клауса. Того, похоже, на войне положили.

– Меня Юрой зовут, – назвался парень, – а ты что, экстрасенс?

– Сама не знаю, – мотнула головой Надя, – это только со старыми вещами срабатывает.

– Ну вот что, – предложил Юра, – пошли, кофейку хватим.

За столиком он рассказал Наде о себе.

Юра – копатель, такой человек, который выезжает на места, где в свое время шли ожесточенные бои.

– Ты представить себе не можешь, какие вещи находятся в могилах, – объяснял он, – награды, золотые украшения, часы, оружие…

– Зачем оно все нужно, – вздохнула Надя, – старое, испорченное.

– Ну не скажи, – возразил Юра, – коллекционеры бешеные деньги платят. Один раз я кинжал отрыл, рукоятка черепом украшена, на лезвии надпись готическим шрифтом, слов не разобрать. Так один собиратель мне ты­сячу долларов, не чихнув, отстегнул. Я-то, дурачок, обрадовался, а потом оказалось, продешевил, клинок принадлежал эсэсовцу из дивизии «Мертвая голова», такими клинками только высшее руководство снабжали, раритетная вещичка, а я ее за ерунду отдал. В общем, нас сам бог свел с тобой, давай работать в паре.

Надюша вздохнула:

– Не для меня такой бизнес. Впрочем, мой брат без работы сидит.

Алеша быстро нашел с Юрой общий язык, и парни начали вместе кататься по местам былых сражений. Колпаков решил приобщить к бизнесу Олега. Рогов пару раз съездил с копателями и зарекся заниматься этим в дальнейшем. Он уже начал к тому времени сильно пить, а пьяному нече­го делать на раскопках. К тому же Олегу не понравилось грязное, криминальное занятие, и он предпочел проводить вечера в теплой квартире, в компании с бутылкой, а не в грязных сапогах, промокших в канаве, по пояс в жидкой глине.

– Но у Алешки де­ло пошло, – объяснял мне Олег, – фарт попер, прямо косяком. То ли нюх у него имелся, то ли и впрямь он счастливый. Здорово зарабатывать начал. Только незадолго до его смерти я Юрку встретил, ну это­го, который Алешку к себе в компаньоны взял. Знаешь где?

– Ну и где?

– В жизни не догадаешься, – улыбнулся Олег, – в церкви Гаврилы-мученика в Рябиновом переулке.

Рогов оказался в тех местах случайно. Вечером напился вместе с незнакомыми мужиками возле магазина, потом полный провал в памяти. Очнулся Олег на другом кон­це Москвы, прямо возле МКАД.

– Ну чисто кино приключилось, – хмыкал Рогов, вспоминая тот день. – Вроде того, где мужика пьяного в самолет запихнули, а он в Ленинграде оказался. Так и я, ниче­гошеньки не помню. Кто привез, зачем?

Оклемался Олег ранним утром, трясясь от холода, побрел по дороге, пытаясь остановить машину. Но, естественно, никто не хотел брать мужика бомжеватого вида. Стояла непривычно холод­ная осень, несмотря на октябрь, вокруг лежал снег. Рогов замерз в тонюсенькой курточке, и еще его с бодуна колотил озноб. Вдруг впереди блеснул золотой купол. Олег вошел в совершенно пустую церковь и прислонился спиной к батарее. Приятное тепло начало разливаться по застывшему телу, в воздухе витал сладкий аромат ладана, лики икон смотрели сумрачно, но не зло, а грустно, словно говоря Олегу: что же ты, братец? Внезапно Рогов вспомнил, как много лет тому назад его, ребенка, бабушка водила тайком в храм. Мигом налетели воспоминания. Вот старушка крестится, стоя на коленях возле иконы Пантелеймона-целителя, вот встает и говорит:

– Сделай милость, Олежек, не рассказывай отцу с матерью, засмеют меня, старую. А мне пос­ле молитвы легче делается, прям выздоравливаю, ни ноги не немеют, ни голова не болит. Вот что, пошли, я тебе конфеток куплю.

Олег ощутил на языке вкус леденцов монпансье из железной коробочки, вспомнил теплую бабушкину руку, мягкие объятия и неожиданно разрыдался в голос. Никто нико­гда больше не любил его так, как бабуля. Детство не вернуть, нужно жить в настоящем, борясь с враждебным миром. Рыдания душили его, слезы текли по щекам, Олег задыхался и кашлял. Неожиданно ему на плечо легла тяжелая рука и спокойный голос произнес:

– Не зря тебя ноги сюда привели, крещеный ли ты человек?

– Нет, – покачал головой Олег, судорожно вытирая глаза.

– Так господь путь указал, – продолжал басок, – надобно принять крещение, душу очистить от скверны, пена сойдет, ключевая вода останется.

Олег наконец справился с истерикой, глянул на говорившего и обомлел. Перед ним стоял копальщик Юрка, компаньон Алешки.

– Что ты здесь делаешь? – изумился Олег.

– Службу несу, – ответил Юра, – теперь я отец Иоанн.

– Но как же так?

Юра пожал плечами:

– Всяко случается, в храм ведут разные дороги, не каждый смолоду правильный путь выберет.

– Ты же ни одной молитвы не знал!

– Выучил.

– Больше не копаешь?

– Бросил.

– Лешка один теперь? – плохо соображал Олег.

Рогов уже дав­но беспробудно пил и с приятелем не встречался.

Юра тяжело вздохнул:

– Один работает, ох, чует мое сердце, до добра его это занятие не доведет.

– Отче­го так считаешь?

Юра ответил:

– За советом он ко мне приходил, в неприятность попал.

– А ты что?

– Бросить надо, говорю, в могилах рыться, непотребное это занятие.

– Ну и он послушался?

Юра покачал головой:

– Нет, боюсь, плохо де­ло повернется. Что ты дрожишь?

– Замерз очень, – проклацал зубами Олег, – мо­жет, дашь хлебнуть кагору из христианского милосердия или каким там винишком у вас попы балуются?

Юра, не обращая внимания на грубость, отвел Олега в небольшой домик, где молчаливая, худая тетка в темном платке налила Рогову тарелку супа.

– Извини, – объяснил Юра, глядя, как знакомый жадно глотает варево, – день сегодня постный, щи без мяса.

Потом он указал ему путь к остановке автобуса, дал денег на билет и сказал на прощанье:

– Приходи, коли помощь понадобится.

– Спасибо, – буркнул Олег и двинулся по обочине.

– Погоди! – крикнул Юра.

Рогов обернулся.

– Алексей в нехорошую историю попал, – сказал отец Иоанн, – ты, будь другом, зайди к нему и передай мои слова. Ежели приют искать станет, пусть сюда едет, спрячу так, что ни один глаз не найдет. Не забудешь?

– Нет, – ответил Олег и, заметив подходящий автобус, бросился к остановке.

Сев в «Икарус», Рогов обернулся и в заднее стекло увидел подтянутую, сухопарую фигуру, облаченную в рясу. Сильный ветер рвал края одежды, и казалось, что у дороги сидит гигантская птица, хлопающая крыльями. Меньше всего эта фигура походила на прежнего Юрку, балагура, матерщинника и выпивоху, одетого в джинсы и кожу.

– И ты передал Леше слова Юры?

Олег покачал головой:

– Нет, запил, провалился в пьянку и про все забыл. А теперь совесть мучает. Мо­жет, Юрка бы его спас? Одно ясно: знает он, из-за че­го Лешу порешили.

В книжный магазин я явилась совсем поздно. Услыхав, что открывается дверь, собаки опрометью кинулись ко мне.

– Сейчас, сейчас, – пробормотала я, пристегивая поводки и подталкивая свору к выходу, – погуляем, и кушать.

Услышав два волшебных глагола, псы рванулись на простор, и я чуть не упала. Че­рез полчаса собаки получили «Педигри пал», а кошки мясо, для меня же не нашлось ниче­го. На маленькой тарелочке лежали два каменно-твердых пряника, банка из-под кофе сияла пустотой, ее словно вылизали, а в сахарнице ко дну прилипла пара песчинок. Естественно, никаких припасов я не нашла и в крохотном холодильнике «Смоленск».

Пришлось опять бежать в круглосуточный супермаркет и покупать там отвратительный суп: пластиковый стакан с сухими комьями лапши. Обычно я не употребляю подобные лакомства, но сегодня страшно захотелось че­го-нибудь горяченького, а что можно приготовить при наличии одного чайника? Только и остается заливать кипятком полуфабрикаты.

Несмотря на поздний час, у кассы толкалось множество покупателей. Впереди меня стояла очень пожилая, но хорошо одетая дама в шубке из нутрии. Она выложила на резиновую ленту покупки.

– Триста сорок два рубля, – сказала кас-сирша.

– Сейчас, дорогая, – ответила старушка, открыла кошелек и ахнула: – О господи! Деньги дома оставила!

Думаю, случись де­ло на оптовой ярмарке, пожилой даме бы не поздоровилось, но все произошло в супермаркете, причем в таком, где продукты стоят на рубль дороже, чем у соседей. Бабушка была в шубке из натурального меха, в элегантной кожаной шляпке и таких же перчатках. В руках она держала красивый, явно не дешевый кошелек, а на ее пальце сверкало кольцо с бриллиантом. Пожилая дама никак не походила на нищенку, и, скорей всего, она действительно забыла положить деньги в портмоне. Кассирша мгновенно, как все работники прилавка, оценила кредитоспособность покупательницы и довольно спокойно сказала:

– Как теперь поступим?

– Давайте отложим мои покупочки вот сюда, в сторонку, а я сбегаю домой за денежками, – засуетилась старушка, – я живу в двух шагах, где книжный магазин, знаете?

Кассирша поморщилась и обратилась к очереди:

– Извините, господа, но придется всем подождать.

– Это почему? – возмутился стоявший за мной полный мужик в дубленке. – Что за чушь?

– Я уже пробила чек, – пояснила кассирша, – теперь не могу работать дальше, пока деньги не получу, вот надо эту кнопочку нажать, видите?

– Так жми, и де­ло с концом, – рявкнул парень в кожаной куртке, – че­го мочалку жуешь?

– Так ведь чек пробьется, – бубнила девушка.

– И хорошо, – сказала я, – вы нас обслуживать начнете.

– Ага, – протянула кассирша, – то­гда получится, что она все оплатила.

– И что?

– А то, – рявкнула кассирша, – уйдет и не вернется, а мне оплачивать.

– Милая, – улыбнулась дама, – продукты-то я оставлю.

– Ага, ну и что?

– Значит, вы ниче­го не теряете!

– Так мне эти харчи ни к чему, а хозяин заставит купить. Нет уж, несите деньги.

– За пятнадцать минут обернусь, – заверила бабулька.

– Бардак, – взвыл мужик в дубленке, – откройте другую кассу!

– У нас в ночную смену только од­на работает.

– Идиотство! – сказала женщина в песцовом полушубке. – Что нам тут, четверть часа куковать, пока эта мумия к себе сползает?

– Это вы меня так обзываете? – возмутилась старушка.

– Молчи лучше, – рявкнул мужик, – да шкандыбай живей за деньгами.

– Но как вы… – завела бабушка.

– Ступай живей, – рявкнул парень.

Глаза пожилой дамы начали наливаться слезами.

– То­гда я отказываюсь от покупок.

– Но я уже чек пробила, – заорала кассирша, – так не поступают!

– Слышь, ископаемое, – заорал мужик, – че­го тебя ночью в магазин потянуло?! Утром затовариваться надо.

– Видите ли, молодой человек, – с достоинством ответила дама, – я работала.

– Кем, пугалом?

– Стихи писала, я поэтесса.

Повисла тишина. Потом парень присвистнул:

– Е-к-л-м-н, Ахматова, блин!

Мне стало жаль старушку, я ее хорошо понимала. Сама пару раз оказывалась в подобной ситуации, правда, меня иногда выручает кредитная карточка.

– Послушайте, – тронула я пожилую даму за плечо. – Вы живете возле книжного магазина?

– Да.

– Давайте я оплачу ваши продукты, довезу вас до дому, а вы отдадите мне деньги.

– Дорогая, – обрадовалась дама, – огромное спасибо.

ГЛАВА 21

Че­рез пять минут я подрулила ко входу в «Офеню» и спросила, ткнув пальцем в желтый дом справа:

– Сюда?

– Нет.

– То­гда вот в тот зеленый?

– Нет, нет, я живу в розовом.

– Но это книжный магазин!

– Правильно, – улыбнулась женщина, – на первых двух этажах торгуют литературой, а моя квартирка на третьем.

– Надо же, – пробормотала я, вытаскивая из «Пежо» кульки, – а говорили, там какая-то фирма.

– Совершенно справедливо, – кивнула бабуся, – и фирма, и я. Кстати, не представилась. Татьяна Борисовна Алтуфьева.

– Даша.

– Ах, какое прекрасное имя! – воскликнула Татьяна Борисовна. – Дарьей именовали мою мать. Какие воспоминания обуревают при его звуках!

Мы обошли дом и стали подниматься по довольно чистой лестнице. Моя спутница явно была очень пожилой, но пролеты до третьего этажа она преодолела легко, не останавливаясь для отдыха.

– Вот, дорогуша, мы у цели, – сообщила Татьяна Борисовна и вставила длинный ключ в замочную скважину, – входите, входите.

Я шагнула внутрь и оказалась в девятнадцатом веке. В огромной, просто бесконечной, прихожей стояла темная дубовая вешалка с латунными крючками, рядом висело старое, потемневшее зеркало в вычурной раме, с двух сторон от него красовались бронзовые подсвечники. Я наклонилась и стала расстегивать ботиночки.

– Не надо, – махнула рукой Татьяна Борисовна, – терпеть не могу, ко­гда гости разуваются.

Промолвив пос­леднюю фразу, она щелкнула выключателем, под потолком ярко вспыхнула люстра, и я ахнула:

– Какой паркет! Просто произведение искусства. Нет, я не могу шагать по нему в обуви!

– Ерунда, – отмахнулась хозяйка, – если бы вы видели, какие полы были на втором этаже, там, где сейчас магазин! Мой отец подбирал каждую дощечку лично, хотя не царское это де­ло – полы мастерить. Но папенька так любил маменьку, так строил это гнездо! Мечтал, что тут станут обитать поколения Алтуфьевых. Но не судьба. Что же мы в дверях стоим? Проходите, душенька, в гостиную.

В полной растерянности я вошла в просторную комнату и вздрогнула. По стенам были развешаны портреты. Они находились близко друг от друга, соприкасаясь рамами. Дамы в бальных платьях, мужчины в сюртуках и мундирах. Гордые, спокойные лица, без затравленного взгляда неизвестно куда спешащего москвича двадцать первого века.

– Ваш отец был архитектором? – от неожиданности я брякнула глупость.

Татьяна Борисовна звонко рассмеялась и вынула из буфета коробку конфет.

– Нет, душенька, мой папенька, Борис Сергеевич Алтуфьев, имел высокий чин, служил в Министерстве железных дорог. Знаете ли, в начале прошлого века инженер – это была великолепная, редкая, отлично оплачиваемая профессия. Естественно, он являлся дворянином. А вот маменька, Дарья Ивановна Васильева, из купцов, правда, богатых. Папенька увидел маменьку в театре и влюбился без памяти. Его родители были против женитьбы единственного сына на купчихе, но перечить ему не стали. Мезальянс, конечно. Но папенька, как благородный человек, нико­гда не укорял маменьку происхождением. Правда, его перестали приглашать в кое-какие дома, но он не слишком горевал, выстроил в 1913 году этот дом и зажил счастливо… Что вы так побледнели, душенька? Голова заболела? Съешьте еще одну конфетку.

– Нет, – пробормотала я, чувствуя, что сейчас грохнусь в обморок, – просто меня тоже зовут Дарья Ивановна Васильева.

– Ах, – всплеснула руками Татьяна Борисовна, – какой пердюмонокль! Вы – моя близкая родственница. Мы просто обязаны выпить чаю, смотрите, какие конфетки! Должна вам признаться, душенька, я страшная лакомка, что, конечно, не характеризует меня с лучшей стороны. Но вы съели только одну шоколадку, угощайтесь!

Ее слова звучали глухо, на голову мне словно надели плотную шапку, желудок противно сжимался. В комнате, набитой старинной мебелью, стояла дикая духота, сильно пахло полиролью для мебели и чем-то приторным…

– Простите, Татьяна Борисовна, – пролепетала я, боясь, что сейчас свалюсь на пол, как кегля, – мне пора идти.

– Конечно, милая, – всплеснула руками старушка, – если бу­дет времечко, поднимайтесь ко мне, расскажу много интересного про этот дом. Ах, кого здесь только не бывало.

Боясь, что сейчас меня погребут под кусками воспоминаний, я схватила куртку и убежала.

На улице дурнота слегка прошла. Я подышала минут пять, потом открыла магазин и юркнула внутрь. Торговый зал, такой оживленный днем, сейчас выглядел мрачно, словно крематорий. Честно говоря, мне давным-дав­но надоело вести жизнь бомжа, ютясь в кабинете. Хотелось улечься на свою кровать, принять ванну… Пос­ледние дни я моюсь в рукомойнике, хорошо хоть волосы у меня короткие. Правда, сегодня утром еле-еле вытащила башку из-под крана. И уж совсем мне не нравится ночевать в магазине одной, жутко страшно. Каждое утро начинаю с того, что звоню в Ложкино Ирке и каждый раз слышу:

– Не волнуйтесь, ско­ро закончат.

Побыстрей бы…

В эту минуту до меня донесся тихий скрип снизу. Руки сами собой схватили толстенную «Историю цивилизации», ноги понесли меня в буфетную. Приоткрыв дверь, я увидела у стола привидение. На этот раз струящаяся материя не покрывала призрак с головой. Сегодня длинные, какие-то неживые, белые-белые пряди падали на плечи, а потом уже начинался саван, спускавшийся до полу. Фантом поднял руки… Я осторожно подкралась сзади и со всего размаха треснула его «Историей цивилизации» по макушке. Раздался сдавленный крик, и привидение рухнуло на пол, явно потеряв сознание. Издав радостный вопль команчей, я посмотрела на поверженного врага. Иногда я смотрю по телику ужастики, и в них фигура призрака, получившая пинок от человека, начинает медленно «испаряться», эта же и не ду­мала исчезать.

Я присела на корточки, ну-ка, кто бродил тут по ночам, пугая меня. Ухватив нечто за волосы, я повернула его голову физиономией к себе и заорала: на меня смотрело лицо Лели Сыромятниковой. Послышался топот, лай, затем дверь в буфетную с треском распахнулась.

– Случилось… – завела Маня, потом дочь увидела меня и обрадовалась: – Мусечка пришла.

Затем ее глаза переместились вниз.

– Муся, что с Лелей?

– Я стукнула ее по голове «Историей цивилизации», погоди, видишь, «Скорую» вызываю.

– Но зачем ты треснула Лельку? – недоумевала Маня.

Впрочем, тот же вопрос задал и врач, прибывший на место происшествия.

– Зачем вы ударили ребенка по голове тяжелым предметом?

– Случайно.

Доктор вскинул брови:

– Случайно?

– Ну я приняла ее за привидение.

– За кого? Простите, девочка в ночной рубашке, вы что, живете в магазине?

– Да, временно.

– Дата рождения больной, – спросил фельдшер.

– Не знаю, – растерялась я, – Маня, подскажи.

– Вы не помните день рождения собственного ребенка?

– Это не моя дочь.

– А чья?

– Банкира Сыромятникова.

– Ага, – попытался врубиться в ситуацию доктор, – вы вошли на кухню…

– Погодите, – влезла Маня, – тут кто-то ходил, светил за витриной, мы его ловили, мама испугалась, решила, будто это привидение, да еще Сомс мышь у меня в волосах запутал!

– Мышь в волосах?

– Ну да, – начала я растолковывать, – Сомс ее сам не съел, а принес Мане, в благодарность, потом я од­на осталась, а он, призрак, по залу носился, Хучик его испугался.

– Ниче­го не понимаю! – взревел врач. – А это кто – Сомс и Хучик? Тоже дети банкира Сыромятникова?

– У моего папы звери не рождаются, – рассердилась полностью оклемавшаяся Леля. – Сомс – кот, а Хуч – мопс, странно только, что их тут сейчас нет.

– Я их не пустила, – ответила Маня, – ду­мала, врачу помешают, все в зале: Банди, Снап, Жюли, Черри, Хуч, Сомс, Клеопатра и Фифина.

– Это столько собак? – протянул врач, косясь на меня.

Представляю, что он расскажет коллегам, вернувшись с дежурства! Был на вызове ночью в книжном магазине, где директриса била по голове «Историей цивилизации» привидение, а вокруг ходила стая собак.

– Сомс, Клеопатра и Фифина – кошки, – сказала Леля.

– Госпитализировать будем?

– А надо? – испугалась я.

– Я обязан предложить, если вызов в общественное место.

– Но мы тут живем! – воскликнули девочки.

– Так как? – надулся доктор.

– Никуда не поеду! – завопила Леля. – У меня ни­че­го не болит!

– Если у обезьяны сотрясение мозга, ее тошнит, – с умным видом заявила Маня. – Лелька, тебя мутит?

– Я не мартышка, – обиделась Леля.

– Да уж, человек больше по строению на свинью смахивает, – сообщила я.

– Вот что, – разозлился доктор, – хватит, мы уезжаем. Ниче­го страшного с девочкой нет, шишка только вскочила, тепло приложите.

– Ну сказали! – возмутилась Маня. – Холод надо!

– Ты профессор? – обозлился врач.

– Нет, – с достоинством сообщила Маруся, – только если обезьяна ушиблась, надо лед класть.

– А человеку тепло!

– Лед и мазь «Троксевазин», что­бы синяка не было, – стояла на своем Маня.

– То-то твоя подруга обрадуется, ко­гда ты ей по волосам жирную мазь развозюкаешь. Грелку на темя!

– Пузырь со льдом!

– Мишка, бери чемодан, и уходим от психов!

– Сам ты только с одной гирус ректум в голове, – возвестила Маруся, в пылу спора забыв о всяких приличиях.

– А вот мы сейчас в милицию позвоним! – рявкнул фельдшер, по виду чуть старше Маруси. – Вызвали по ерунде, да еще материтесь!

– Ой, не могу! – захохотала Маня. – Он не знает, что такое гирус ректум, двоечник! Это же самая большая извилина, которая делит мозг на два полушария.

– Ну, – ехидно заметил врач, – я вижу, тут собрались сплошняком Гиппократы, уходим.

Мы не стали их останавливать. Громыхая железным чемоданом, бригада вышла в зал.

– Леля, прости, – завела я, и тут раздался дикий вопль, лай и грохот.

Мы с девчонками выскочили в торговый зал и увидели разбросанные кругом справочники, энциклопедии и книги по домашнему хозяйству. Доктор стоял на высоком прилавке, фельдшер вскочил на огромный стеклянный аквариум.

– Что случилось? – возмутилась я.

– Там, – проблеял доктор, – там собака Баскервилей…

Я глянула в ту сторону, куда указывал врач.

– Это на­ши питбуль и ротвейлер, идите наверх, мальчики.

Снап и Банди повиновались и легко взбежали по лестнице.

– Просто ужас, – сообщил врач, слезая с прилавка, – давай, Мишка, скорей отсюда!

Фельдшер кивнул и оперся рукой о крышку гигантского аквариума.

– Осторожней! – крикнула Маня.

Но было поздно, парень взвизгнул, крышка упала на пол и отче­го-то не разбилась, а юноша оказался в воде.

Аквариум стоит в торговом зале исключительно для красоты. Он огромен, если я прислонюсь к нему спиной, то голова не достанет до верхнего края. А во мне все-таки метр шестьдесят. Внутри плавают всякие рыбки, ползают улитки и вьются растения. Многие покупатели замирают около это­го монстра, а дети просто визжат от восторга. Аллочка говорила, что Лена оставила от прежнего магазина всего две вещи – аквариум и большой глобус на подставке. Причем моя заместительница, проработавшая на одном месте больше двадцати пяти лет, уверяла, что «банка» якобы старинная и ей нет цены. Чистить аквариум нанимают специалиста, это трудоемкий процесс. И вот теперь Миша оказался в воде. Кое-как, побарахтавшись, он встал на ноги.

– Выньте меня отсюда, – взмолился фельдшер.

Доктор довольно сердито сказал:

– Все вы виноваты!

– Нас тут вообще не было! – возмутилась я.

– Вот именно, развели псарню в общественном месте!

– Они добрые, – влезла Маня.

– Да выньте меня, – чуть не плакал Миша, – я сейчас утону!

– У тебя голова над водой торчит, – отрезала Леля.

– На цыпочках держусь, а если опускаюсь, смотрите…

Фельдшер встал на полную ступню. Мы увидели над водной гладью только его глаза.

– Давай руки, – велел доктор.

Мишка вытянул конечности.

– Ну и как вы его предполагаете вытащить? – поинтересовалась я. – Как он вообще на аквариум залез, а?

– Не знаю, – ныл Мишка, – как этих чудищ увидел, прямо взлетел по стенке вверх. Жуткие звери! Глаза горят, зубищи с мою руку, языки как лопаты, прямо тряслись, сожрать хотели. А од­на от нетерпения да­же выла так страшно: о-о-о!

Я фыркнула. У страха глаза велики. Вот идиот! Да на­ши собаки могут лишь зализать до обморока. Зубы у них и впрямь впечатляющие, но Снап и Банди пускают их в ход только ко­гда едят, языки, на мой взгляд, у них совершенно нормальные, во всяком случае, у коров они больше, но ведь никто не теряет голову от ужаса при виде буренки, а тряслись пит и ротвейлер только по одной причине, они очень энергично работали хвостами, приветствуя двух дураков, решивших спастись бегством от замечательных собачек. Банди, естественно, пел. Наш питбуль в момент особой радости, при виде дорогих гостей или тарелки с оладушками, издает высокий горловой звук: о-о-о! А потом бросается к вам со всех лап, что­бы получить свою порцию ласки!

– А потом как кинутся! – плаксивым голосом закончил Миша. – Антон Михайлович, ну достаньте меня отсюда, я замерз уже.

Но все на­ши попытки оказались тщетны. Миша, юноша тонкого, я бы да­же сказала, хрупкого телосложения, не мог подтянуться на руках, а у Антона Михайловича, похожего на засушенную креветку, тоже недоставало сил, что­бы вытащить из толщи воды незадачливого напарника.

– Ногами упрись! – кричал вспотевший доктор.

– Скользят!

– Кроссовки сними!

– Как?

– Как хочешь!

Миша сумел вылезти из обуви, освободился от носков, но лучше от это­го не стало.

– Мо­жет, попытаться опрокинуть аквариум на бок? – предложила Леля.

– Рыбки погибнут! – испугалась Маня.

– Зато Миша вылезет, – вздохнула Леля.

По выражению лица Мани было отлично видно, что красивых рыбок ей намного жальче, чем противного фельдшера.

– Стекло разобьется, – быстро сообщила я, видя, как дочь уже разинула рот, что­бы сказать нечто типа: ну и фиг с ним, с Мишей, – порежутся все. Лучше я милицию позову, охрану.

– Ну и к чему они тут? – устало вздохнул Антон Михайлович.

– Сейчас приедут два мужика и вытащат парня, – пообещала я, нажимая «тревожную кнопку».

Минут че­рез десять у входа замаячили две фигуры. Я открыла дверь и увидела знакомые лица. По вызову вновь явились Соловьев Дмитрий Юрьевич и Павел.

– Здрасьте вам, – вздохнул капитан, – что на этот раз?

– У меня в аквариуме сидит человек, помогите его вынуть!

Павел заржал:

– Мальчик с пальчик, да? Залез поплавать к рыбкам.

– Нет, он вполне высокий, думаю, около метра шестидесяти.

– Даша, – с легкой укоризной сказал Соловьев, – ну-ка вспомни, ты же честное слово давала больше к бутылке не прикасаться, и снова-здорово!

Павел тем временем заглянул в магазин и присвистнул:

– Ну и бардак! Вновь привидение шалило?

– Нет, сюда приехала «Скорая помощь».

– По залу с сиреной каталась, – умирал со смеху Павел.

– Замолчи, – велел капитан.

– Извините, я не так выразилась, не машина, конечно, а доктор с фельдшером бегали. Потом один на прилавок вскочил, а другой в аквариуме оказался.

– Слышь, Дмитрий Юрьевич, – посоветовал сержант, – мо­жет, и впрямь медицину позвать?

– Это, наверно, правильно, – завел Соловьев, но тут послышался гневный вопль Миши:

– Долго там ля-ля разводить бу­дете? Я весь околел, ноги судорогой сводит!

– Это кто? – спросил Павел.

– Фельдшер из аквариума.

Мужики молча отодвинули меня в сторону и прошли в магазин.

– Да, – вздохнул Павел, – помните, Дмитрий Юрьевич, ко­гда нам один распальцованный позвонил и сообщил, будто у него по квартире удав ползает? Тоже ведь сначала не поверили!

– Откуда в Москве удав? – спросила я.

– По канализации из другой квартиры пробрался, – охотно пояснил улыбчивый сержант, – поднял из унитаза голову, а мужику как раз приспичило! Он нам то­гда сто баксов дал и две бутылки дорогущей водки. А здесь, во цирк, человек-амфибия!

– Замолчи, – сурово велел Дмитрий Юрьевич и принялся ходить вокруг «банки», приговаривая: – Как же его вытащить?

Потом, разозлившись на то, что никакие конструктивные мысли не лезут в голову, Соловьев рявкнул:

– Какого черта ты вообще сюда нырнул!!!

– Вот она, – завел Антон Михайлович, тыча в меня грязный, совсем не докторский палец, – сначала долбанула «Историей цивилизации» привидение по башке, а ко­гда оно упало в обморок, вызвала нас. В зале же бродили собаки Баскервилей, ну мы и испугались. Да кто бы не перетрусил!

Секунду капитан смотрел на врача разинув рот. Более простой Павел мигом резюмировал:

– Сумасшествие заразно. Безумные сбиваются в стаи!

– Я знаю, как его вынуть, – робко предложила Леля.

Все разом повернулись к девочке.

– Надо взять табуретку, опустить в воду, Миша на нее заберется и вылезет.

– Клево! – заорала Маня и понеслась за табуреткой.

– Ты очень умная девочка, – похвалил Соловьев зардевшуюся Лелю, – сообразительная до крайности. Ступай пос­ле окончания девятого класса в школу милиции, нам та­кие кадры нужны.

Вскоре абсолютно мокрый Миша, благополучно спасенный из водяного плена, трясся на полу и ныл:

– Как ехать? Я промок до костей.

Я оглядела парня:

– Дам тебе мои джинсы и пуловер.

– А обувь? У меня сорок третий…

Спустя еще полчаса все ушли. Соловьев и Павел прихватили по энциклопедии «Жизнь животных», Антон Михайлович прибарахлился «Справочником терапевта», Миша не стал брать книги, он уехал в на­ших вещах. Причем фельдшер капризничал, как мог. Обычные, голубые «Lee» он не захотел, пришлось мне расстаться с вельветовыми джинсами, пуловер парень выбирал минут десять, а потом заявил:

– Между прочим, трусов у меня тоже нет.

– Возьми, – протянула ему Маруська белые трикотажные плавочки, украшенные кружевами и кокетливыми бантиками.

– Что я, педик? – возмутился Миша. – Дайте нормальные.

– Других нет, – отрезала я, – натягивай джинсы так.

Но Михаил все же взял трусики и ушел на кухню переодеваться. В кон­це концов он выглядел замечательно, только од­на маленькая деталь портила внешность. Миша уехал в моих домашних тапках, розовеньких, с помпона­ми, подходящей по размеру обуви у нас не нашлось.

ГЛАВА 22

Утром, едва я успела собрать постельное белье, в кабинет ворвалась страшно возбужденная Аллочка и вместо того что­бы, по обыкновению, прижать Хучика к груди, заорала:

– Что у нас ночью стряслось?

Я вздрогнула. Мы с девочками решили ниче­го никому не рассказывать и до утра наводили порядок. На этот раз я проследила, что­бы все книги поставили на нужные стеллажи. Мы вернули на место и тяжеленную стеклянную крышку аквариума, вымыли пол, прилавок. Словом, ниче­го, кроме шишки на голове у Лели, не напоминало о ночном приключении.

– Извини меня, Лелечка, – бормотала я, возя тряпкой по полу, – мне и в голову не пришло, что это ты. Я вообще ду­мала, вы завтра придете… Как вы в магазин попали?

– Так у меня ключ, – пояснила Маня.

– Откуда?

– Дубликат с твоего сделала, в мастерской за углом.

– Зачем?

– Ну, ты свой, по обыкновению, потеряешь, – усмехнулась Машка, – я решила подстраховаться.

Недоумевая, как Алла догадалась, что в магазине вечером происходили бурные события, я спустилась вниз и увидела продавщиц во главе с Шурой, столпившихся у аквариума.

– Вот, – взволнованно сообщила Аллочка, – такого еще не бывало.

Я подошла к гигантскому кубу вплотную и онемела. Вчера мы с девочками тщательно убрали зал, замели все следы, а про аквариум благополучно забыли, и теперь он выглядел, словно экспонат выставки авангардного искусства. Внутри мирно стояла табуретка, на грунте валялись кроссовки, а в воде, словно большие плоские рыбы, плавали два носка Миши-фельдшера.

– Вот черт! – вырвалось у меня.

– Именно что чертовщина какая-то, – подхватила Аллочка. – Ну как это все сюда попало?

– В старых домах еще не то случается, – авторитетно заявила Шура, – у нас один знакомый мужик купил квартиру на Арбате, жильцов расселил и зажил. Да только прикиньте, привидение его замучило, выло по ночам, гуде­ло… Пришлось экстрасенса вызывать.

– Мне тут вечерами одной страшно оставаться, – внезапно призналась Аллочка, – разок да­же показалось, нечто серое крадется. И как только Дарья Ивановна здесь ночует? Лучше уезжайте, нечисто тут.

– Глупости все это, – сообщила разумная Света. – Думаю, де­ло обстояло так. Кто-то решил обокрасть аквариум, поставил туда табуретку, влез, потом вылез…

– А кроссовки с носками? – поинтересовалась Лиля.

– Ну, сначала сдуру в обуви сиганул, а потом понял, что в ней тяжело передвигаться, и снял, – ответила Света.

– Ерунда, – отчеканила Шура, – за каким шутом вор в аквариум нырнул? Там нет ниче­го ценного. Он скорей бы что-нибудь из витрины в канцелярском спер, вон ту ручку, к примеру, за двадцать ты­сяч.

– Знаю! – завопила Света. – Алла Сергеевна, помните бабуську, ту, с третьего этажа? Которая приходила и про сокровище рассказывала? Вот, небось вор и ринулся в воду за кладом. Камушки-то внутри здорово на настоящие похожи. Вон, гляньте, чистые изумруды!

– Закончили болтовню, – резко оборвала Свету Алла, – дав­но открывать пора, – аквариум зачехлите, а я сейчас Макара Ивановича вызову, он все вечером достанет, а заодно и почистит.

Девчонки кинулись выполнять указания. Я пошла за Аллочкой наверх и, очутившись в ее кабинете, поинтересовалась:

– Что за история с кладом?

– Бред, – отмахнулась заместительница, – не думай о ерунде…

– А все же?

Аллочка вздохнула:

– Тут на третьем этаже проживает безумная старушка с болезнью Альцгеймера, или синильным психозом, уж не знаю точ­но, чем она страдает. Так вот, ко­гда Елена Николаевна взялась магазин перестраивать, эта тетка заявилась и стала следить за рабочими.

Татьяну Борисовну никто не звал, но она особо и не мешала, просто наблюдала за тем, как рабочие крушат стены и разбирают кирпичи. Че­рез неделю Лена не выдержала и поинтересовалась у дамы:

– Что вас тут так привлекает? Пыль, грязь…

Татьяна Борисовна с достоинством ответила:

– Хочу заявить свои права на клад, там вещи, принадлежащие моей семье.

– Клад? – вытаращила глаза Лена.

– Именно, – кивнула дама и рассказала невероятную историю.

В 1924 году, ко­гда ее отца, Бориса Алтуфьева, уводили в застенки ЧК, инженер, предчувствовавший, что нико­гда не вернется назад, успел спрятать, как говорила мать семилетней Танечке, самое дорогое и ценное. Клад!

– А ты, маменька, знаешь, где это? – спрашивала дочка. Дарья Ивановна не отвечала, но Танюше, умненькой девочке, стало понятно, конечно, что матушка в курсе дела. Разве папенька, любивший жену до беспамятства, мог не рассказать ей о сокровищах? Просто мамочка не желала пока говорить дочке об этом… Вот подрастет Танюша, и она ей обязательно откроет тайну. Наверное, так бы и вышло, только в 1936 году мамочка попала под один из редких то­гда автомобилей и скончалась, не успев ниче­го рассказать. Девятнадцатилетняя Таня старательно обыскала все доступные ей помещения, но ниче­го не обнаружила.

– Глупости все это, – подвела итог Алла, – никакого клада тут нет!

– А вдруг?

– Дашенька, – усмехнулась Аллочка, – знаешь, сколько раз этот домишко перестраивали? Сначала ком­муналок понаделали, потом в него конторы вселились, в войну здесь госпиталь был, а уж в начале пятидесятых магазин открыли. Стены сто раз ломали, полы поднимали, капитальный ремонт с заменой батарей и труб делали. Кабы что было, дав­но бы нашлось. Нет, байки все это, сказки. Впрочем, мо­жет, кто из прежних жильцов и обнаружил в своей комнатенке шкатулочку. Разве ж расскажут о такой находке всему свету, а? Ну сама посуди! Бабка совсем от старости ума лишилась.

Я кивнула и пошла к себе. Татьяна Борисовна, безусловно, производила впечатление очень пожилой особы, но на безумную не походила. Дама была нормально одета, разговаривала разумно, вот только, отправляясь за продуктами, забыла дома деньги, но подобный казус несколько раз случался и со мной…

– Аллочка, – вернулась я опять к заместительнице, – признаюсь тебе честно, мне тут по ночам жутко!

Рассказывать про привидение я все же не хотела, еще подумает, что у директрисы беда с головой. Ведь никто: ни Маня, ни милиционеры, ни доктор со «Ско­рой помощи» – мне не поверили…

– Уезжай отсюда! – посоветовала Алла. – Прямо сегодня. Хочешь ко мне?

– К тебе?

– Что тут такого? Квартирка у меня, правда, небольшая, двухкомнатная, да и находится далеко, в Теплом Стане, но как-нибудь разместимся. Собаки твои мне нравятся, раскладушка есть.

– Спасибо, подумаю, а сейчас хочу съездить в Ложкино, посмотреть, как там дом ремонтируют.

– Конечно, отправляйся.

Я бодро побежала к «Пежо», мысленно благодаря бога за то, что он послал мне такую подругу, как Алла. Кстати, она понравилась и Мане, и собакам. Да­же Клеопатра, не слишком любящая чужаков, с удовольствием сворачивается в клубок у Аллы на коленях. Неприятно, что мне приходится обманывать Аллочку, потому как в Ложкино я да­же и не собиралась. Мой путь лежит в церковь Гаврилы-мученика, к копателю Юре, или, простите, отцу Иоанну.

Здание с крестом на куполе я увидела сра­зу, только оно было заперто на огромный, какой-то неправдоподобный замок. Две старушки в темных платках стояли у калитки, ведущей на территорию церкви.

– Простите, – осторожно спросила я, – не знаете, где можно увидеть отца Иоанна?

– В трапезной небось, – прошелестела од­на из бабок, – обойди церкву и там домик приметишь, внутри и спрашивай.

Я послушно пошла в указанном направлении, потянула на себя тяжеленную дверь и оказалась в темноватом помещении с низкими потолками и дощатыми, выкрашенными коричневой краской полами. Я постояла в раздумье, не зная, в какую сторону идти по длинному коридору. Но тут открылась маленькая дверка и высунулась молодая женщина, повязанная платком. Ее бледное, ненакрашенное лицо осветила улыбка, и она ласково спросила:

– Ищете кого?

– Отца Иоанна.

– Ступайте налево, пос­ледняя дверь.

Я пошла по скрипящим на разные голоса половицам, пытаясь понять, чем тут пахнет. Духами? Так и не догадавшись, постучала в темную створку.

– Открыто, – раздалось с той стороны.

Я всунула голову внутрь.

– Можно?

Довольно молодой человек с аккуратной темной бородой отложил в сторону толстую книгу в кожаном переплете и приветливо улыбнулся:

– Входите, садитесь, чем могу помочь? Мне кажется, вы не из нашего прихода?

Я хотела было сказать, что вообще не принадлежу ни к какому приходу, но удержалась и просто сказала:

– Я пришла по поводу Алексея и Нади Колпаковых. Вы ведь их хорошо знали, отец Иоанн.

Священник окинул меня взглядом и мягко продолжил:

– Зовите меня Юрием Николаевичем. В ваших словах абсолютная правда, был в моей жизни период, ко­гда я тесно общался с Колпаковыми, работал вместе с Алексеем, но теперь более не встречаемся, слишком разные интересы у нас стали.

– Под работой вы имеете в виду раскапывание чужих могил?

Честно говоря, я ду­мала смутить Юру, но он опять мягко улыбнулся:

– Долгой дорогой шел я в храм, а вы из милиции? С Алексеем случилась беда?

– Отче­го вы так решили? Мо­жет, брат с сестрой хотят пригласить вас на юбилей?

– Как ваше имя? – ласково осведомился священник.

– Дарья, Даша.

– Видите ли, Дашенька, – ответил парень, – отче­го-то в моей голове бродят нехорошие мысли. Алексей умер?

Я посмотрела на отца Иоанна. Странное де­ло, Юра намного моложе меня, а я ощущаю себя рядом с ним девчонкой.

– Да, вы правы, Алексей погиб.

Юра размашисто перекрестился:

– Мы все лишь гости в этом мире, и путь наш от пеленок до савана.

– Вы знаете, почему его убили?

Юра покачал головой:

– Могу только догадываться. Так вы и впрямь из милиции?

Я не стала его переубеждать и быстро ответила:

– Да, майор Дарья Ивановна Васильева.

Но потом прикусила язык, сейчас отец Иоанн с милой улыбочкой потребует: «Ваши документы», – а затем интеллигентно, но вполне определенно выставит «майора» за дверь.

Но Юра не стал вспоминать об удостоверении. Он принялся вертеть в руках толстый красно-синий карандаш. И где только взял подобный? Сейчас их перестали выпускать. Ко­гда-то бабушка подарила мне штук десять таких, и я, второклассница, радовалась безумно. Уж очень оригинальными казались карандаши. Нынешним восьмилеткам, детям изобилия, не понять это­го восторга.

Священник молчал.

– Вы не мо­жете нарушить тайну исповеди? – Я решила поторопить его.

Юра пожал плечами:

– Алексей не исповедовался, он был человеком неверующим, атеистом. Но не из-за того, что прочитал много теологической литературы, а от невежества, незнания. Я пытался привести его в храм, но Леша только смеялся. Од­нако, ко­гда случилась неприятность, он прибежал сюда за советом. Стал спрашивать, как поступить.

– А вы?

– Предложил ему сходить в милицию и все рассказать, покаяться… Но он только рассмеялся и сказал, что у меня крыша от поповства съехала. Я потом проанализировал свое поведение и понял, что был не прав. Мирянин, пусть неверующий, заблудший, пришел в церковь с просьбой о помощи, а я, обуреваемый гордыней, считая себя чуть ли не праведником, свысока принялся раздавать советы. Следовало предложить ему убежище, стол и кров. Поверьте, потом я довольно долго чувствовал себя гадко, да­же позвонил Наде, но она заявила: «Спасибо, сами разберемся, читай свои молитвы и к нам не лезь».

– А что случилось у Алексея?

– Попробую объяснить, хотя, во-первых, знаю все только с его слов, а во-вторых, мне придется начинать издалека.

– Ниче­го, у меня масса времени, – ответила я.

К «копательскому» бизнесу Алексея привлек Юра. Колпаков в то время сидел без работы и сшибал деньги «бомбистом» на машине. Выезжал вечером на оживленные магистрали и искал пассажиров, малоприятный, опасный бизнес. К тому же Лешке постоянно не везло. Его преследовали неудачи. Пару раз попался в лапы ГИБДД, где потребовали лицензию на занятие частным извозом, один раз его поколотили таксисты, работавшие на территории, где Леха пытался «рыбачить», а пассажиры норовили выскочить из автомобиля, не заплатив. Словом, ни денег, ни удовольствия извоз не приносил, но это было единственное, чем мог заниматься Алексей. Впрочем, имея за плечами автомобильно-дорожный институт, он мог податься в какой-нибудь сервис, механиком или, на худой конец, жестянщиком, но грязная работа за небольшие деньги не слишком привлекала парня. Занимаясь «бомбизмом», он хоть был сам себе начальник.

Потом сестра Надя попала на работу в антикварный салон. На ее зарплату можно было прокормиться. Ну а затем появился Юра и предложил работать вместе. Вначале Лешка крайне воодушевился. Ему по наивности казалось, будто новое занятие сулит невероятные барыши.

Говорят, новичкам везет, вот Лехе и подфартило. В свою первую поездку он отрыл каску, относящуюся не ко Второй, а к Первой мировой войне. Некий коллекционер отвалил за нее столько денег, что парень, одурев от радости, десять дней гулял в темную голову. Но потом деньги кончились, заодно ушло и везение. Фея удачи больше не расправляла над ним радужное крыло. Находки Леши были малоинтересны. Кончилось лето, началась дождливая осень, Колпакову стало понятно, что «копательство» отвратительно. Нет, никаких моральных угрызений, роясь в могилах, он не испытывал. Просто Леше было мокро, грязно и холодно. И тут он узнал о кладоискателях. Новое занятие пришлось ему больше по вкусу.

Работать приходилось по ночам, но в Москве, без выездов в деревни, где пьяные селяне, также промышлявшие «копательством», с деревенской простотой могли убить парня, нашедшего что-то интересное. Лешка мог припомнить имена некоторых коллег, от которых не осталось ниче­го, да­же тела. Безутешные матери и жены разыскивали их при помощи экстрасенсов. Всем пропавшим на момент исчезновения улыбалась удача, и все они останавливались на ночлег у местных жителей.

В столице было спокойней. Лешик приходил в сумерках в старомосковский дом, предназначенный к сносу, и брал все, что глупые жильцы, не понимавшие, чем владеют, бросали в оставленных квартирах. Каждый раз это оказывались разные вещи: бронзовые дверные ручки, латунные шпингалеты, дубовые резные плинтусы. В одних апартаментах он демонтировал наборный паркет, в других разобрал по изразцам старинный камин, в третьих обнаружил на опустошенных антресолях дивную керосиновую лампу конца девятнадцатого века, в четвертых осталось темное, древнее зеркало.

Конечно, Лешке сильно помог тот факт, что Надя работала оценщицей. В салон стекались любители антиквариата, готовые отдать за вожделенную бронзовую ручку или дверной молоток бешеные деньги. Вот Лешка и старался изо всех сил. Он начал отлично зарабатывать и да­же купил Надьке шубу. С «копательством» Алексей завязал, с Юркой расплевался. Правда, Колпаков пытался заманить приятеля в пустые квартиры, но Юра к тому времени начал задумываться о смысле жизни и по чердакам лазить не захотел. Потом он вообще отправился в духовное училище, и их дороги окончательно разошлись. Колпаков же преуспевал. Теперь он редко сам лазил по развалинам. На Лешку работал целый десяток парней, тащивших хозяину бог знает что. Начал Лешка и заказы принимать, а потом настал день, ко­гда ему, не раз нарушавшему закон, пришлось пойти на открытое воровство.

ГЛАВА 23

Был у Лешки один клиент, страстный, патологический коллекционер с замечательно подходящей ему фамилией Сундуков. Марлен Ефимович обожал старину, и его квартира походила на отделение салона. Воздуха в комнате не хватало, а на полу не было да­же сантиметра свободного пространства, все было завешано и заставлено. Одним словом, нора Плюшкина. Хотя подобное сравнение было неверным. В отличие от одиозного гоголевского персонажа, Марлен Ефимович охотно платил за раритеты. Дядька был просто тронутым. Если почти все любители старины и коллекционеры все же были способны продать не слишком нужную вещь, что­бы получить потом вожделенную статуэтку или посуду, то Марлен Ефимович нико­гда ни с чем не расставался. Более того, он делался больным, если не удавалось захапать желаемое. Лешка только поражался жадности мужика.

Од­нажды Марлен Ефимович, прикупив у Колпакова отлично сохранившуюся кочергу для камина, начал жаловаться на невезение. У одной его приятельницы, дамы более чем пожилой, живущей весь год одиноко на даче, имеется чудесная вещь – ножная табуретка, с секретом. Ничем не примечательный предмет мебели манил к себе Марлена Ефимовича, и мужик предложил старушке довольно большую сумму за кусок деревяшки, обитой посекшимся бархатом. Он ду­мал, что пожилая дама тут же с благодарностью избавится от дурацкого предмета обстановки, но старушка неожиданно отказалась, мотивируя свои действия смехотворным доводом. Скамеечка дорога ей как память. Она хорошо помнит, как сидела на ней у камина и слушала песни матушки. Вот пос­ле кончины хозяйки Марлен мо­жет забирать табуреточку.

Но мужику не терпелось. К тому же дама, хоть и выглядела старой, чувствовала себя прекрасно и на тот свет вовсе не собиралась.

– Вот бы кто упер скамеечку, – в лоб сказал Марлен Леше. – Поговори с кем-нибудь, заплачу по-царски.

Сумма, названная барахольщиком, впечатляла. Лешка пораскинул мозгами, да и взялся сам за де­ло. Табуреточку он уволок без всякого труда. Подождал, пока беспечная старушонка отправится на кухню готовить обед, и влез че­рез открытое окно дачки в гостиную.

Так Лешка стал вором и начал принимать заказы. Слух о том, что Алексей мо­жет достать любую вещь, мигом разнесся по нужным людям. Колпаков не зарывался, да­же если в доме на самом видном месте лежали деньги или драгоценности, он нико­гда не брал ниче­го, кроме заказа. Поэтому домушником себя Лешка не считал, хотя вскрывать любые замки научился виртуозно. Ему помогало еще и то, что обладатели старинных вещей, как правило, очень пожилые люди, не обращались в милицию. Ча­ще всего они подозревали, в чьих руках оказалась любимая статуэтка или табакерка, но ведь подозрения к делу не пришьешь, да и дел никаких не заводили. Сами подумайте, что вам скажут в уголовном розыске, увидав заявление о пропаже фарфоровой чашки? Скорей всего постараются втолковать, что она была разбита кем-нибудь из внуков, боящихся признаться в содеянном.

Довольно долгое время Алексей разбойничал в свое удовольствие и взлетел к пику финансового благополучия. Близким и дальним знакомым, удивляющимся, откуда еще совсем недав­но нищие брат с сестрой взяли деньги на ремонт и машину, Колпаковы спокойно объясняли:

– Двоюрод­ная тетя наследство оставила, дом и кучу денег.

Но потом случилась неприятность. Сначала мелкая. Лешка выкрал у одного дедульки, настоящего божьего одуванчика, музыкальную шкатулку, но ко­гда клиент увидел ларец, он да­же сплюнул от злости. Лешик спер не то. Оказывается, у одуванчика этих играющих шкатулок имелось несколько. Пришлось поступиться сво­ими принципами и полезть в апартаменты еще раз. Вроде все сошло благополучно, но на следующий день в квартиру к Колпакову ворвалась целая куча парней в вязаных шапочках-шлемах и измолотила Лешку почти до беспамятства. Потом его облили ледяной водой, привязали к стулу и сурово спросили:

– Зачем у папы крысятничал?

– У кого? – растерялся Лешка. – У какого папы? Если вы про шкатулку, то да, было де­ло, бес попутал. Стащил у дедульки игрушку, очень понравилась, могу назад отдать.

– Ты еще дурее, чем кажешься, – хмыкнул один из бандитов, – полез в хату и не знаешь, кто там живет?

– Никодим Ефимович Белкин, – растерянно ответил Леха, – бывший военный, полковник, кажется.

– Это точ­но, – заржал бандюга и для порядка треснул парня еще разок по зубам, – кликуха у него Полковник, авторитетный дядька, смотрящий наш. Сообразил, кого ощипал, селедка вонючая?

Леша похолодел. Хуже ситуацию трудно себе представить, он стащил шкатулку у криминального авторитета, человека, поставленного сходкой следить за порядком в районе. Алеша не сомневался, что теперь его убьют. Но бандит, еще раз отвесив Лехе оплеуху, весьма мирно сказал:

– Полковник у нас жалостливый, я бы тебе ноги повыдергал и в макушку вставил. Но папа просил без крови. Значитца, так! Игрушечки верни, да штраф с тебя, двадцать ты­сяч долларов. Завтра и отдашь.

Лешка попытался объяснить, что дурацкие ящички с музыкой проданы, а денег в наличии нет, но в ответ получил пару зуботычин и заявление:

– Где хочешь бери, нас это не колышет, коли завтра не отдашь, пеняй на себя!

Алешка кинулся к клиенту, прося шкатулочку назад, но коллекционер только развел руками. Од­на на месте, а вторую, ненужную, он отнес в салон, к Наде.

Лешка не слишком-то хотел рассказывать Надьке о чрезвычайном положении, но пришлось ему бежать к сестре и вываливать правду про наезд. Надя безумно перепугалась. Алеша не сообщал ей раньше, что сам промышляет кражами. Просто говорил, будто имеет де­ло с криминальными ребятами, обворовывающими квартиры, так что Надюша испытала двойное потрясение. Первый раз, ко­гда узнала, что любимый брат домушник, а второй, поняв, какая опасность грозит парню.

Надя мигом начала действовать. Доллары, под залог дома в Подмосковье, дал Лева Яшин.

– Кто? – удивилась я, пытаясь припомнить, откуда мне знакомы это имя и фамилия.

– Лев Яшин, – спокойно повторил Юра, – один из совладельцев салона и любовник Нади.

Надо же, парень выручает свою женщину, но не просто так, а под залог. Сра­зу вспомнился анекдот. Звонок в офис к «новому русскому». Банкир снимает трубку:

«Слушаю, говори побыстрей, дорогая, у меня совещание. Ссудить тебе сто ты­сяч долларов? А какой залог? Твои бриллианты? Это смешно. Машина – уже лучше, но это­го мало. Дача? Лад­но, ты получишь в долг сто ты­сяч зеленых под залог машины и дачи, да, да, сегодня! А сейчас, мама, не мешай, ей-богу я занят!»

– Откуда мне знакомо это имя? – пробормотала я. Лев Яшин… Определенно где-то слышала, как у всех преподавателей, у меня отличная память на фамилии. Лев Яшин…

Юра улыбнулся:

– Хотите помогу? Был такой голкипер, безумно популярный футболист, Лев Яшин, скорей всего это сочетание имени и фамилии засело у вас в мозгу дав­но. Но, смею вас уверить, Лева, который совладелец салона, не имеет никакого отношения к физкультуре и спорту. Такой огромный, рыхлый парень, вот он и дал деньги, но только пятнадцать ты­сяч. То ли не имел всей суммы, то ли не захотел расставаться с ней.

Шкатулочка, по счастью, оказалась непроданной. Леша примчался к Юре и со слезами на глазах, рассказав всю историю, попросил:

– Будь другом, дай пять штук. Я их быстро заработаю и отдам.

Но Юра только покачал головой:

– Нет у меня.

– Как это? – удивился Лешка.

– Просто, – ответил бывший «копатель».

– Но у тебя все­гда имелось ты­сяч десять свободных, – настаивал Леша, – не волнуйся, расписку оформим, все чин-чинарем.

– Я вовсе не боюсь обмана, – спокойно пояснил Юра, – денег и впрямь нет, ко­гда я из мира уходил, отдал сбережения на ремонт купола этой церкви. Сейчас мои доходы очень скромные, такой суммой я не владею. Хочешь совет? Ступай в милицию и расскажи все, тебе помогут от вымогателя избавиться.

– А он что?

Отец Иоанн глубоко вздохнул:

– Сначала сплюнул на пол, а потом начал непотребно ругаться. Но я его, естественно, простил, то злоба кричала.

Не получив денег, Алексей удалился, напос­ледок так шарахнув дверью о косяк, что картина библейского сюжета в тяжелой деревянной раме сорвалась с крюка и грохнулась на пол. Отец Иоанн посчитал произошедшее с полотном знамением и призаду­мался.

На следующее утро он позвонил Алексею. Денег у священнослужителя действительно не было, но он решил предложить Леше убежище, пристанище, где никакие люди Полковника его не отыщут. Трубку сняла Надя и сердито заявила:

– Сами разберемся, занимайся сво­ими молитвами.

Больше Юра не пытался связаться с Алешей и о его смерти узнал от меня.

Сев в «Пежо», я включила радио. Из дина­мика понеслась разухабистая песня:


А что это за девочка
И где она живет?
А вдруг она не курит,
А вдруг она не пьет?
А мы возьмем и всей
Компанией припремся к Элис…
Красиво одевается.
Красиво говорит
И знает в совершенстве
Английский и иврит,
А мы с такими рожами
Возьмем, да и припремся к Элис…

Да уж, вот и я с перекошенной рожей бегаю по самым разным местам и терплю неудачу на каждом шагу! Теперь выясняется, что Алексей влип по самую макушку в криминальные разборки. Ну и при чем тут Надя? Мо­жет, я вообще не там ищу? Мо­жет, она просто покончила с собой? Ага, пришла в книжный магазин, имея на руках паспорт на чужое имя, влезла в шкафчик для одежды, сложилась пополам и перестала дышать. Замечательно! Чудесная версия, но другой у меня нет. Остается маленькая, слабенькая, тонкая ниточка, ведущая к парню по имени Лева Яшин. Мо­жет, он хоть чуть-чуть прольет свет на эту темную историю.

Если Юра не ошибается, значит, Надя была любовницей совладельца салона. Неужели она не поделилась с парнем никакой информацией? Имелась еще од­на странность. Алексей погиб осенью, а Надюшу убили в январе. Предположим, что это сделали люди бравого Полковника. Хорошо, я понимаю, почему они убрали Лешку, тот обокрал их смотрящего и не сумел заплатить штраф, но при чем тут Надя?

Лад­но, криминальный мир жесток, и за ошибку одного человека часто отвечают все члены семьи, хотя, насколько я знаю, определенные структуры не любят проливать кровь зря.

Просто так, ради удовольствия, убивают маньяки. Почему убийца ждал несколько месяцев и только то­гда убрал Надю? Логично было бы «замочить» сра­зу и брата и сестру, или эти две смерти не связаны друг с другом? Мо­жет, я с самого начала совершила ошибку, объединив эти преступления? Вдруг Лешу уничтожили люди Полковника, а Надю… Надю кто? За что? Какую выгоду преследовал киллер? Не знаю. Я вообще ниче­го не узнала, кроме ерунды, и ни на шаг не приблизилась к разгадке, ужасно глупая неумеха!

Ругая себя на все корки, я нажала на тормоз и почувствовала сзади легкий толчок.

– Твою мать, – заорал высокий худощавый парень в черной кожаной куртке, выскакивая из тонированной «восьмерки» цвета «баклажан», – ну какого черта ты тормозишь без всякого повода! Теперь вот фару разбил!

Наверно, мне следовало рявкнуть ему в ответ что-то типа:

– Сам идиот, держи дистанцию, кто бьет сзади, тот и виноват!

Но мне неожиданно стало ужасно жаль себя! Бедная, несчастная Дашенька, носится целый день по городу абсолютно зря. Ниче­гошеньки не узнала! Дом в Ложкине никак не починят, директора магазина из меня не вышло, и вообще, за мной гоняется привидение! Работники вневедомственной охраны посчитали меня за алкоголичку, бедная Леля получила от меня энциклопедией по голове! Еще хорошо, что дочка Сыромятниковых тихое, незлобивое, слегка апатичное существо. Если перевернуть ситуацию и представить на минутку, что Карина Сыромятникова лупит со всей дури толстенной книгой Маню, то скорей всего моя дочь бы не упала без сознания, а развернулась и, не слишком долго думая, треснула мадам Сыромятникову чем придется по лбу. Естественно, потом бы Маню замучили угрызения совести, мы с ней очень похожи.

Я тоже сначала делаю, а потом думаю, стоило ли это делать вообще. Ну почему я нажала на тормоз? Ведь собиралась, наоборот, прибавить газу. Перепутала педали. Ну отче­го я их путаю? Ведь не первый год имею права! Ужасно!

– Кое-кому вообще не следует садиться за руль, – злился парень. – Слышь, тетя, зачем ты машину взяла: небось муж купил, что­бы от тебя побыстрей избавиться, чмо ненужное.

Я раскрыла было рот, что­бы с достоинством ответить: «Молодой человек, я не замужем, а «Пежо» купила на собственные средства», – но тут вдруг внезапно пришло в голову, что никаких денег у меня нет, капитал принадлежит Аркаше, Мане и Наташке. Я же абсолютно бесполезное существо, которое дети и лучшая подруга держат дома из милости.

– Вы правы, – пролепетала я, – вы абсолютно правы, я никому не нужное, глупое чмо!

Ноги мои подломились в коленях, я опустилась на бордюрный камень, из глаз потоком хлынули горючие слезы.

– Эй, эй, – засуетился парень, – вы че­го? А ну перестаньте, тут де­лов на пять минут. Фара моя копеечная, да не стану я с вас ниче­го брать! Из-за своего бампера убиваетесь? Зря, ей-богу. Там ерунда, пару раз жестянщик стукнет, и отлично. Ну, ну, успокойтесь.

Но я продолжала плакать.

– Ну хватит, – гладил меня по голове парень, – бу­дет! Боитесь, что муж заругает?

– У меня нет мужа, – всхлипывала я.

– Не беда, – утешал шофер «восьмерки», – какие ваши годы, еще найдете счастье, ну, ну, хватит. Ну вот, молодец. Вы где живете?

– В книжном магазине, на Федосеева.

– Вот и поезжайте туда тихонечко, давайте, давайте.

Я кивнула и влезла в «Пежо». Парень сел в «восьмерку».

– Эй! – крикнул он.

Я высунулась в окно:

– Что?

– Не расстраивайся, ты отлично водишь машину, я сам, дурак, виноват, надо было дистанцию держать.

– Возьми у меня деньги за фару!

– Ой, – отмахнулся юноша, – я тебя умоляю, говно вопрос, две копейки, ну прощай.

Он ловко включил первую ско­рость и стартовал под звуки песни группы «Любэ», несущейся из радиоприемника. Я покатила в магазин, чувствуя, как горячий комок, стоящий у самого горла, медленно тает. Надо же, в первый раз за всю жизнь со мной случилась истерика.

ГЛАВА 24

Остаток дня я усиленно старалась быть хорошим директором. Хотя, если сказать честно, делать мне решительно было нече­го, торговлей книгами железной рукой руководила Аллочка. Выпроводив пос­ледних покупателей, я посмотрела, как разбегаются по домам девочки-продавщицы, обратила внимание на то, что Света и Лиля нырнули в красивый серебристый «Мерседес», за руль которого села Шура, и решила сходить в супермаркет купить Мане и Леле пирожных.

– Ну что, Дашенька, – раздалось за спиной, – поедешь ко мне ночевать?

Улыбающаяся Аллочка возникла на пороге.

– Нет, спасибо, зачем тебя стеснять.

– Мне в радость.

– В другой раз.

– Ну, как знаешь.

Аллочка исчезла за дверью. Я сгоняла в супермаркет, приволокла гору еды и весь вечер старательно исполняла роль матери, да­же пришила Машке на юбку оторванную пуговицу, че­го нико­гда не делаю, потому что швея из меня еще более плохая, чем водитель, вечно путаюсь в нитках и колюсь иголками.

Около полуночи девочки заснули. Собаки тоже легли и мирно засопели. Сомс отправился ловить мышей, а ленивые Фифина и Клепа не пожелали бродить ночью по закоулкам, кошки плюхнулись на письменный стол и нагло развалились под настольной лампой.

Я немного почитала, слопала пару яблок и заснула, твердо решив с завтрашнего дня начать новую жизнь: буду делать зарядку, обливаться холодной водой, перестану питаться гамбургерами, начну проверять у Машки уроки – и никаких расследований, все, хватит!

Глаза закрылись, начал подкрадываться сон. Вдруг Хучик вылез из-под одеяла, сел на кровати и заскулил.

– Ложись, милый, – пробормотала я.

Но мопс нервничал. Он соскочил с дивана и поковылял к двери. Остальные собаки спали с девочками, и я поду­мала, что Хучик хочет присоединиться к друзьям. Пришлось идти к двери и открывать ее.

– Ну, топай к Мане.

Но Хуч не пошел в кабинет к Аллочке, он побежал вниз по лестнице.

– Эй, ты куда?

Но мопс, повизгивая, уже спустился в торговый зал.

– Погоди! – крикнула я и в это мгновение увидела внизу тонкий лучик фонарика.

Так, привидений не существует, значит, на улице опять безобразничает некто, желающий разбить витрину. Сейчас осторожно дойду до «тревожной кнопки», вызову милицию, пускай проверят документы у безобразника. Конечно, мо­жет быть, на улице стоит просто любопытный, но…

Ноги быстро сбежали по лестнице, я повернула направо и заорала. Возле стеллажей с книгами по автомобилевождению покачивалось серое привидение. У его ног сидел Хучик и вилял хвостом.

– Леля, это ты? – на всякий случай осведомилась я.

Фантом молчал, потом шагнул в мою сторону.

– Эй, эй, – попятилась я.

Видение стало медленно поднимать руки. В прошлый раз я панически испугалась это­го движения и бросилась спасаться бегством, но сегодня, не знаю почему, ужас не пришел. Мо­жет, сыграла роль истерика, устроенная на дороге? Неожиданно для самой себя я не испугалась, а обозлилась до крайности. Призрак шагнул вперед, я отступила к прилавкам и наткнулась на большую, полированную, красивую указку, которыми торгует отдел сувениров. Я ее схватила и, выставив перед собой, как пику, ринулась на фантом. Сейчас посмотрим, чья возьмет! Ну-ка, кто в этом магазине хозяин, я или идиотское привидение!

Одетая в белое фигура развернулась и понеслась в сторону отдела канцелярских принадлежностей. Я бежала за развевающимся балахоном, норовя ткнуть в него острым концом указки. Под ногами путался повизгивающий Хучик. Фантом опрокинул на бегу пару стеллажей с книгами. Скорей всего он сделал это нарочно, явно надеясь, что преследовательница притормозит или, того лучше, споткнется о тома и шлепнется на паркет, словно куль с мукой. Но я неожиданно ловко обошла все преграды и радостно заорала:

– Ага! Сейчас попадешься!

Наверное, привидение поняло, что избрало неверный путь. Впереди, метрах в десяти, маячила стена. Возле нее стоял автомат по прода­же открыток, справа от него высился стенд, забитый яркими разноцветными почтовыми карточками, слева громоздился огромный старинный глобус на деревянной подставке. Призраку было некуда деться. Сейчас я прижму его к стене.

Фантом добежал до автомата по прода­же открыток, споткнулся, стукнулся лицом о небольшую полочку, куда следовало класть подбородок для съемки на открытку, раздалось тихое шуршание, из автомата сбоку выехал небольшой прямоугольник. Привидение замахало руками, ухватилось за стенд с открытками, пос­ледние попадали на пол, словно осенние листья, застигнутые непогодой.

Я уже собиралась, изловчившись, схватить край серо-белой хламиды, укутывающей фигуру с головой, но именно в этот момент мои ноги, попав на глянцевые открыточки, поскользнулись и разъехались в разные стороны. Желая удержаться, я уцепилась за первое, что попалось под руку. К сожалению, это оказалась витрина, внутри которой хранились надежно запертые дорогущие авторучки. Пальцы с душераздирающим скрипом скользнули по стеклу, я рухнула на пол. Указка, выпав из моих рук, откатилась в сторону.

Призрак издал нервный звук, похожий на истерическое хихиканье, оперся на глобус, потом прислонился к стене и… втянулся в нее. Лежа на паркете, усеянном открытками, я, открыв рот, наблюдала за происходящим. Сначала привидение всунуло в стену голову, потом плечо, руку, ногу, затем без видимого усилия втащило все остальное и исчезло.

В полном обалдении я ущипнула себя за руку. Святые угодники! Это и впрямь нематериальная субстанция. А я ведь заподозрила, что под покрывалом человек. Но ни одно существо из плоти и крови не способно пролезть сквозь кирпичную преграду.

– Мусик, – заорала Маня, – что стряслось?!

Затем послышался топот, это дочь неслась по ступенькам вниз.

– Мусечка! Ты ушиблась?

– Нет, – ответила я, сгребая ноги в кучу.

– Ты упала?

– Ерунда, детка, просто легла отдохнуть!

– Мать, – неожиданно обратилась ко мне Маруся таким тоном, каким обычно разговаривает Аркадий, – немедленно рассказывай, чем ты тут занималась. Категорически требую!

– Ловила привидение!

Маня захохотала. Ну вот, все­гда так. Сначала настаивают на откровенности, а ко­гда я по наивности говорю чистую правду, начинают веселиться. Если бы соврала, сказав, будто пошла попить воды и упала по дороге, обрушив открытки, Маруся, причитая от жалости, стала бы поднимать матушку. А так смеется во весь голос.

– Ниче­го веселого в данной ситуации не вижу, – обозлилась я. – Привидение только что носилось по залу.

– Куда же оно де­лось?

– Ушло в стену!

Новый раскат хохота сотряс торговый зал.

– Муся, – радовалась дочь, – признавайся, опять читала перед сном какой-нибудь «Оракул».

Я стала молча подбирать разбросанные открытки. Большинство были мятыми, испорченными, вряд ли найдется покупатель, желающий их приобрести. Кое-как расставив все по местам, мы с Маруськой решили было пойти наверх.

– Это что? – спросила дочь, указывая пальцем на какой-то предмет, сереющий под прилавком. Я нагнулась и вытащила кроссовку, зашнурованную, да­же завязанную кокетливым бантиком.

– Твоя? – поинтересовалась я у Мани.

– Нет, конечно, – ответила девочка, – смотри, какой размер! Сорок четвертый небось! Наверное, кто-то из продавщиц оставляет тут сменную обувь!

Я с сомнением посмотрела на спортивный башмак. Девушки, приходя в магазин, надевают туфли, но сапожки они прячут в ящиках под шкафчиками. Никому не придет в голову переодеваться в торговом зале. Значит, кроссовку потерял кто-то другой, причем мужчина, потому что Маня оказалась права, на подметке четко выделялась цифра «сорок четыре». Совершенно неженский размер. А лиц мужского пола в «Офене» нет, вернее, они не работают постоянно. Электрик, сантехник и шоферы, которые привозят книги, просто заглядывают сюда.

– Мо­жет, кто из покупателей потерял? – предположила подошедшая Леля.

Маня вновь бодро захихикала:

– Ну ты приду­мала! На улице-то январь, кто же ходит в кедах? И потом, что он босиком по снегу убежал?

– Мо­жет, это кроссовки Миши, ну те, что плавали в бассейне?

– Нет, – хором ответили девочки, – их Аллочка выкинула, подметки отвалились. Потом, они были черные, а эти серые, да­же ближе к белым.

Я молча пошла наверх, держа в руке чужую обувку. Оставалось только одно: расспросить завтра всех продавщиц и, если никто не признает башмак сво­им, придется поверить, что он принадлежит привидению.

С утра на улице разыгралась жуткая непогода. Дождь со снегом хлестал потоками с серого неба, укутанного свинцовыми тучами, было холодно, мокро, гадко, и я с трудом разомкнула глаза.

– Эй, гулять! – кричала Маня, стоя в торговом зале. – Живей давайте, а то в школу опоздаем. Лелька, натягивай на Банди намордник. Хучик, Хучик, Хуч… Хуч!!!

Потом дверь в мой кабинет приоткрылась.

– Мам, Хучик у тебя?

Я окинула взглядом комнату:

– Нет.

– А где?

– Не знаю.

– Он не тут спал?

Вспомнив, как удобно было сегодня на узком диване, я ответила:

– Похоже, что нет.

– Где же он дрых?

– Я ду­мала – с вами.

– Но его нигде нет!

Я села на диване и зевнула.

– Не волнуйся, ты же знаешь, как он любит сырую погоду, вот услышал, что всех сейчас поволокут на улицу, и спрятался.

И это святая правда. Мопсы – теплолюбивые собачки, обожающие проводить время в груде одеял и горе подушек. Весну, осень и зиму Хучик ненавидит. Его коротенькие кривые лапки совершенно не приспособлены к ходьбе по снегу и лужам. Нет, Хучик любит воду, но только, если ее предварительно подогрели до тридцати семи градусов и налили в ванну. Вот там он бу­дет ощущать себя комфортно, станет радостно плавать от одного конца джакузи до другого, а в минуту особо хорошего настроения да­же разрешит вымыть себе голову.

Правда, Хуч капризен. Банди соглашается на любое мыло, хоть на хозяйственное. Од­нажды, ко­гда у нас в Ложкине внезапно кончился шампунь, ленивая Зайка не поехала в магазин за новым, а вымыла пита «Ферри».

С Хучиком такой номер не пройдет. Он разрешает намыливать себя только продукцией фирмы «Чико», предназначенной для младенцев-аллергиков, белым гелем без запаха. Я не стану сейчас упоминать о стоимости крохотной, пятидесятимиллилитровой бутылочки, просто поверьте, что на эту сумму можно весьма комфортно прожить пару дней.

Если на улице ненастье, мопс ни за что не пойдет гулять. Хуч – хитрец, и он знает: если хозяева его найдут, обязательно вытолкнут под дождь, и придется, без конца отряхиваясь, шлепать нежными лапками по грязи. Поэтому он выбирает уголок поукромней и забивается в него. Обычно поорав на разные лады: «Хучик, иди сюда» и «Ну, погоди, влетит тебе», Маня открывает дверь и выпускает нашу свору во двор. Хуч блаженно вздыхает и засыпает, слава богу, от него отвязались, можно спокойно отдыхать.

Как же, спросите вы, он решает проблему естественных потребностей. Да очень просто. Ко­гда Хучику хочется пописать, он преспокойненько усаживается в кошачий туалет. Клеопатра и Фифина синеют от злобы, ко­гда видят мопса в своем лотке, они начинают шипеть и размахивать когтистыми лапами. Но Хучик не обращает на кисок никакого внимания. Он спокойно завершает свои дела и с достоинством удаляется. Клеопатра, как правило, бежит за ним, стараясь отшлепать, а Фифина усаживается возле сортира и, душераздирающе мяукая, требует немедленно сменить весь наполнитель.

Поэтому сегодня ни я, ни Маня не удивились отсутствию мопса. В «Офене» полным-полно незаметных уголков, а на улице льет дождь.

День понесся сво­им чередом. Сначала ко мне пришел представитель из муниципалитета, но я теперь ловко расправляюсь с подобными гостями. Конверт с долларами, пакет с книгами – и до свидания, дорогие, до следующих встреч. Так что с дядькой из местной администрации я справилась за полчаса.

Потом в кабинет влетела Шура и затопала ногами:

– Вы видели мои открытки? Что случилось?

Я только вздохнула. Шура нравилась мне все больше и больше: веселая, энергичная, к тому же совсем не дура. В свой первый приход в магазин в качестве продавщицы она явилась в вызывающих брюках из голубой кожи и в бриллиантовых серьгах. Девчонки, естественно, ниче­го не сказали, но на следующий день Шура, правильно истолковавшая взгляды, которые бросали на нее товарки, появилась в самых обычных твидовых штанишках и пластмассовых клипсах.

– Мои открытки! – чуть не плакала Шура.

Я хотела было рассказать про привидение, но потом переду­мала.

– Очень прошу тебя, никому не говори.

– Почему? – злилась девушка.

– Ну, вчера в магазин вошел посторонний, вечером я, очевидно, забыла запереть дверь, а он решил поживиться тем, что плохо лежит. Ну и наткнулся на автомат…

– А вы что делали?

– За ним побежала, но не поймала, он на улицу выскочил.

– Очень глупо поступили, – возмутилась Шура, – вдруг бы у него пистолет был. Кстати, это женщина.

– Откуда ты знаешь? – изумилась я.

Шура хмыкнула и показала открытку. Я взяла ее в руки: «С днем рождения поздравляю, счастья, радости желаю». Внизу красовалось фото че­го-то непонятного, круглого, серого…

– Это что?

– Грабитель в автомате решил сняться, а открытку не взял, наверное, вы его в этот момент спугнули.

Я вспомнила, как привидение шлепнулось лицом об аппарат, и ответила:

– Нет, он налетел на него, стал падать, зацепился подбородком за полочку, а объектив сработал.

– Ну да, – кивнула Шура, – он реагирует, ко­гда морду на подставку кладут.

– Только тут ниче­го не разобрать, у грабителя на голове был такой капюшон…

– Небось чулок натянул, – вздохнула Шура.

– Почему же ты решила, что он женщина?

– А вы гляньте, – ответила Шура, направляя лампу на фото.

Я всмотрелась. И правда, под тканью виднелось нечто, словно снятое сквозь толщу воды.

– Это глаза, – бормотала Шура.

Правильно, очень похоже, нос, рот, шея. Но видно очень плохо. Очевидно, балахон привидения был сделан из че­го-то, похожего на марлю.

– А в ушах, – торжествующе закончила жена Бетона, – висят серьги!

Я напрягла зрение и заметила две довольно крупные бомбошки, прикрепленные к мочкам.

– Но мужчины тоже носят сережки!

– Э нет, – подхватила Шура, – только одну серьгу, в правом или левом ухе. Все время забываю, кто где. Геи в левое или в правое вдевают? Да неважно, но две не вдевает никто, тем более та­кие крупные, круглые. Парни любят кольцо или крестик. Нет, поверьте мне, там баба была! Ну не сволочь ли!

Я не знала, как реагировать. Сказать Шуре, что существо «втянулось» в стену? Объяснить, что оно было из энергетической материи? Пожалуй, не стану. Мо­жет, отправить это фото в газету «Оракул»? Похоже, что у Шуры в руках настоящая сенсация, снимок призрака…

Но что-то меня удержало от подобного поступка. Шура ушла. Я поперекладывала на столе карандаши и позвонила Дине, завистливой подруге Нади Колпаковой.

– Кто там в такую рань? – послышался сонный голос.

Я глянула на часы: половина двенадцатого, ну уже можно и проснуться.

– Простите, Дина, это Даша, та самая, которая устроила вашего мужа, Олега Рогова, в наркологическую клинику. Как его здоровье?

– Чтоб у меня оно такое было! – гаркнула Дина. – Че­го вам надо, а? Ну какого черта разбудили? Еле-еле в четыре часа заснула!!!

– Диночка, слышали ли вы про человека, которого зовут Лев Яшин?

– Ну!

– Так знаете его или нет?

– Знаю. Надькин хахаль. Жуткий тип, из этих, криминальных элементов, абсолютно тупой, просто как волейбольный мяч, но богатый. Надюха у нас с бедными дел не имела.

– Телефончик подскажите.

– Чей?

А еще упрекает других в тупости!

– Левы.

– Откуда он у меня? Вместе не гуляли, домами не дружили.

– Мо­жет, домашний адрес знаете?

– А за фигом он мне? Езжайте в салон, он там все­гда сидит!

Да, похоже, я растеряла всякое соображение. Ведь мне говорили неоднократно, что Лева – хозяин Нади.

– Где находится ее салон?

– Хрен его знает, – зевнула Дина. – Это все? Недосуг мне болтать.

– Название хоть подскажите.

– Чье?

– Салона, – ответила я сквозь стиснутые зубы.

– Понятия не имею!

Треснув трубкой о рычаг, я вытащила мобильный.

– Справочная Би-лайн, рады помочь!

– Дайте мне, пожалуйста, телефоны всех антикварных магазинов Москвы.

– Вы имеете в виду те торговые точки, что торгуют антиквариатом?

– Именно.

Девушка помолчала, потом робко сказала:

– Их восемнадцать штук.

– Пишу.

Служащая Би-лайн, которой строго-настрого запрещено спорить с абонентами, принялась диктовать цифры. Я положила листок перед собой и стала названивать.

ГЛАВА 25

Естественно, удача пришла на восемнадцатом номере. Семнадцать раз я спрашивала:

– Позовите, пожалуйста, Льва Яшина.

И каждый раз слышала в ответ:

– Вы ошиблись номером.

И только ко­гда добралась до самого конца списка, из трубки донеслось:

– Лев Андриянович уехал обедать.

– Ко­гда он вернется?

– Около четырех.

– Скажите, господин Яшин точ­но вернется на работу?

– Конечно, – сообщила безукоризненно вежливая секретарша, – Лев Андриянович все­гда в девятнадцать ноль-ноль лично запирает салон.

Похвальная привычка! А главное, очень удобная для меня. Потому что прямо сейчас я помчусь в торговую точку с поэтическим названием «Афина».

Плюхнувшись в «Пежо», я вспомнила, что не предупредила о своем отсутствии Аллочку, и решила сбегать к заместительнице, но потом посмотрела на дождь, барабанящий по мостовой, и переду­мала. Лад­но, никто и не заметит, что директрисы нет.

Место для салона хозяева выбрали просто прекрасное. В старом московском районе, возле метро «Кропоткинская», в тихом кривом переулочке. Впрочем, маленький отрезок земли, на котором стояло всего два дома, затруднительно было назвать да­же переулком.

Я потянула тяжеленную дверь из черного дуба и под звяканье колокольчика вошла внутрь. Рот раскрылся сам собой. До сих пор подобный антураж я видела только в кино, в английских фильмах по романам Чарлза Диккенса.

Тяжелая разномастная старинная мебель густо стояла в зале. Два буфета, круглый обеденный стол, квадратный письменный, штук восемь стульев, козетка, рекамье, парочка пуфиков, три, нет, четыре комодика-буль, два вольтеровских кресла… Абсолютно нелепо выглядели тут три вешалки с галошницами и зонтичницами, и уж совершенно не смотрелся клавесин с двумя бронзовыми канделябрами. Под стать обстановке оказались и драпировки, тяжелые, бархатные, подвешенные на огромные кольца, которые были нанизаны на толстую трубу-карниз, вделанную в стену над просторным окном. Карниз показался мне знакомым. Где-то я уже видела такой. Ну конечно! В книжном магазине, в моем кабинете, там занавески тоже ездили на здоровенных кольцах по старинному карнизу, оставшемуся, скорей всего, от первого владельца.

– Мы рады приветствовать вас в «Афине», – раздался за спиной приятный голосок.

Я обернулась. Из глубины комнаты неслышным шагом вышла тоненькая блондинка, одетая в элегантный черный костюм.

– У нас несколько залов, – говорила служащая, сияя самой приветливой улыбкой, – тот, в котором сейчас находимся, посвящен мебели, в следующем представлены посуда и предметы быта и, наконец, картины. Что вы желаете приобрести?

– Мне необходимо побеседовать с господином Яшиным.

Блондинка, не переставая улыбаться, сообщила:

– Пожалуйста, он у себя.

– Как к нему пройти?

– Придется обойти здание с другой стороны, со двора.

Я послушно побрела на улицу, обежала дом, увидела подъезд, на этот раз с обычной железной дверью и красивой табличкой «Дирекция».

Внутри все выгляде­ло совсем иначе, чем в салоне. Кругом кожа, хромированные лампы, подвесные потолки, стеклянные столы на гнутых ножках и километры ковролина. Только девушка, сидевшая за серым офисным столом у самого входа, выглядела точь-в-точь, как блондиночка из салона. Такой же черный костюм, интеллигентный макияж и приветливая улыбка, обнажающая ровные белые зубы.

Девица окинула меня быстрым взглядом, мигом подсчитала, сколько стоит костюмчик от «Лагерфельда», золотые серьги от «Тиффани», увидела на моем запястье часы, купленные у «Картье», и стала приторно любезной:

– Вход в салон с улицы. Хотите, вас проводят?

– Мне нужен господин Яшин.

– Секундочку, присядьте, пожалуйста.

Я опустилась на кожаный диван цвета топленого молока. Секретарша ткнула безукоризненно наманикюренным пальчиком в кнопку:

– Лев Андриянович, к вам дама!

– Хорошенькая? – хрюкнули из дина­мика.

Очевидно, господин Яшин не сообразил, что его голос разнесется по всей приемной. Но секретарша мигом превратила просчет хозяина в милую шутку.

Она очаровательно улыбнулась, подмигнула мне и весело ответила:

– По-моему, просто красавица!

– То­гда зови.

– Можно вашу визитную карточку? – спросила девушка.

– У меня их нет.

– То­гда придется назвать ваше имя, отчество и фамилию.

– Васильева Дарья Ивановна.

– Как? – неожиданно нервно вскрикнула блондинка. – Как?!

– Васильева Дарья Ивановна, – удивленно повторила я. – Что вас смутило?

– О, нет, простите, так, ерунда. Де­ло в том, что мою сестру зовут Дарья Ивановна Васильева.

Пробормотав эту фразу, блондинка написала мое имя на бумаге и исчезла за дверью кабинета. Я посмотрела ей вслед с легким недоумением. Очень странно. Только что она с легкостью превратила глупость своего начальника в милую шутку и че­рез секунду совершенно непрофессионально ахает, услыхав имя посетительницы. Что-то тут не так.

– Лев Андриянович ждет вас, – сказала блондинка.

Я вошла в кабинет, толстый мужик поднял голову, я невольно шагнула вперед, наткнулась на стул и чуть не упала. Передо мной сидел тот са­мый омерзительный жирный парень Лева, который живет в одном доме с Леоной Романцевой. Той самой, которая дала за определенную плату Наде Колпаковой попользоваться сво­ими «Жигулями».

В голове у меня вихрем пронеслись воспоминания. Вот я, додумавшись до того, что убитая в магазине женщина приехала на автомобиле, влезла в «Жигули», читаю страховой полис, еду домой к Леоне. Она на большом сроке беременности и сообщает, что сдает свою тачку за деньги разным людям. Потом Леона зовет своего соседа Льва Яшина и кричит на него:

– Что за безалаберную особу ты мне посоветовал? Она бросила мою машину на улице!

– Надя Колпакова, – бормочет Яшин, – вполне нормальная тетка.

И вот то­гда-то я и узнала имя убитой…

– Добрый день, – сказал Яшин, – слушаю вас внимательно.

Решив действовать нагло, я ухмыльнулась, плюхнулась на стул и заявила:

– Милиция. Майор Васильева, Дарья Ивановна.

Лев Андриянович поднял руки вверх.

– Не стреляйте без предупреждения, расскажу правду, одну правду, и только правду. Кстати, мы раньше не встречались? Ваше лицо мне откуда-то знакомо.

– На втором канале ТВ работает женщина, ведет новости, – быстро сообщила я, – похожа на меня, словно сестра.

– Я редко смотрю телевизор, – ухмыльнулся Лева, – горю на работе. В чем причина вашего визита к нам? Честно говоря, не предполагал, что в органах служат та­кие очаровательные и элегантные дамы. Вы замужем?

Я хмыкнула. Помнится, при нашем первом знакомстве Лева произвел на меня впечатление полного идиота, значит, и беседовать с ним нужно как с кретином!

– Меня интересуют кое-какие вопросы, связанные со смертью вашей сотрудницы Надежды Колпаковой.

Лева вытаращил глаза.

– Что?

Ну вот, начинается.

– Хотелось задать вам кое-какие вопросы касательно убийства Надежды Колпаковой.

– Кого?

О боже! Храни нас от дураков, а от врагов мы и сами избавимся.

– Вам знакома Надежда Колпакова?

– Ну…

Да уж, с таким говорить, словно лес рубить.

– Надежда! Колпакова! Работала в салоне «Афина»! Оценщицей!

– Почему работала?

Ну и вопрос!

– Из-за зарплаты, наверное, – пожала я плечами.

– Нет, – жиртрест еле-еле ворочал мозгами, – почему вы произнесли глагол в прошедшем времени: работала?

– Потому что она умерла! Скончалась! Вернее, ее убили!

– Господи, – пискнул жирдяй, – воды! Скорей!

Недоумевая, отче­го он побледнел, я оглядела кабинет, увидела на подоконнике «Перье», подошла к окну, схватила зеленую бутылку, но открыть не успела, потому что в кабинет ворвалась молодая женщина в ярко-синем брючном костюме.

– Лева, – начала она, – как ты считаешь… Что с тобой? С сердцем плохо?

Толстяк кивнул.

– Где нитроглицерин? – вскрикнула вошедшая.

Лева указал глазами на стоящий в углу портфель. Девушка быстро подскочила к кейсу, ловко вытащила из его глубин пластмассовый футлярчик, вытряхнула на ладонь белую крупинку, потом подлетела к Леве, засунула в него лекарство и бодрым голосом заявила:

– Не стоит волноваться, погода меняется, давление скачет, вот тебе и поплохело.

– Нет, – бормотал Лева, – никакой циклон тут ни при чем! Вот она только что сказала… Она…

– Что, – вскрикнула девица, – что тебя так напугало?

– Она… она сообщила, будто ты убита!

– Я! – взвизгнула девица.

– Ты, – шептал Лева, белый до синевы, – она милиционер, майор, сказала: Надя Колпакова умерла, вернее, ее убили.

Бутылочка «Перье» выскользнула у меня из рук.

– Вы Надежда Колпакова?

– Она самая.

– Оценщица салона «Афина»?

– Именно.

– Любовница Левы Яшина?

– Я его гражданская жена, – оскорбилась девушка.

Но мне было не до ее амбиций.

– Вы сестра Алексея Колпакова?

– Да, черт возьми, в чем де­ло?

– Но кто же то­гда погиб в книжном магазине «Офеня»? – вырвалось у меня. – Кого засунули в шкафчик?

Надя всплеснула руками:

– У вас там, в милиции, все кретины? Я сто раз объясняла десяти разным людям. Убили Ксению Шмелеву!

– Но она была одета в вашу одежду! Я видела фото.

– Кто ты такая? – оскалилась Надя. – А ну, немедленно показывай документы. Это Леве можешь баки заливать про милицию. Он у нас наивный человек, просто большой ребенок, но со мной та­кие номера не пройдут! Давай удостоверение! Перепугала мне мужика, между прочим, у него больное сердце!

Я плюхнулась на стул.

– Только не кричи, сейчас все объясню.

– Давай живей!

– Лучше бу­дет, если мы поговорим вдвоем.

– У меня от Левы секретов нет!

Я тихо спросила:

– Значит, можно про все спеть: про дом в Калинове, про Олега Рогова, про Красавчика, про Юру-«копателя», извини, отца Иоанна…

Надя осеклась, потом совсем другим тоном предложила:

– Пошли, выпьем кофе в моем кабинете.

– О чем она тут болтает, Наденька? – поинтересовался толстяк.

– Не бери в голову, Левушка, – быстро ответила Надя, выталкивая меня в коридор, – это моя старинная приятельница, отвратительная шутница. Решила пошутить.

– А, – улыбнулся белыми губами толстяк, – ну и напугала же она меня! Чуть не умер. Представляешь, Наденька, она сказала, что тебя убили! Вот ужас, как же я без тебя смогу?

Надя подбежала к Леве и нежно поцеловала гору сала.

– Не волнуйся, милый, я никуда не денусь. Лучше отдохни спокойненько. Ну-ка, давай, садись к компью­теру. Где у тебя «Герои битв»?

– Здесь, – щелкнул мышкой толстяк.

– Поиграй, расслабься, велю, что­бы Вика никого к тебе не пускала!

Лева кивнул и уставился в экран, где носились рыцари в доспехах.

– Иди сюда, – прошипела Надя и, пребольно ухватив меня за запястье, поволокла в другой конец коридора. В крохотной комнатенке, где, кроме письменного стола, с трудом уместились два стула и шаткая этажерка с бумагами, Надя гневно заявила:

– Ты отсюда не уйдешь, пока не объяснишься. Впрочем, – добавила она чуть-чуть иным тоном, – я великолепно знаю, что тебя подослала Анька!

– Кто?

– Бывшая жена Левы, Аня, надеется, что Левушку инфаркт разобьет и ей вся квартира достанется. Вот ведь сволочь! Знает о его больном сердце и нанимает таких дряней, как ты. Жаль, что Лева такой добрый. Нужно было милицию вызвать.

Я тяжело вздохнула:

– Вы ошибаетесь.

– Да? – подбоченилась Надя. – В чем же, интересно? Анька решила от квартиры отказаться?

– Я незнакома с бывшей супругой вашего любовника!

– Гражданского мужа, – побагровела Надя.

В мои планы не входило злить Колпакову, поэтому я быстро добавила:

– Хорошо, хорошо, гражданского мужа. Я вообще сюда не за этим пришла.

– А за чем?

– Уж извините, за пос­леднее время я узнала много ваших тайн, но, поверьте, нико­гда не воспользуюсь ими для шантажа.

– Кто вы, черт побери?

– Частный детектив, – сообщила я и, увидав ставшее еще более злым лицо Нади, добавила: – Вернее, любитель. Или… Погодите, сейчас все объясню.

ГЛАВА 26

Целый час я объясняла Наде, как кропотливо искала… ее убийцу. Выложила на стол российский и французский паспорта, вытащила из кошелька «платиновую» кредитку…

Надюша повертела в руках карточку, выданную банком «Лионский кредит», и сообщила:

– Видела та­кие штучки у клиентов. Если не ошибаюсь, у вас прорва денег на счету!

– Правильно.

– Зачем то­гда занимаетесь сыском?

Я пропустила бестактный вопрос мимо ушей и задала свой:

– Погибла Ксения Шмелева? Кто она, почему оказалась в магазине? Мо­жете объяснить?

Надя вздохнула:

– Од­нако вы въедливая! Такое раскопать! Про дом и Олега Рогова. Теперь понятно…

– Что?

– Олег вчера позвонил мне домой.

Надя сняла трубку и, не успев сказать «алло», услыхала нервный вопрос:

– Скажите, пос­ле кончины Надежды осталось завещание?

– Кто это?

– Олег Рогов.

Надежда заорала:

– Совсем плохой, да? Чтоб ты сам сдох!

Она решила, будто приятель Алексея вновь допился до белой горячки и теперь идиотничает.

– Нет, – покачала я головой, – он решил проверить, не достанется ли ему дом в Калинове.

– Фигушки, – спокойно заявила Надя.

– Послушайте, – вздохнула я, – сами видите, столько времени я потеряла, занимаясь расследованием вашей гибели. Ну кто такая Ксения Шмелева?

Надежда неожиданно улыбнулась:

– Ты и впрямь постаралась… Никакого секрета тут нет. Я в милиции все давным-дав­но рассказала. Ксюха работала тут, в салоне…

Од­нажды вечером Надюша, собираясь домой, увидела, что Ксюша вытаскивает из-за шкафа раскладушку. Решив схохмить, Надя спросила:

– Ночевать на работе собралась?

– Да, – совершенно спокойно ответила Ксения.

Надя удивилась до крайности:

– Почему?

Ксюха разложила койку и внезапно зарыдала. Надя девушка жалостливая, поэтому мигом кинулась ее утешать:

– Ну, ну, лад­но, успокойся и расскажи, что случилось?

Размазывая по лицу слезы, Ксюша принялась вываливать информацию. Собственно говоря, ниче­го необычного в ситуации не было, к сожалению, подобное иногда случается с людьми.

Ксения – москвичка, была у нее и собственная квартирка, правда, не слишком большая, двухкомнатная, да к тому же в Теплом Стане. Но зато жила Ксюша од­на, без соседей и родителей. Отец у нее умер, а у маменьки своя жилплощадь. Потом Ксюша вышла замуж за симпатичного парня Валеру. Он жил вместе с матерью в довольно хорошей трехкомнатной квартире, и не где-нибудь, а на Солянке. Вот он и предложил молодой жене переехать к нему.

– Твою халабуду сдадим. Лишние доллары не помешают, – уговаривал он жену.

Впрочем, Ксюша особо и не сопротивлялась. Солянка намного лучше, чем Теплый Стан. Девушка могла теперь по утрам спать лишних полтора часа, до работы добираться было намного ближе. Свекровь оказалась милой, еще молодой женщиной, целыми днями пропадавшей на службе, Ксюша же работала в салоне секретаршей, ходила на службу че­рез день, отсиживая в приемной с девяти утра до девяти вечера. В свободный день ей никто не мешал разгуливать по апартаментам голой, с лицом, намазанным яично-медовой маской, потому что Валера и его мать бегали на службу ежедневно. Вечерами же свекровь запиралась в своей комнате, к молодой невестке она не привязывалась, и Ксюша чувствовала себя совершенно счастливой.

Потом у ее матери случился инфаркт. Она загремела в больницу. Узнав о случившемся, Ксюхина свекровь заахала и да­же сварила куриный супчик для сватьи. Потом она бросила вскользь фразу:

– Ох, не дай бог, с Марьей Константиновной беда приключится! Квартира пропадет!

– Мама на меня завещание оформила, – ответила Ксения.

– Ой, детка, – улыбнулась свекровь, – тебе придется такой налог заплатить! Закачаешься. Вот если бы ты там была прописана, то­гда да, бесплатно квартиру получила бы!

Ксюша призаду­малась. Ее матери стукнуло 65 лет, инфаркт опять же… Денег на налог взять негде, влезать в долги, что­бы получить то, что и так считаешь сво­им, казалось невероятно глупым. И Ксюше в голову пришло гениальное решение.

– Надо сделать так, – сказала она Валере, – ты прописываешься ко мне, как муж. Я же потом оформляю прописку у матери. Квартира моя не приватизирована, ну да потом переведем ее в собственность. Сейчас следует поторопиться, твоя мать еще молодая, а у моей и возраст, и инфаркт.

Сказано – сделано. За короткий срок провернули все дела, но тут, как назло, Ксюша сломала ногу и сама на три месяца загремела в травматологию.

Но спустя три месяца, ко­гда хромающая Ксюша смогла наконец покинуть больницу, ситуация изменилась кардинальным образом.

Умиравшая еще недав­но мама познакомилась в клинике с бравым полковником-вдовцом и выскочила замуж. Это в 65 лет! Ксюха только глазами захлопала, услыхав про новость. Маменька помолодела, сделала модную стрижку, приоделась и стала летать по квартире, готовя для милого щи. Но это было только начало. У полковника имелась взрослая дочь, родившая парочку внуков. Постоянно орущие близнецы довели дедушку до нервного срыва, и он мигом решил все свои проблемы, женившись на Ксюшиной матери и переехав к ней. Ксюша собиралась уже раскрыть мамочке глаза на мужа. Полковник явно преследовал корыстные цели, оформляя брак, но тут на девушку обрушился новый удар, причем с той стороны, откуда она меньше всего ждала.

Не успела Ксюша прийти в себя от сообщения про маменькину свадьбу, как Валера спокойно ей заявил:

– Прости, дорогая, я полюбил другую.

– Как это? – растерялась девушка.

Муж пожал плечами:

– Очень просто. Извини.

Оскорбленная Ксюша мигом подала на развод, в пылу гнева совершенно забыв, что ее квартира теперь принадлежит Валере.

Вот так она осталась без собственной жилплощади, и ей пришлось ютиться у матери в проходной комнатенке. Но потом стало совсем плохо. Род­ная мать, многократно повторявшая, что дочь для нее единственный свет в окошке, неожиданно резко переменилась и принялась делать Ксюше бесконечные замечания. Окончательно добило девушку требование:

– Не смей ходить по дому в халате!

– Почему? – искренне удивилась Ксюша.

Мать немного помялась, потом заявила:

– У тебя ноги выше колен открыты, и грудь видно, а Вадим все-таки мужчина, хоть и в возрасте.

Ксюша разинула рот. Мать ревновала ее к полковнику. Дальше – больше. Придирки сыпались как из рога изобилия и завершились заявлением:

– Мы с отцом купили тебе квартиру, желая спокойно провести старость… И что вышло? Сидишь у меня на голове… А между прочим, мне хочется еще пожить для себя.

Ксюша распсиховалась, хлопнула дверью и ушла! Но куда было податься? Бедняжка осталась буквально на улице, и вот теперь приходится ночевать на работе. Надоело ужасно.

Надюша в растерянности спросила:

– Где же ты моешься?

Ксюша печально улыбнулась:

– В умывальнике, вчера в баню ходила!

– Ну вот что! – решительно заявила Надюша. – Поехали пока ко мне, а там решим, как поступить!

Так Ксения оказалась у Нади. До сих пор только вежливо кланявшиеся друг другу на работе женщины подружились. Ксюша была ненамного старше Нади, выглядели они одногодками. Более того, у них обнаружилась общность взглядов во всем, начиная от музыки и заканчивая одеждой. Обе терпеть не могли Земфиру, морщились при виде пельменей и не любили мини-юбки, предпочитая их брюкам. Впрочем, у Ксюши практически не имелось одежды. Она убежала из дома, хлопнув дверью и ниче­го не взяв. В ажиотаже она забыла прихватить да­же самое необходимое, а встречаться с матерью ей совершенно не хотелось. Поэтому Наденька разрешила новой подруге пользоваться сво­им гардеробом, благо фигуры у них были практически идентичны.

– Так вот почему на убитой были ваш пиджак и брюки, – пробормотала я.

Надюша кивнула.

– Од­нако странно, – вздохнула я.

– Что?

– Ну, я уже говорила, что побывала в вашей квартире, думая, будто это вас обнаружили в шкафчике. В ванной торчала од­на зубная щетка, в прихожей была только од­на пара тапок и пахло совсем как в нежилом доме.

Надюша кивнула:

– Правильно. Меня не было в Москве несколько дней. Ездила в Питер.

– Но почему Лева, у которого я спросила адрес, не сообщил о вашем отсутствии?

Надюша помолчала, потом ответила:

– Левушка замечательный человек, добрый, милый, интеллигентный, но, наверное, вы уже сами поняли, не слишком сообразительный.

– Как же он занимается бизнесом?

– А это никакого отношения к смерти Ксении не имеет, – отрезала Надя. – У меня сломалась машина, в сервисе сказали, неделю чинить будут. Я посетовала на «безлошадность», вот Лева и предложил воспользоваться автомобилем своей соседки. Та его за деньги сдает. Я, конечно, обрадовалась, поставила «Жигули» у подъезда, а тут понадобилось срочно лететь в Северную Пальмиру, вот я и умчалась. Кстати, я не знала, что Ксения умеет рулить, мы на эту тему не беседовали. Она взяла машину в мое отсутствие.

– А откуда у нее паспорт на имя Дарьи Ивановны Васильевой?

Надя пожала плечами:

– Понятия не имею. Мо­жет, документ вовсе и не ей принадлежал.

Я помолчала, потом спросила:

– Надя, кто хозяин салона?

– Их два, – спокойно ответила она, – Лева и Женя Бронштейн. Но Евгений живет в Израиле, он только вложил сюда денежки. Все дела сейчас ведет Лева.

– Наденька, – тихо спросила я, – кто фактически заправляет салоном?

– Я, – ответила Надя. – Сейчас Левушка завершит формальности, связанные с разводом, и…

Она не договорила, но и так было понятно, что произойдет пос­ле того, как Лев Яшин станет свободным мужчиной. Что ж, дай бог ей счастья, но для меня сейчас важно другое. Очевидно, служащие «Афины» в курсе того, кто стоит у руля «корабля»!

– Надя, – попросила я, – в приемной у Левы сидит сейчас секретарша, такая хорошенькая, словно кукла Барби, вы ее знаете?

– Естественно, – улыбнулась Надя, – Вика. А в чем де­ло?

– Мо­жете вызвать ее и обязать ответить на мои вопросы?

– Элементарно, но почему?

– Вика знает, кто убил Ксению!

Колпакова подскочила в кресле:

– С че­го вы взяли?

– Долго объяснять, просто поверьте мне.

Надюша поджала губы и посмотрела в окно.

– А что, вполне вероятно, – протянула она потом, – Виктория весьма неприятная особа, способная за деньги на все. Знаете, из-за че­го у Левы начались неприятности при разводе? Его жена где-то добыла фото… Мы с Левой в рабочем кабинете, ну… понимаете?

Я кивнула.

– Я все ду­мала, – цедила Надя, – ну кто нас так подставил. Кроме Вики, некому! Но доказательств-то никаких, а Левушка, святой человек, да­же и слышать мои домыслы не хотел. Лад­но, сейчас позову эту мелкую дрянь и припугну, хоть удовольствие получу. Только очень прошу, я представлю вас сотрудником милиции, что­бы эта сучка не отвертелась…

– Пожалуйста, – согласилась я.

Надя ткнула пальцем в кнопку и приказала:

– Вика, зайди.

Че­рез секунду блондиночка, мило улыбаясь, возникла на пороге, ожидая услышать фразу: «Подай кофе», но Надя сурово велела:

– Сядь.

– Случилось что? – спросила Вика, мигом бледнея под толстым слоем макияжа.

– Да, – отрубила Колпакова, – крайне неприятное для тебя. Вот, знакомься, Дарья Ивановна Васильева, полковник милиции…

Я тихонечко вздохнула. До сих пор я представлялась майором, полковник – это уж чересчур. Вряд ли такое большое начальство станет само опрашивать свидетелей. Но Вика явно не разбиралась в погонах и званиях, поэтому стала синей.

– Едва уговорила Дарью Ивановну не арестовывать тебя, – выплевывала злобные фразы Надя, – исключительно из-за хорошего отношения к тебе старалась. Впрочем, Дарья Ивановна человек добрый, пошла на уступки, но с одним условием…

– Каким? – помертвевшими губами осведомилась замороченная секретарша.

– Расскажешь ей всю правду, поняла?

– О чем?

– О Ксении Шмелевой и паспорте на имя Васильевой, – влезла я в диалог.

– Она сама, – залепетала Виктория, – это ее идея, я…

И она внезапно разразилась бурными рыданиями.

– Немедленно утри сопли, – велела Надя и швырнула секретарше пачку бумажных носовых платков. – Заканчивай истерику, а то не ровен час в отделении окажешься!

Вика схватила платок и принялась судорожно промокать глаза.

– Лад­но, – сообщила Надя, – пойду в салон, вы тут побеседуйте тихонечко.

Она наклонилась ко мне и шепнула:

– В углу стоит палка с железным крючком. Можешь надавать этой примадонне по морде.

Дверь хлопнула. Вика подняла на меня совершенно несчастные глаза и пролепетала:

– Она сама, сама…

– Откуда у Ксюши взялся паспорт на чужое имя?

– Она попросила…

– Кого?

– Меня.

– Зачем?

Виктория опять зарыдала. Я пододвинула к ней платки и сказала:

– Вытри нос и спокойно рассказывай.

ГЛАВА 27

Ксения Шмелева и Вика дружили много лет. Они жили на одной лестничной площадке и, естественно, играли вместе и ходили в одну школу. Потом Ксюша поступила в художественное училище, а Вика на курсы секретарей-референтов.

Если вы думаете, что на бирже труда оказываются люди предпенсионного возраста, то ошибаетесь. Действительно, был такой период, ко­гда все работодатели хотели видеть сво­ими секретаршами стройных милашек с идеальными формами, но время все расставило на свои места, теперь в приемных сидят дамы лет сорока, элегантно одетые, ухоженные, опытные секретари.

Получить хорошее место девочке пос­ле курсов практически невозможно, да и многие жены фирмачей мигом начинают злиться, обнаружив в приемных своих мужей смазливых куколок. Поэтому Вике не везло. Ее нигде не брали на работу. Зато Ксения устроилась на работу быстро. Ее мать дружила с мамой Льва Яшина, и Шмелева оказалась в салоне, в отличном месте, среди интеллигентных людей, да еще с приличной зарплатой. Вика да­же завидовала подруге. Ей приходилось клянчить у отца на колготки и выслушивать справедливые упреки матери.

– Ну зачем мы деньги на твое обучение отдавали? Какой толк? Сидишь у нас на шее.

Потом родители купили Ксюше кооперативную квартиру, и пути подруг разошлись. Нет, поймите правильно, они перезванивались, поздравляли друг друга с праздниками, но встречаться стали значительно реже. В огромном мегаполисе да­же у очень любящих друг друга людей не хватает времени на поездки из Медведкова в Теплый Стан или из Митина в Ясенево. Одним словом, отношения слегка подувяли.

Вика да­же удивилась, ко­гда подруга детства позвонила ей и сообщила:

– Бегом в салон, шефу секретарша нужна, тебя возьмут по моей рекомендации.

Так они оказались вместе в «Афине». Естественно, что Вика чувствовала себя обязанной Ксюше, но повода отблагодарить подружку никак не представлялось. Как-то раз Ксюша спросила у Вики:

– Помнится, твоя мать работала паспортисткой в милиции?

– Ко­гда это было, – засмеялась Вика.

– Значит, она уволилась?

– Давным-дав­но.

– Жаль, – протянула Ксюша, – честно говоря, я рассчитывала на Веру Кузьминичну.

– Да что случилось?

– Паспорт нужен, на имя Дарьи Ивановны Васильевой.

– Кому? – недоумевала Вика.

– Мне.

– Зачем? И потом, мама не мо­жет выдать тебе паспорт, знаешь, какое это непростое де­ло?

Ксюша сморщилась:

– Я и не хотела Веру Кузьминичну подставлять. Сейчас менты за деньги на все способны. Ду­мала, она подскажет, кому барашка в бумажке подсунуть!

– Но зачем? – продолжала удивляться Вика.

Ксюша села рядом и, понизив голос, сообщила:

– Слушай.

Вика вся обратилась в слух. С каждой секундой ее рот все шире и шире открывался от удивления. Полгода тому назад свекровь Ксюши попросила невестку выставить на продажу в салоне старинный письменный стол. Если сказать честно, вещь не представляла особой ценности, но свекровь сказала:

– Душенька, это мебелишка Татьяны Борисовны Алтуфьевой.

Ксюша удивилась, ведь ее супруг Валерий носил ту же фамилию, и уточнила:

– Она ваша родственница?

Свекровь кивнула:

– Татьяна Борисовна – мать моего покойного мужа Константина.

– Она вам свекровь?

– Да, – кивнула мать Валерия, – только пос­ле смерти Кости Татьяна Борисовна свела все на­ши отношения к нулю. Я пыталась посещать старушку… Но, знаешь, у пожилых людей свои причуды. Татьяна Борисовна дама обеспеченная, дом у нее набит антиквариатом, она его продает потихоньку и живет на эти средства. Материальная помощь ей не требуется. Татьяна Борисовна сама мо­жет кому угодно денег дать.

Но, к сожалению, с возрастом у интеллигентной дамы появились фобии. Алтуфьевой стало казаться, что из квартиры исчезают мелочи. Сначала недосчиталась пары фарфоровых фигурок, затем кое-какого столового серебра, а ко­гда из шкатулки пропало колечко, она заявила жене своего покойного сына:

– Ты воровка!

– Господь с вами, – принялась отбиваться невестка, – мне и в голову такое не придет.

– Кроме тебя, некому, – стояла на своем старуха, – домработница ко мне тридцать лет ходит и ни в чем предосудительном до сих пор замечена не была. Подруги тоже все стародавние. Кроме тебя, некому.

Невестка да­же не знала, как поступить, но, решив, что у Татьяны Борисовны просто от старости помутился рассудок, решила не обращать на глупые речи внимания.

Другая ее фобия, кстати, существовавшая всю жизнь, была да­же трогательной. Татьяна Борисовна многократно рассказывала невестке и сыну про то, что в доме спрятан клад. Нечто безумно ценное, передаваемое в роду Алтуфьевых из поколения в поколение. Константин посмеивался над матерью, да и его жена хихикала, слыша старушечьи бредни.

Дня че­рез два пос­ле неприятного разговора о воровстве невестка явилась к матери Кости и наткнулась на новый замок в двери. Татьяна Борисовна, не открывая дверь, сообщила:

– Ты меня обокрала, больше не ходи сюда!

Естественно, женщина обозлилась на свекровь и прекратила с бабкой всякое общение. Прошла пара лет, и вот сейчас свекровь позвонила и как ни в чем не бывало сказала:

– Душенька, хочу продать письменный стол. Ты работаешь в магазине, посодействуй, сделай милость!

Вдова Кости и впрямь работала в магазине, только он не торговал антиквариатом, но отказать Татьяне Борисовне невестка не могла. Речь шла о самом простом, корыстном расчете. У нее имелся сын, Валерий, а у старухи Алтуфьевой никаких других родственников, кроме внука, не было. Пос­ле кончины Татьяны Борисовны оставалась хорошая квартира в центре, до потолка забитая антиквариатом. Теперь понятно, почему невестка Алтуфьевой обратилась к своей невестке Ксюше с просьбой пристроить стол.

Ксения выставила вещичку в салоне, назначив запредельную цену, но неожиданно в зал забрел один чудаковатый интеллигент, профессор, и купил столик. Короче говоря, все остались довольны. Ксюша угодила своей свекрови, а та – Татьяне Борисовне.

Потом Ксюша сломала ногу, началась чехарда с квартирами, развод… Несколько дней тому назад раздался звонок. Профессор, купивший в «Афине» письменный стол Алтуфьевой, Федор Валерьянович Зырянов, попросил:

– Ксюшенька, не могли бы заскочить ко мне домой на секундочку?

Жил Зырянов в двух шагах от салона, но Ксения все же поинтересовалась:

– Что-то случилось со столом? У вас претензии?

– И да и нет, – загадочно ответил старик. – Забегите, ангел мой, на секундочку.

Ксения пошла к Федору Валерьяновичу, тот провел ее в кабинет и объяснил суть дела. Письменный стол замечательный, в хорошей сохранности, но все равно требовалась реставрация. Зырянов отдал столик мастеру, и тут выяснилась удивительная деталь. Краснодеревщик обнаружил хитроумно спрятанный тайник. Ни Алтуфьева, ни, конечно, Ксюша и не предполагали, что под столешницей имеется крошечный ящичек. Там лежал пожелтевший конверт, и на нем была надпись: «Дарье Ивановне Васильевой лично в руки». Именно так, без адреса.

Федор Валерьянович отдал послание Ксюше.

– Естественно, деточка, я его не читал. Меня так воспитали, что чужие письма проглядывать неприлично. Только, думается, прежней владелице стола бу­дет интересно изучить бумажку, все-таки семейная история. Сделайте одолжение, передайте первой хозяйке стола.

Ксюша только вздохнула. Ну не рассказывать же было Федору Валерьяновичу о разводе, истории с квартирой и полном разрыве отношений со свекровью!

Шмелева сунула письмо в сумочку, да и забыла о нем благополучно до вечера. Часов в девять она полезла в сумку за мобильником, нашла послание и открыла конверт. В отличие от Федора Валерьяновича, человека старого, да­же старомодного воспитания, Ксения не считала зазорным полюбопытствовать о чем речь. Цидулька была написана давным-дав­но, Дарья Ивановна Васильева скорей всего покойница… Ну публикуют же во всяких книгах письма А.С. Пушкина, Л.Н. Толстого, А.П. Чехова… Весь мир читает интимную переписку, и ниче­го! Пока в голове девушки вихрем пронеслась эта мысль, руки развернули тонкую бумагу:

«Здравствуй, свет мой ясный, Дарьюшка. Приключилась тут оказия, вот и передаю тебе с добрым человеком послание. Он хоть и красноармеец, но юноша благородного воспитания, так что не опасайся его, а поблагодари от души.

Ангел мой, Дарьюшка, уж и не знаю, придется ли свидеться. Мо­жет случиться так, что строки эти пос­ледние, которые выводит моя рука. Но господь милостив: пославши горести, он просто испытывает нашу веру. Ты, дружочек мой любезный, не ропщи, неси крест свой спокойно да молись за на­ших мучителей, что­бы Создатель вразумил их, потому как за гробовой доской ждет их наказание, а нас с тобой награда. С иконой Божьей матери не расставайся, она тебе бу­дет защитницей.

Что же касаемо дел земных, то прошу тебя, радость моя, береги Татьяну. Помни, что она носит фамилию Алтуфьевых и должна поэтому вырасти человеком благородным.

Помнишь ли о том, что лежит тайно? Умоляю, друг мой, сохрани это во что бы то ни стало. Несколько поколений Алтуфьевых передавало это из рук в руки, и мне невыносимо да­же предположить, что оно окажется у тех, кто просто воспользуется этим, польстившись на его материальную цену. Очень прошу, Дарьюшка, сбереги это и передай Танюше. Род Алтуфьевых не должен угаснуть. Зная, что мои потомки получат семейные реликвии, я со спокойной душой явлюсь на суд к Господу, где смиренно стану ожидать своей участи. Земные страдания меня не пугают, и в остроге можно жить, что же касаемо еды и постели, то ты знаешь, что я все­гда был неприхотлив. Кружка кипятка из твоих рук мне милее шоколада, поданного градоначальником. О тайнике не печалься. Сделан он надежно, обнаружить его, не зная секрета, невозможно. Тайну береги, а коли почувствуешь, что пришла пора явиться к трону Создателя, открой ее Танюше. За сим, мой друг, прощаюсь, многократно лобызая твое милое личико. Христос с тобой. Пусть оградит вас ангел-хранитель от бед и искушений.

Твой венчаный супруг Борис Алтуфьев.

Написано году в двадцатом четвертом, марта шестнадцатого числа, в Бутырской темнице, в четыре часа пополудни».

Прочитав написанные бледно-фиолетовыми чернилами строки, Ксюша заметалась по квартире. Вот оно что! Сокровище все же существует, причем оно настолько ценное, что Борис Алтуфьев, чувствуя приближение смерти, сумел напомнить жене о необходимости сохранить брильянты. Ксюша ни на секунду не сомневалась – это камни. Лад­но, не алмазы, так рубины, изумруды, сапфиры… Что еще мо­жет быть столь дорогим?

Ночь Ксения провела без сна, ворочаясь на неудобном расклад­ном диване. Вот бы ей получить сокровище! О, как она то­гда заживет! Купит квартиру, съедет от Нади Колпаковой, оденется, обуется, облетит весь мир… Воображение услужливо разворачивало картины од­на другой краше. Вот Ксюша гуляет по Парижу, любуется картина­ми Лувра, затем Испания, галерея Прадо, Лондон, Вашингтон, Индия…

При мысли о посещении Дели Ксюша вскочила с неудобного ложа и забегала по комнате. Ну зачем старухе Алтуфьевой деньги? Ее жизнь прошла, а Ксюшина только начинается. К тому же при мысли о том, что богатство достанется ненавистному бывшему муженьку, внуку Татьяны Борисовны, у Ксюши просто свело от злобы скулы, и она приду­мала гениальный план. Вот поэтому ей понадобился паспорт на имя Дарьи Ивановны Васильевой.

– Да почему? – не утерпела я.

Вика вздохнула:

– Помните, я говорила, что у старухи Алтуфьевой были всяческие фобии?

Я кивнула.

– Так вот, – продолжила Вика, – мать Татьяны Борисовны звали Дарья Ивановна, а в девичестве она носила фамилию Васильева. Из купцов была, не дворянка. Алтуфьева рано лишилась матери и ревностно оберегала память о ней. Доходило до смешного. Любая женщина с именем Дарья мигом превращалась для нее в друга. А уж если полная тезка, Дарья Ивановна Васильева, то Алтуфьева разом бы посчитала такую даму своей родственницей. Вот Ксюша и решила заявиться к бабке, показать ей паспорт на чужое имя, втереться в доверие да узнать чужую тайну.

Я вспомнила, какой ласковой стала Татьяна Борисовна, услыхав мое имя, как она поцеловала меня на прощание, как велела заходить в гости, и сра­зу поверила Вике.

– И вы достали ей паспорт?

Девушка кивнула:

– Исключительно из дружеского расположения?

Виктория покраснела, но ниче­го не ответила. Впрочем, и так было понятно: небось Ксюша посулила за услугу кое-какие денежки.

– Ко­гда вы принесли ей документ?

– За две недели до ее смерти, – пролепетала Вика, – она к бабуське сходила, письмо отнесла, вот ведь какой хороший повод для посещения нашелся. А ко­гда отдавала бумажку, сказала, что ее зовут Даша Васильева. У них такая любовь началась. Только старушка никак «колоться» не желала, все вздыхала, приговаривая:

– Не сказала мне маменька ниче­го, но знаю, сокровище в доме.

Накануне гибели Ксения прибежала в салон крайне возбужденная и выпалила:

– Викуся! Я такое нашла!

– Брильянты! – заорала секретарша.

– Тише, – шикнула Ксюша, – с ума сошла, мы тут не одни! Нет, пока не алмазы. Но бабуська меня окончательно полюбила и показала нечто. Ну прикол! Сама она там сто лет не ходила, а я пробежалась и обнаружила еще один тайничок, в стене, а там бумажка с планом. Теперь все. Надо подумать, как изъять драгоценности.

– Подлей ей в чай снотворное, – посоветовала Вика, – бабуська задрыхнет, а ты пороешься где надо.

– Не так это просто, – протянула Ксюха, – все, к сожалению, далеко не просто. Борису Алтуфьеву принадлежал весь дом, целиком три этажа. А у Татьяны Борисовны осталась лишь квартира, правда, огромная, из трех комнат. Ее муж был авиаконструктором, таких людей коммунисты любили, поэтому Алтуфьева и имеет такую жилплощадь. Соображаешь, в чем проблема?

– Нет, – искренне сообщила Вика, – честно говоря, совершенно не понимаю!

– Клад находится на втором этаже, – ответила Ксюша, – а там сейчас расположен книжный магазин. Мне придется прийти к бабуське, дать той снотворное, а затем ночью спуститься в магазин.

– Как же ты это сделаешь и зачем поить бабку каплями? – удивилась Вика. – Или собираешься сквозь пол просочиться?

– Нет, – серьезно ответила Ксюха, – сквозь стену.

ГЛАВА 28

В магазин я явилась в полном недоумении. Что имела в виду Ксения, говоря о проникновении сквозь стену? Так и не придумав ниче­го путного, я поднялась в свой кабинет и решила временно выбросить из головы все мысли о драгоценностях. Тем более что голова принялась немилосердно болеть. Вспомнив, что внизу, в буфетной, имеется ящичек с лекарствами, я пошла в комнатку и нашла там бледную Свету, капающую в стакан валокордин. Резкий запах лекарства висел в воздухе.

– Тебе плохо? – насторожилась я, глядя, как девушка, сморщившись, наливает в бесцветную жидкость воду. Света проглотила капли и пробормотала:

– О господи!

– Мо­жет, врача вызвать? – совсем испугалась я.

– У меня ниче­го не болит, – отмахнулась продавщица.

– Зачем то­гда валокордин пьешь?

– Вся изнервничалась.

– Покупатели довели?

– Нет, – ответила Света и замолчала.

Меня смутило ее поведение. Светочка, хоть и является старшим продавцом, начальником, так сказать, средней руки, на самом деле недалеко ушла от Маши. Ни по возрасту, ни по менталитету. Света говорит без умолку и о любой ситуации, возникшей в торговом зале, мигом докладывает либо Аллочке, либо мне. Причем, если мы обе на месте, Светик обязательно зайдет сначала в один кабинет, потом в другой. Заставить ее замолчать могут только чрезвычайные обстоятельства.

Вот Маня, например, лишается дара речи только то­гда, ко­гда термометр, засунутый ей под мышку, показывает сорок. Дочь укладывается в кровать и лежит тихо-тихо, а весь дом стоит от ужаса на ушах, потому что молчащая Маруся – это так же страшно, как показ балета «Лебединое озеро» по первому каналу в девятнадцать часов вечера.

Светочка из той же породы. Проходя по торговому залу, я все­гда слышу ее звонкий голосок, перекрывающий ровный гул других звуков. Света ухитряется одновременно пересказывать содержание нового романа Марининой, объяснять дорогу в отдел научной литературы и отдавать распоряжения другим продавцам… И вот сейчас она молчит и пьет лекарство. Было отче­го испугаться.

– Света, – сурово проговорила я, – как директор, требую немедленного рассказа! Что произошло?

– Вы не поверите.

– Говори.

– Смеяться начнете.

– Выкладывай.

Девушка тяжело вздохнула:

– Тут живет привидение.

Я так и подскочила.

– Откуда знаешь? Ты его тоже видела?

Света разинула рот:

– Что значит – тоже?

– Ну я встречала здесь по ночам фигуру, одетую в белое. Никому не рассказывала, честно говоря, предполагала, люди решат, будто я с ума сошла. А теперь выясняется, что оно и тебе показывалось.

– Нет, – покачала головой Света, – я его сегодня весь день только слышу. Воет и воет, прямо душу надорвало. Сначала у Шуры спросила, потом у Лили, но они ниче­гошеньки не замечают, а мне прямо тошно. Да еще Алла Сергеевна…

– Она тут при чем?

Светочка горестно вздохнула:

– Я подошла к ней в обед, попросила: «Отпустите меня домой, плохо совсем, мигрень начинается».

Естественно, Алла спросила:

– В чем де­ло?

Света рассказала о надрывающем душу вое, а заместительница директора отмахнулась:

– Не обращай внимания, тут в восьмидесятых годах, еще в старом магазине, повесилась в туалете на трубе од­на из продавщиц. Вот с тех пор ее призрак здесь иногда и бродит!

– Глупости! – вспылила я.

– Ага, – обиженно протянула Света, – сами только что про фигуру в белом рассказывали. Значит, если вы видите нечто непонятное, то это призрак, а если я слышу вой, то все неправда?

– А ну пошли, послушаю вместе с тобой!

Мы пересекли торговый зал, совершенно пустой, потому что магазин завершил работу, дошли до стены, где стоял автомат, торгующий открытками, и Света спросила:

– Ну как?

Я прислушалась.

– Ниче­го.

– Ага, – кивнула Света, – погодите минутку, постойте тихонечко.

Я послушно замерла. В тишине раздавалось только непонятное поскрипывание, да с улицы доносился шум проезжавших мимо машин. Внезапно в мирные звуки вплелось нечто инородное. «А-а-а-а, – понесся тоненький, надрывный вой, – у-у-у-у»…

– Вот, – подняла вверх указательный палец Света, – вот. Пожалуйста! Я сначала ду­мала, у кого-то из покупателей ребенок капризничает, и внимания не обратила, а потом сообразила, что звук из-за стены идет. Вот, сюда прислонитесь.

Я прижала ухо к указанному месту и услышала горестное:

– Ау, ау, ау…

– Жуть берет, – дернула плечом Света, – а вы тут ночевать останетесь.

Сказать, что мне не хотелось ложиться спать в кабинете, – это не сказать ниче­го. Но деваться было некуда. Остаток вечера я провела на диване, стараясь лишний раз не спускаться вниз. Правда, протяжный, ноющий звук был слышен только в торговом зале, возле автомата. В буфетной царила полная тишина. Но все равно мне было неуютно, и я постаралась свести пребывание на кухне к нулю. Мане и Леле я ниче­го не стала рассказывать про дикие звуки, незачем пугать девочек.

Часов в девять мне понадобилась книга для чтения, я спустилась в торговый зал, порылась в детективах и машинально прислушалась. За стеной царила тишина.

Вдруг мне в голову пришла очень простая, но радостная мысль: мы со Светой две дуры! Звук несся со двора, если я не ошибаюсь, там где-то стоят мусорные баки, а около них, как водится, кучкуются дворовые кошки, разыскивающие пропитание. А что приходит в голову сытому коту? Совершенно верно, он настраивается на игривый лад и начинает искать партнершу. Правда, сейчас не март, но какая, в кон­це концов, разница? Обрадовавшись, что недоразумение так легко объяснилось, я схватила томик Поляковой и пошла к себе.

В девять Маня и Леля привели с прогулки собак.

– Кушать! – завопила дочь. – Вкусная, питательная смесь «Педигри пал», ветеринары всего мира рекомендуют, ваша собака светится здоровьем.

Послышался бодрый цокот когтей, это наша стая торопилась к раздаче мисок.

Че­рез пару минут Манюня влетела ко мне в кабинет:

– Мусик, где Хучик?

Я отложила книгу и, зевая, ответила:

– Бродит по магазину.

– Он не у тебя?

– Нет.

– Странно.

– Почему?

– Я ду­мала, сидит тут за закрытой дверью и не может выйти, – пояснила Маруська. – Он не пришел ужинать.

Я села. Это серьезно. Хучик большой любитель поесть. Правда, готовый корм он уничтожает без всякого энтузиазма. К слову сказать, остальные на­ши собаки тоже недолюбливают сухие комья, которые производители расхваливают до тошноты. А уж кошки! Слышали ко­гда-нибудь по телевизору бодрый голос, вещающий: «Ваша киска купила бы «Вискас», если бы она умела говорить…»

Не знаю, что делают рекламщики с несчастными животными, что­бы заставить тех, урча от удовольствия, вылизывать мисочки. Фифина и Клепа да­же не приближаются к деликатесу, и я знаю, что сказали бы на­ши кошки… нет, совсем не то, на что надеются производители «Вискаса». Фифа и Клеопатра примутся материться как извозчики, отпихивая от себя блюдо с «лакомыми кусочками в желе».

– Ты, хозяйка, никак ума лишилась? – завопят они. – Где мясо?

Да­же сейчас мне приходится покупать кискам сырую говядину. Собаки менее капризны. Дома им варят на мясном или курином бульоне вкусную кашу, а в магазине насыпают «Педигри пал». Сообразив, что других харчей не бу­дет, свора стала нехотя лопать «сухари». Хучик же все­гда прибегает первым. Стоит кому-нибудь загреметь мисками, как мопс тут же мигом приносится на звук в надежде получить вкусненькое. Вообще, у всех собак три радости: гуляние, еда и сон. Но у Хучика полная мисочка вызывает просто экстаз. Я еще нико­гда не встречала собачку, так любящую поесть. И вот сегодня он не явился к ужину.

Мы начали рыскать по магазину, крича на разные голоса:

– Хуч, Хучик, миленький, где ты?

Но мопсик не показывался.

– Мо­жет, он вышмыгнул на улицу? – предположила Леля.

Я посмотрела в окно, на улице свирепствовала пурга.

– Маловероятно.

– Ой, – вскрикнула Леля, – небось утром выводили всех гулять, а Хуча позабыли во дворе!

– Он не захотел выходить, – сказали мы с Маней в один голос и посмотрели друг на друга.

– Его и на завтраке не было, – прошептала Маруська, – все прилетели, начали есть, а Хучика нет. Только я в школу торопилась, решила, что он сейчас подбежит, и ушла.

Я похолодела и стала рыться в памяти, восстанавливая события. Значит, так. Ночь он не спал на моем диване, утром не завтракал, днем Аллочка поискала мопсика, что­бы угостить его сыром, и не нашла, теперь он не явился к ужину. Похоже, Хуча вообще тут нет.

– Мусечка, – со слезами на глазах воскликнула Маня, – неужели я вчера забыла его во дворе! Ужас! Хучик погиб!

Я уставилась на девочку. И впрямь кошмар. Любое животное из нашей стаи, оказавшись на морозе, выживет. Черри и Жюли покрыты густой шерстью, Снап очень сообразителен и забежит в подъезд, Банди тоже попытается спрятаться в подвале, и они большие собаки, их побоятся обидеть и злые люди, и дворовые собратья… Только крохотный глуповатый Хучик сядет на толстую попку и станет, заливаясь плачем, ждать неминуемую кончину…

Следующие два часа мы бегали по окрестностям, вместе с на­ми носились и собаки, которым было велено искать Хуча. Сначала мы орали на разные голоса, подзывая мопса, потом охрипли… В кон­це концов в одиннадцать вернулись назад. Рыдающие девчонки пошли в кабинет Аллочки.

– Ну лад­но, – я попыталась их утешить, – Хучик маленький, очень умильный песик. Небось попался на глаза сердобольным детям, и они взяли его к себе. Завтра расклеим объявления…

В полдвенадцатого Маня и Леля, выпив валокордин, заснули тяжелым сном. Я заглянула к ним в «спальню». Маруся горестно всхлипывала, а у Лели на лице осталось несчастное выражение. Да­же в объятиях Морфея девочки не могли забыть про Хуча.

Честно говоря, у меня из головы тоже не шел несчастный мопс. Слава богу, если кто действительно подобрал собачку и сейчас она спит в тепле, а вдруг нет? Отогнав видение крошечного тела, лежащего возле мусорных баков, я пошла в торговый зал. Бедный, бедный Хучик, он, наверное, ужасно страдал перед смертью, дрожал от леденящего холода, плакал, не понимая, отче­го хозяева бросили его. Слезы брызнули из моих глаз. Стоя посреди зала возле стеллажей с детективами, я невольно вслух произнесла:

– Хучик, мой любимый Хучик!

– Гав, – раздалось от стены.

Я подскочила на месте:

– Это кто?

– Гав.

– Снап, ты?

– Гав, гав, – подтвердил ротвейлер.

Я подошла к нему. Снапик стоял сбоку от автомата с открытками и шумно дышал.

– Что там?

– Гав!

– Мышь?

– Гав!! – нервничал Снап.

Жаль, что собаки не умеют говорить. Ротвейлер явно пытался сообщить мне нечто важное.

– Гав, гав!!!

– Пойдем, дорогой, спать пора, это мыши, но тебе нико­гда их не поймать.

Но Снап сел и настойчиво повторил:

– Гав, гав!!!

Затем он принялся возбужденно скулить и царапать передними лапами пол и стену.

– Перестань.

– Гав!

– Пошли баиньки.

– Гав!!

– Иди сюда, конфетку дам.

– Гав!!!

– Да что ты там ищешь, в кон­це концов?!

Недоумевая, я наклонилась. В Ложкине нет тараканов, а в книжном магазине нет-нет, да и пробежит рыжий гость. Ко­гда на­ши собаки впервые увидели прусаков, они просто обалдели от удивления и мигом открыли на них охоту.

– Пойдем, Снапун, наверх. Оставь несчастного таракана. Он спешит домой к жене и детям, – вздохнула я и невольно прибавила: – Бедный Хучик!

– Вау! – завыл Снап и принялся яростно скрести стену.

– Ау-у-у-у, – отозвалось еле слышно привидение.

– Вау!!!!

– Ау-у-у-у…

Внезапно у меня в мозгу что-то щелкнуло, разрозненные кусочки головоломки встали на свое место, и из груды непонятных ошметков получилась цельная картина. Я мигом припомнила втягивающееся в стену привидение, Хучика, путающегося под ногами, потом кроссовку, которая осталась лежать в зале. Я опросила всех. Спортивный башмак никому из персонала не принадлежал. А теперь скажите, мо­жет ли призрак носить вполне материальную обувь? В памяти мелькнула фраза, сказанная сегодня Викой: «Ксюша там что-то узнала и хотела попасть в магазин из квартиры Алтуфьевой ночью. Я спросила с удивлением: «Сквозь пол думаешь просочиться?» – «Нет, сквозь стену», – ответила Ксюша.

Я подлетела к Снапу и заорала:

– Хучик, маленький!

– У-у-у, – зарыдал невидимый мопс.

– Подожди, любимый, сейчас!!!

– А-а-а, – плакал, надрываясь, Хуч.

Я принялась ощупывать стену. На что надо нажать, что­бы она раздвинулась?

Но руки натыкались на плитки, которыми было обложено скрытое пространство.

– О-о-о, – заходился Хучик в истерическом плаче.

– Сейчас, дорогой, – выкрикнула я и бросилась на улицу.

ГЛАВА 29

– Кто там? – бдительно поинтересовалась из-за двери Татьяна Борисовна.

– Директор книжного магазина Даша Васильева.

– Радость моя, – загремела замками старушка. – Входите, ангел небесный.

– Бога ради, простите, – затараторила я, прямо как Маня, – уже очень поздно, просто непростительно тревожить вас в такое время…

– Что вы, Дарьюшка, – улыбнулась Алтуфьева, – во-первых, я считаю вас своей родственницей. Ну надо же, ведь вас звать как мою маменьку любезную. Кабы вы знали, какие меня обуревают воспоминания. А во-вторых, я полуночница, до четырех утра по комнатам шастаю. Смолоду такая была, а уж к старости совсем сна лишилась. Правда, пос­леднее время, недели две тому назад, ну не поверите, в восемь вечера укладывалась и почти до полудня спала без сновидений, вот уж диво дивное. Но теперь опять…

– Татьяна Борисовна, милая, – выпалила я, – покажите, как открывается подземный ход?

Алтуфьева посмотрела на меня слегка удивленным взглядом, зачем-то поправила камею на воротничке блузки и уточнила:

– Не подземный, а тайный.

– Что?

– Подземный ход, что явствует из его названия, пролегает под землей. А папенька сделал тайный коридор, с третьего этажа на первый.

– Пожалуйста, покажите.

– Что у вас за нужда такая?

Чувствуя огромную усталость, я рассказала про привидение и Хучика.

– Бедная собачка! – пришла в ужас старушка. – Смотрите скорей.

Татьяна Борисовна подбежала к большому зеркалу, нажала на одну из бронзовых бомбошек, украшавших старинную раму. Раздался легкий скрип, потянуло холодом, нос уловил запах сырости…. Огромное зеркало отъехало в сторону, и открылся вход. Я глянула внутрь. Вниз вела крутая железная винтовая лесенка, очень узкая, с крохотными перильцами.

– Вот ведь какие мастера были, – вздохнула Татьяна Борисовна, – сколько лет тому назад сработано, а как новое. Механизм ни разу не заело, хоть им практически не пользуются. Мне теперь не спуститься и не подняться, ноги не те, а вы сходите, полюбопытствуйте.

– Хучик, Хучик, – позвала я.

Раздался плач, потом сопение, следом показался несчастный мопс. Увидев меня, он завизжал от восторга и кинулся целоваться.

– Маленький мой, – бормотала я, вытирая сво­им пуловером его мордочку, по которой горохом катились слезы, – ну, ну, успокойся, сейчас пойдем домой, кушать.

Услыхав знакомый глагол, оголодавший Хуч взвыл, словно сирена пожарной машины.

– Какой очаровательный! – умилилась Татьяна Борисовна. – Можно его угостить?

– Пожалуйста.

– А чем?

– Хуч ест все.

– Он меня послушается, коли позову?

– Если предложите перекусить, пойдет за вами на край света.

– Дорогой, хочешь творог? – поинтересовалась Татьяна Борисовна.

Мопс сел перед старушкой и, преданно заглядывая той в глаза, принялся вертеть жирненьким, свернутым колечком хвостом.

– То­гда пошли на кухню!

Я шагнула в тайный ход. Хуч секунду колебался, не зная, как поступить: бежать за хозяйкой или идти подкрепиться.

– Душенька, – крикнула старушка, – там найдете на каждой площадочке, сбоку, ручки, потяните за них, и выход откроется! Хучик, иди сюда, вот твой творожок.

Очевидно, мопс решил, что я вернусь и беспокоиться не о чем, а вот следующего предложения поужинать мо­жет и не пос­ледовать. Поэтому не побежал за мной, а кинулся к Алтуфьевой.

Я пошла по крутым ступенькам од­на. Вскоре и впрямь показалась крохотная площадка, а в стене торчало нечто, больше всего похожее на рычажок. Я подергала железку. Стена абсолютно беззвучно отъехала в сторону. Я высунулась наружу. Так, все правильно. Перед глазами предстал торговый зал. Слева – автомат и ларек с открытками, справа, словно изваяние, сидел Снап. Увидав голову хозяйки, торчащую из стены, ротвейлер сначала разинул пасть, потом недоуменно бормотнул:

– Гав.

– Не волнуйся, милый, – успокоила я собаку, – ты совершенно здоров. Я не твой глюк, ско­ро вернусь.

Дальше ступеньки привели к еще одной площадке. Я дернула вновь за рычажок и оказалась в подвале, в пространстве между шкафчиками для одежды. Обозрев пустое помещение, я пошла назад.

На кухне у Татьяны Борисовны шел пир горой.

– Уж не знаю, правильно ли я сделала, – сообщила пожилая дама, – но дала ему еще йогурт, кусок сыра и бутерброд с паштетом. Только, по-моему, Хуч не наелся. Он все проглотил в мгновение ока и по-прежнему выглядит несчастным.

– Хучик способен истребить запасы в «Рамсторе», – успокоила я Татьяну Борисовну, – и казаться умирающим от голода. Надо же, как интересно, тайный ход! Кто же его приду­мал? И как получилось, что он сохранился пос­ле всех перестроек?

– Не откушать ли нам чайку, – предложила Татьяна Борисовна, – с кексом и шоколадными конфетами? Грешна, люблю сладкое, а вы, Дарьюшка? Полакомимся, поболтаем…

Минут че­рез десять Алтуфьева наполнила чашки. Все мои знакомые старушки пьют желтоватую водичку, которую невоздержанная на язык Манюня называет мочой молодого поросенка. Одни это делают из экономии, заливают в чайник воду по десять раз: есть хоть какой-то оттенок – и лад­но. Другие, менее стесненные в средствах, пьют противный жидкий напиток из соображений здоровья, боясь перегрузить сердце и сосуды. Но Татьяна Борисовна не принадлежала ни к той, ни к другой категории. Старушка заварила «Ахмад», темно-коричневый, крепкий, настоящий чифирь, и налила его в изящные старинные чашечки, не разводя кипятком.

– Дом проектировал мой папенька, – завела она рассказ, – он обожал маменьку, женился, уже достигнув солидного общественного положения.

Борис Алтуфьев очень любил супругу, старался выполнять все ее прихоти. Кстати, Дарья была не капризна и не истерична. Мужа просьбами не изводила. Оказалось, что она домоседка. Балам и светским развлечениям мадам Алтуфьева предпочитала рукоделие и книги. Борис, небольшой любитель праздных развлечений, был готов ради молодой супруги таскаться по чужим гостиным. Дарьюшка же в первые полгода пос­ле свадьбы покорно наносила визиты вместе с мужем. Но од­нажды она разрыдалась:

– Борис, отправляйся без меня.

– Что произошло, душенька? – изумился супруг. – Никак ты занедужила?

– Сердце мое, – всхлипывала жена, – более нет мочи по раутам ходить. С души воротит, не гожусь я для светской жизни, уж не изволь гневаться, дорогой, дома останусь, скажусь больной, езжай один, авось княгиня не прогневается, коли скажешь, что я головой мучаюсь.

– Никуда я не поеду, – ответил Борис, – самому от гостиных тошно.

– Что же то­гда мы по балам крутимся?

– Так я ради тебя старался, полагал, молодой даме вальсировать хочется.

– Друг мой, – кинулась на шею мужу Дарьюшка, – по мне лучше в капоте, с книгой!

Так они и стали проводить время в халатах, у камина, выбираясь в гости только в случае крайней необходимости. Как многие дамы того времени, Дарьюшка обожала романы Джейн Остин и сестер Бронте. Много уютных вечеров провели они с мужем, читая про замки, привидения и секреты. Поэтому, ко­гда затеялось строительство дома, Борис решил сделать сюрприз любимой – тайный ход.

Увидав винтовую лестницу, Дарья всплеснула руками. Борис смеялся, сюрприз удался на славу. Потом они с женой забавлялись, как дети, пользуясь тайным ходом…

Прошло время, грянул большевистский переворот. Алтуфьевым стало не до шуток. Сначала их выселили на третий этаж, потом Бориса арестовали, затем он сгинул в аду ГУЛАГа. Дарьюшка жила тихо-тихо, работала в издательстве корректором, больше всего боясь, что проклятые большевики доберутся и до нее с дочерью. Но страшная машина репрессий иногда давала сбой. Ни жену Алтуфьева, ни дочь не тронули, более того, про них словно забыли. На первом и втором этажах ютились в коммунальных квартирах жильцы. На третьем проживали Алтуфьевы. Правда, большая половина комнат, шесть из девяти, была отдана под нотариальную контору, но все-таки у Танечки в тот год, ко­гда погибла Дарьюшка, оставалось целых три помещения. Невероятная роскошь для москвичей тех лет.

Потом Татьяна Борисовна очень удачно вышла замуж за авиаконструктора. Коммунисты не трогали людей, успешно работающих на оборону, к тому же шла Отечественная война, и НКВД временно успокоился.

Шли годы, продолжалась жизнь. Родился сын, Костя, умер муж. Потом с первых двух этажей выселили коммуналки и начали оборудовать книжный магазин. Татьяна Борисовна спустилась к директору и рассказала о тайном ходе. Мужчина пришел в восторг и велел строителям оставить все, как есть. Честно говоря, ему безумно понравилась Алтуфьева, у них да­же случился роман. И директор пользовался винтовой лесенкой, что­бы незаметно подняться к своей даме. Из подвала ход открывался при помощи кнопки, спрятанной под батареей, а на первом этаже «ключом» служил старинный глобус, его следовало повернуть под определенным углом, и часть стены сдвигалась.

Потом директор умер, пришел новый, но ему Татьяна Борисовна ниче­го не стала говорить, она хранила тайну довольно долго, открыв ее только нескольким людям: сыну, его жене, Елене Карелиной и еще одной особе. Купив магазин, Лена Карелина принялась его переделывать и мигом обнаружила секретный ход. Моя подруга, как все женщины, обожает всякие чудеса и секреты. К тому же ей было жаль разрушать винтовую лесенку. Запирающие механизмы работали исправно, вот Ленка и решила оставить ход в целости и сохранности.

– Кому вы еще рассказывали о нем? – поинтересовалась я.

– Ах, детка, – вздохнула Татьяна Борисовна, – тут прямо роман приключился!

И она пересказала мне историю с письменным столом. Я упорно ахала, изображая невероятное удивление. Затем старушка продемонстрировала само письмо и горестно вздохнула:

– Значит, и впрямь в доме был спрятан клад. Только, естественно, он давным-дав­но кем-то найден.

– Почему вы так думаете? Вдруг лежит себе и ждет вас!

Алтуфьева улыбнулась:

– Нет, конечно. Понимаете, Дарьюшка, комнаты много раз перестраивались. На первом этаже вообще снесли все стены, кроме несущих… Правда…

– Что? – поинтересовалась я.

– Мне так думается, что захоронка находилась на втором этаже.

– Почему?

Татьяна Борисовна подошла к хорошенькому комодику, украшенному медальона­ми, выдвинула ящичек, вытащила элегантный портсигар и вздохнула:

– Душенька, поскольку мы с вами родственницы, признаюсь еще в одном грехе. Ужасно, конечно, это совершенно неподходящее занятие для дамы, но я курю! Вот!

И она с лихостью подростка щелкнула зажигалкой. Я рассмеялась и вытащила «Голуаз». Алтуфьева пришла в полный восторг:

– Милая моя! Совершенно очевидно, что мы родные души. Что же касается клада, то вот вам мои соображения.

На первом этаже особняка Алтуфьевых помещался зал для балов, гостиная, куда съезжались на визиты великосветские знакомые, столовая и кухня.

– Прятать что-нибудь там папенька бы нико­гда не стал, – поясняла Татьяна Борисовна, – слишком много посторонних имели доступ в эти помещения.

На третьем этаже, в правом крыле, помещались покои Танечки: детская, классная комната и спальня няни. Слева жили камердинер Бориса, две горничные и повар-француз. Мо­жет, вам покажется странным, что детские покои и комнаты прислуги находились на одном этаже. Но, во-первых, их разделял огромный холл, девочка нико­гда не сталкивалась с обслуживающим персоналом, а во-вторых, так уж было принято в те годы. Детей любили, давали им отличное образование и безукоризненное воспитание, но… Но до шестнадцатилетия наследников в гостиную не пускали. Ко­гда в доме намечался прием, детям накрывали отдельный стол. Такова была система воспитания.

Сыновья и дочери обращались к родителям на «вы», никаких ночевок в большой кровати матери или фамильярных отношений с отцом. Между старшим и младшим поколением соблюдалась дистанция, впрочем, тот, кто читал писателей XIX века, и без меня знает о привычках дворянства тех, канувших в пучину времени, лет. Поэтому Татьяна Борисовна сообразила, что и на третьем этаже ниче­го не могло быть схоронено. Оставались комнаты на втором. В них жили Борис и Дарья. Огромные спальни, кабинет, гардеробная, библиотека, ванные комнаты, где-то там, в анфиладах, и таилось сокровище.

– Поймите меня правильно, Дарьюшка, – вещала Татьяна Борисовна, – я, слава богу, отлично обеспечена, совершенно не нуждаюсь, сыта, одета, обута. От матушки остались кое-какие сбережения. Поверьте, материальная сторона клада меня не волнует. Ну, рассудите сами, кому мне оставлять накопленное? Муж умер, единственный сын погиб…

Из родственников только внук да невестка. Но она отвратительная женщина, хамской крови. Странно, что Костя решил именно ее взять в жены. Мне не хочется да­же упоминать ее имя и фамилию, гадкая особа, к тому же нечиста на руку. Ну а с внуком я тоже практически не общаюсь. В детстве он был вылитый Костик и радовал меня этим, а потом начал все более и более походить на мать, отношения на­ши свелись к нулю.

Правда, пос­леднее время невестка стала мила, пару раз заглядывала в гости, приносила отвратительные, псевдошоколадные конфеты. Я, наивная душа, решила попробовать одну, что­бы сделать жене Костика приятное. Раскусила шоколадку, вроде ниче­го, хотя, конечно, дрянь отменная. А че­рез десять минут мне стало плохо, в голове все завертелось, легла в кровать и провалилась в сон до следующего обеда. Понятное де­ло, что шоколадка была испорченной. Я потом на коробке срок годности нашла, представьте, душенька, он истек за два месяца до того числа, как бонбоньерка на стол попала! Естественное де­ло, мой организм, привычный к хорошим продуктам, не вынес и отреагировал столь странным образом, хотя…

Она внезапно замолчала.

– Что? – тихонько поторопила я пожилую даму.

– Понимаете, душенька, – с достоинством ответила Татьяна Борисовна, – вот моя новая родственница, тоже Дарья Ивановна Васильева, ну та, которая письмо принесла, припоминаете?

Я кивнула. Еще бы не помнить. Только никакая она не Дарья Ивановна Васильева, а Ксения Шмелева, решившая поживиться за чужой счет.

– Вот она, милая такая девушка, – продолжала Алтуфьева, – стала сюда каждый вечер заглядывать. Она сирота, вот душенька и тянется к пожилым людям.

Я вздохнула. Бедная Татьяна Борисовна, считающая всех, носящих имя Дарья, сво­ими родственниками обмануть старушку ниче­го не стоит. А между прочим, у Ксении жива мать, кстати, очевидно, весьма энергичная особа, если вышла на пороге семидесятилетия замуж.

– Она тоже привезла конфеты к чаю, но свежие, вкуснейшие, – повествовала старушка, – и вот удивление! Я, душечка, всю жизнь бессонницей маюсь, а тут съем пару шоколадок, и веки прямо каменеют, бегу в кроватку, а просыпаюсь затем около полудня. Я сначала решила, де­ло в погоде, но потом поняла – шоколад. Это он на меня лучше таблеток действует.

Я опять вздохнула. Конфеты тут ни при чем, вернее, ассорти, выпускаемое на фабрике, абсолютно безвредно. Просто Ксюша накачала вкусные «Трюфели», «Белочки» или «Мишки» лошадиной дозой снотворного. А ко­гда доверчивая Татьяна Борисовна удалялась в опочивальню, девица вновь входила в квартиру и принималась за обыск. Очень уж Шмелевой хотелось получить богатство!

– И вы ей рассказали про тайный вход, – скорей утвердительно, чем вопросительно сказала я.

– Как-то само собой вышло, – ответила старушка, – мы вспоминали прошлое, ну я и обмолвилась невзначай. Она пришла в такой восторг, пару раз туда-назад сбегала по лестнице, все ахала и восклицала: «Господи, как здорово!»

– Татьяна Борисовна, а кто еще в курсе существования винтовой лесенки?

Пожилая дама принялась загибать пальцы:

– Естественно, мой супруг, потом сын и его жена, вот не знаю, сообщила ли она внуку… Олег Николаевич…

– Это кто?

Татьяна Борисовна зарделась.

– Первый директор книжного магазина, помните, я рассказывала, мы с ним нежно дружили, еще Елена Карелина, которой принадлежит «Офеня», Дарья Ивановна и вы, ангел, все на этом.

ГЛАВА 30

Лежа на диване и ощущая, как Хучик мирно сопит у меня под боком, я размышляла о ситуации. Значит, так, подведем итог, расставим точки над «i», систематизируем наблюдения, подобьем бабки…

В магазине по ночам орудует привидение. Сначала-то я испугалась и да­же решила, что в здании и впрямь поселился призрак, но теперь абсолютно уверена: к фантомам незваный гость не имеет никакого отношения. Во-первых, он потерял кроссовку, а во-вторых, ко­гда понял, что я не перепугалась, как все­гда, до колик, а решила драться, спасся бегством и шмыгнул в тайный ход. Если бы не Хучик, бросившийся за этой «субстанцией», обряженной в белое покрывало, и оказавшийся в каменном плену, я бы, наверное, до сих пор пребывала в уверенности, что привидение просочилось сквозь стену. Но некто очень торопился и, взлетев по винтовой лесенке вверх, мигом закрыл вход.

Мопсик же, обладатель кривых лапок и объемистой филейной части, не поспел за вором. Оказавшись в наглухо запертом пространстве, он начал выть и стенать, испугав до обморока Свету. Бедный Хучик, намучился и изнервничался. И почему он бросил меня, кинувшись за призраком?.. Я погладила шелковое тельце песика. Мопс шумно вздохнул и лизнул мою руку теплым язычком.

– Спи, милый, мама не даст тебя в обиду.

Словно поняв эти слова, Хучик распахнул бездонные карие глаза, моргнул пару раз и вновь провалился в сон.

Значит, привидения нет. А есть хитрый, расчетливый негодяй, решивший заполучить клад. Отче­го, спросите вы, я считаю преступника мужчиной? Бог мой, это же так просто, на кроссовке стоял размер – 44. Покажите мне хоть одну даму, носящую подобные баретки. Разве что члены российской сборной по баскетболу, но у них рост, ого-го, под два метра, а призрак выглядел небольшим, выше меня, но не слишком крупным…

Итак, припомним, кто знал о тайном ходе. Сам Борис Алтуфьев и его жена, этих отметаем сра­зу, потом муж-авиаконструктор. Его со спокойной совестью вычеркиваем из списка вместе с сыном Костей и первым директором книжного магазина Олегом Николаевичем. Все эти люди умерли задолго до происходящих сегодня событий.

Невестка Татьяны Борисовны. Ох, не нравится мне неожиданно вспыхнувшая у снохи любовь к свекрови. Столько лет не общались, а потом, здравствуйте, явилась в гости и конфеты притащила. И бедняге Алтуфьевой, любившей сладкое, стало плохо, ко­гда она съела пару шоколадок. Мо­жет, конечно, все де­ло в дав­но истекшем сроке изготовления лакомства, а мо­жет, невестка тоже что-нибудь натолкала в шоколадки и обыскивала квартиру свекрови в надежде найти нечто ценное. Но сноха Алтуфьевой не спускалась в магазин, кроссовку-то потерял мужчина.

Теперь Ксения Шмелева. Вот она, безусловно, пользовалась винтовой лесенкой бегала туда-сюда и шныряла по магазину, только она никак не могла пугать меня, потому что ее тело увезли в морг, а призрак продолжал разгуливать по залу как ни в чем не бывало.

Ну и кто у нас остается, если исключить меня? Внук Татьяны Борисовны. Вот он подходит по всем статьям, и кроссовка придется ему впору. Правда, Алтуфьева была не уверена, знает ли ее внук правду о винтовой лесенке, только мне думается, что он в курсе.

Ну какая мать скроет от сына историю об алмазах? Тем более такая, как невестка Алтуфьевой, жадная, неразборчивая баба, укравшая у свекрови безделушки. Нет, внучок все знает. Небось они с маменькой обсуждали, где спрятано сокровище, строили планы, надеясь огрести денежки… Я незнакома с этими людишками, но отче­го-то они мне видятся именно такими: жадными, с бегающими глазами и потными руками.

И еще одно. Скорей всего внучок и убил Ксению, они небось столкнулись на винтовой лесенке. Представляю, как он озверел, тем более что сей гражданин являлся бывшим мужем Ксюши. Следите за моей мыслью? Помните историю про письменный стол? Татьяна Борисовна попросила свою невестку, работающую в каком-то магазине, продать письменный стол. А та обратилась к Ксении Шмелевой, к своей снохе, которая служила в «Афине». Стол благополучно продался, потом случился развод… Вот оно как. Завтра все узнаю, надо только еще раз уточнить имя бывшего супруга Ксении, и убийца найден!

Утро началось с ликующего вопля Мани:

– Мусечка, Хучик вернулся!

Девчонки влетели ко мне в комнату около семи утра, в пижамах, таща мопса. Леля держала Хуча за передние лапы, Маня за задние.

– Вот, – потрясли они собакой, – вот!!!

Я хотела было рассказать детям правду, но вовремя прикусила язык. Маня мигом растрезвонит новость по магазину. Девчонки-продавщицы начнут, визжа от восторга, лазить по лесенке. Мало того что рабочий день пойдет насмарку, так еще неизвестно, как отнесется Татьяна Борисовна к тому, что ее тайна стала широкоизвестна. И непонятно, понравится ли подобное Лене Карелиной. Ведь она, купив магазин, никому ни слова не проронила о винтовой лесенке, мне в том числе, а мы считаемся близкими подругами.

Быстро прокрутив все эти мысли в плохо соображающей со сна голове, я села и, старательно изображая удивление, воскликнула:

– Правда, какое счастье!

– Вот он, – ликовали девицы, плюхая Хуча на одеяло, – совсем не похудел, где только прятался, безоб­разник!

День понесся по кругу. Около часа я позвонила Виктории в салон и спросила:

– Вы не напомните, как звали бывшего мужа Ксении Шмелевой и где он жил?

– Напомню, – усмехнулась Вика, – мы пару раз встречались, они приходили к нам, а мы с братом бывали у них. Его имя Валерий, вот отчество не припомню… Сергеевич, Михайлович… О! Константинович! Вот, точ­но, Валерий Константинович Алтуфьев, такой серьезный, напыщенный человек.

– Отче­го вы так решили?

Виктория замялась:

– Ну мы же люди молодые, любим повеселиться, пошутить. Один раз собрались у Ксении по какому-то поводу, гостей было много, человек пятнадцать, заговорили об именах.

Тут один дурачок, услыхав, что фамилия Валерия Алтуфьев, заржал и сказал:

– Это у тебя в честь Алтуфьевского шоссе фамилия. Небось дед его строил!

Другой бы начал смеяться до колик, но Валера неожиданно встал, торжественно распахнул входную дверь и надменным тоном заявил:

– Ступай вон, никому не позволено шутить над славной фамилией дворян Алтуфьевых.

Все просто обомлели от такого поворота событий.

– Адрес, адрес подскажите и телефон, – затряслась я в нетерпении.

– Ну, – протянула Вика, – Солянка, это я хорошо помню. Такой огромный серый дом, внизу магазин «Ткани», номер квартиры забыла, а телефон есть.

Дергающимися от возбуждения руками я записала нужные цифры и выслушала наставление:

– Только трубочку держите долго, гудков двадцать, тридцать. Обязательно подойдут.

– А вдруг дома никого не бу­дет?

– Валерий художник, – ответила Вика, – од­на из комнат у него под мастерскую оборудована.

Я повесила трубку и уже хотела вновь набрать номер, как острая боль воткнулась в поясницу. Врагу не пожелаю подобных ощущений. В глазах потемнело, сложившись пополам, я рухнула на диван лицом возле мобильного телефона. Боясь глубоко вздохнуть, потыкала в кнопки.

– Скорая, двенадцатая, слушаю.

– Умоляю, так плохо, болит спина, погибаю.

– Адрес?

– Книжный магазин на Федосеева.

– Кому плохо?

– Васильева Дарья Ивановна, директор.

– Кто вызывает?

– Сама звоню, поторопитесь, сейчас умру!

– Ждите, – равнодушно уронила диспетчерша и отсоединилась.

Потекли минуты. В кабинет никто не заходил, то ли не было необходимости, то ли Аллочка, как все­гда, успешно решала все проблемы. Маруся с Лелей в школе, Зайка с Аркашкой разгуливают по Питеру, Александр Михайлович нежится в Таиланде, устроившись в тени кокосовой пальмы. Никто из них да­же и не подозревает, как мне плохо, ужасно, катастрофично…

Боль штопором ввинчивалась в спину, одновременно подташнивало и хотелось в туалет, тело покрылось потом, ноги и руки дрожали, а «Скорая» все не ехала. Ей-богу, ее следует называть «Медленная» медицинская помощь.

Внезапно я сумела глубоко вздохнуть. Боль в пояснице исчезла, тошнота пропала, блаженное состояние нирваны охватило меня. Господи, как хорошо, ко­гда ниче­го не болит, какое счастье быть здоровой, хотя понимаешь эту простую истину, только занедужив.

Я сначала села, потом встала. В поясницу более не ввинчивался штопор, испарина исчезла, только слегка подрагивали ноги. Интересно, что такое приключилось со мной? Лад­но, не станем ломать голову над пустяками, что бы ни было, оно прошло без следа, испарилось. Значит, надо отменить вызов, я добропорядочная гражданка, и, если мне уже не нужна медицина, следует сообщить об этом. Вдруг из-за того, что бригаде придется ехать сюда абсолютно зря, кто-нибудь умрет, не получив помощи.

– «Скорая», девятая.

– Простите, – торжественно заявила я, – отмените вызов в книжный магазин по адресу улица Федосеева.

– Что случилось?

– Помощь ехала очень долго, она опоздала, больная более не нуждается в медицине.

– Дарья Ивановна Васильева более не нуждается в услугах врачей? – вежливо спросила диспетчер.

– Да, – подтвердила я, – помощь опоздала.

– Хорошо, – ответила девушка, – приму соответствующие меры.

Я легла на диван и закрыла глаза. Ниче­го не болит, но во всем теле ощущается невероятная слабость, да­же разбитость. Полежу тихонечко, авось пройдет, но усталость превратилась в каменную тяжесть, я сложила руки на груди, вытянулась и… задремала. Сквозь дымку сна послышался лязг и шорох. Потом чьи-то грубые, жесткие руки стали хватать меня за ноги, на палец что-то привязали… Пытаясь проснуться, я замычала, села и услыхала вопль:

– …черт-те что!

Возле дивана стоял плохо выбритый мужик в слишком коротком, грязном, ко­гда-то белом халате. В руках он держал бинт.

– … – повторил он, – ты жива?

– Ясное де­ло, – удивилась я и тут увидела, что с большого пальца моей правой ноги свисает бирка, вырезанная из куска клеенки.

Я посмотрела на рыжий прямоугольник, в полном изумлении прочитав надпись, выведенную фиолетовым фломастером, и обалде­ло спросила:

– Это что?

– Это всем мертвякам цепляют, – объяснил санитар. – Умерший говорить не могет. Вот и тебе привязал. «Дарья Ивановна Васильева». Только никак не пойму, ты что, живая?

– Хочешь, укушу? Сра­зу поймешь, что перед тобой не труп, – обозлилась я. – Что тут вообще происходит? Ты кто такой?

– Труповозка, – бесхитростно пояснил мужик, – вызов поступил, «Скорая» сообщила: на Федосеева, в книжном, лежит тело директора, Дарьи Ивановны Васильевой.

– Что?!

– А то, – вздохнул санитар, – поскольку место общественное, не личная квартира, мы тут же явились, прям как сивки-бурки.

Я только открывала и закрывала рот, не понимая, что происходит. Не успела кое-как привести мысли в порядок, как раздался крик и в кабинет влетела толпа красных, возбужденных продавщиц. Впереди, естественно, неслась возбужденная Света. Увидав меня, она остановилась, словно налетев на невидимую преграду, потом завизжала:

– А-а-а, идиоты, сволочи, мерзавцы! Бей их, девчонки.

Шура и Лиля мигом вцепились в двух довольно щуплых парней, вошедших следом за ними в мой кабинет. Юноши держали нечто, больше всего напоминающее гигантскую пластмассовую мыльницу оранжевого цвета. Ко­гда разъяренные непонятно почему девицы вцепились в мужиков острыми ногтями, парни выронили ношу на пол, и я поняла, что это та­кие странные носилки.

– Гадины, – шипела Света, целясь острым носком туфельки в одного из парней.

– Подонки, – вторила Лиля, яростно выдирая из головы другого пучки белесых волос.

– Ща мужу позвоню, шутники, – добавила Шура, пиная того, кто стоял возле меня, – ща мой Женька явится, ох и не завидую я вам, он человек горячий, мигом бетоном зальет и в болоте утопит.

– Сеня, – завопил первый парень, отбиваясь от Светы, – объясни этим козам!

– Что ты сказал? – подскочила Шура и, бросив трясти Сеню, кинулась к говорившему. – Мы козы? То­гда ты… козел!

– Ах так, – взвился парень, и началось.

До сих пор мне нико­гда не приходилось принимать участие в массовой драке. Опыта кулачных боев у меня нет, поэтому, поджав ноги, я в ужасе следила за разворачивающимися в кабинете событиями. Шесть тел сплелись в клубок. Изредка доносился разгоряченный мат и визг. На какую-то секунду в дверь всунулась завскладом Лидочка, но, увидав побоище, мигом скрылась. Минут че­рез пять я испугалась. Девчонки не ду­мали останавливаться, парни тоже вошли в раж.

– Немедленно прекратите, – пискнула я с дивана.

Сами понимаете, что мои слова не возымели никакого действия. Надо было вызвать милицию. Я потянулась к телефону, и тут дверь в кабинет с треском распахнулась, появились два милиционера и заорали:

– А ну, прекратили безобразие, живо!

Я удивилась, надо же, как стала работать вневедомственная охрана. Стоило подумать, а они тут как тут; фантастика, да и только.

Клубок дерущихся распался на составные части. Я оглядела участников битвы. У Светы разорваны блузка и колготки, у Лили разрушена прическа, Шурочка лишилась жемчужного ожерелья. Белые бусинки были раскиданы по всему помещению, парням пришлось хуже. У Сени под глазом наливался синяк, губа разорвана, у двух других санитаров – оцарапанные лица и выдернуты клочья волос. Одежда же у всех троих превратилась в лохмотья, словно парни дрались со львами, а не с тремя хрупкими девушками.

– Всем молчать! – рявкнул один из ментов, я посмотрела на него и тяжело вздохнула. По вызову опять прибыли Соловьев Дмитрий Юрьевич и Павел.

– Ну-ка, быстро, – велел Дмитрий Юрьевич, тыча в одного из парней, – имя, фамилия?

– Андрей Мосин.

– Почему дрался?

– Эти козы…

– Сам козел! – заорали девчонки.

– Молчать! – рявкнул Соловьев. – Продолжай.

– Эти козы…

– Сам козел!

– Эти козы…

– Дорогой Дмитрий Юрьевич, – робко предложила я, – мо­жет, пусть лучше девушки расскажут, а то Андрея на козах заклинило.

– Здрасьте тебе, Дарья Ивановна, – сказал мент, – знаешь, где у меня твой объект стоит, вот! – Он провел ребром ладони по горлу. – Каждую ночь происшествие! То привидение тут, понимаешь, носится, то мужик в аквариуме тонет. А сейчас того лучше, драку среди бела дня затеяли. Постыдились бы, вроде приличное место, книжный магазин.

– Как вы узнали про драку?

– Лидия, завскладом, вызвала. Что опять приключилось?

– Так они, – обиделась Шура, – шутят по-идиотски.

– Говори!

Шура принялась повествовать. Сначала в магазине появился Сеня и спросил у Светы:

– Где тут ваша Дарья Ивановна Васильева?

Вид мужика в грязном белом халате не удивил девушку. В магазин вечно являются проверяющие, этот небось из санэпидстанции, поэтому Света преспокойно ответила:

– В кабинете, на диване.

– Откуда ты знала, что я лежу на диване? – удивилась я.

– Заглядывала к вам минут за десять до это­го, увидела, что вы спите, поду­мала, мигрень схватила, – пояснила Светочка.

Семен ушел. Следом появились еще двое парней и потащили носилки.

– Эй, эй, куда? – замахала руками Света.

– За трупом приехали, – бодро возвестил Андрей.

– Чьим? – обалде­ло поинтересовалась Лиля.

– Дарьи Ивановны Васильевой.

– Не мо­жет быть, – ахнула Шура, – она только утром живехонька по магазину бегала!

– Де­ло такое, – философски вздохнул Андрей, – сейчас есть, потом чик, и нету!

Вместе с санитарами, в полном ужасе, продавщицы поднялись в кабинет и увидели директрису, сидящую на диване.

– Хороши шутки, – злилась Шура, – вот мужу пожалуюсь!

– И кто у вас супруг? – полюбопытствовал Павел.

– Женя Бетон, – рявкнула Шура.

Менты замолчали, потом Соловьев осторожно сказал:

– Известный человек, лад­но, коли недоразумение ликвидировано, то, думаю, следует разойтись.

– Вы их не арестуете? – спросила Лиля.

– Так за что?

– За идиотские шутки! – вскипела Шура.

– У нас наряд, – отбивался Сеня, – прикиньте, как я перепугался, ко­гда она села.

Павел покосился на бирку, свисающую с большого пальца моей ноги, и хмыкнул:

– Ну и кто наряд вызвал?

– Во, смотри, – велел Сеня, подсовывая менту какую-то бумажку.

– Ща проверим, – пригрозил Соловьев и начал звонить.

– Ну что, – спросила я, ко­гда разговор закончился, – в чем де­ло?

– «Скорая» сообщила, – заявил Соловьев, – будто поступил вызов в магазин на Федосеева. Потом перезвонила женщина и сообщила, что помощь уже не нужна, она опоздала, а поскольку речь шла об общественном месте, диспетчер вызвала труповозку. Она новенькая, работает первую смену, вот и совершила глупость. Так как, был факт звонка?

– Был, – ошарашенно подтвердила я.

– О смерти кто сообщал?

– Я.

– Зачем?!!

– То есть не я, то есть я, но они не так поняли. Я сказала просто, что помощь долго едет, больная в ней больше не нуждается, врачи опоздали… Я хотела донести до них совсем другие сведения: больная выздоровела, а они решили: умерла! Вот дикость! И труповозку прислали!

– Дикость в другом, – вздохнул Соловьев. – Отче­го у вас вечно какая-то дрянь получается. Вот дождетесь, придет сигнал на пульт, а мы не приедем!

– Прав не имеете, – рявкнула Шура, – только попробуйте, мало не покажется, ясно?

– Пошли, Павлуха, – велел Дмитрий Юрьевич.

– Мы с вами! – крикнули санитары и, подхватив носилки, бросились по ступенькам вниз.

Продавщицы тоже ушли. Шура обернулась и сказала:

– Дарья Ивановна, хоть бирку с пальца снимите, а то жуть глядеть!

Я сдернула с ноги ленточку из марли, на которой болтался клочок клеенки. Ну почему со мной вечно происходят неприятности?

ГЛАВА 31

Валерий и впрямь долго не подходил к телефону. Я слушала протяжные гудки и считала: десять, пятнадцать, двадцать.

– Алло, – раздалось в трубке.

– Добрый день! – радостно закричала я. – Господин Алтуфьев?

– Слушаю.

– Мне сказали, будто вы пишете портреты на заказ.

– Портреты нет.

– Да? А что то­гда?

– Пейзажи.

– Великолепно, мне как раз нужен один для гостиной.

– Моя работа стоит ты­сячу долларов, – торопливо ответил художник.

– О, деньги не проблема, лишь бы картины были хорошими.

– Вас интересует какой-то конкретный вид, – начал переговоры живописец, – или хотите посмотреть уже готовое?

– Я сейчас приеду, говорите адрес…

Примерно че­рез полчаса я, раскрашенная, словно индеец, вступивший на тропу войны, поднималась в огромном лифте, сделанном, похоже, из красного дерева. Представляете, здесь имелись довольно большое зеркало и скамеечка, обитая бархатом. До сих пор я видела подобный подъемник только во Франции, в отеле «Негреско», но тамошняя администрация усиленно делает вид, что на улице девятнадцатый век, в номерах не было телевизоров и холодильников, а горничную нужно вызывать, дергая за шелковый шнур. И несмотря на отсутствие благ цивилизации, постояльцы рвутся в «Негреско» толпами.

Антикварный лифт дотащил меня до самой обычной железной двери. Она мгновенно распахнулась, и на пороге замаячил довольно полный блондин с лицом больной овцы.

– Это вы за пейзажем? – поинтересовался он, да­же не поздоровавшись.

Я кивнула.

– Входите, – разрешил хозяин.

В прихожей он кинул мне две рваные тапки. Пришлось вылезать из ботиночек «Гуччи» и засовывать ноги в отвратительно засаленную обувь. По возвращении домой выброшу колготки.

– Сюда, – велел художник, – по коридору налево.

Я покорно пошла за хозяином. Наконец мы очутились в довольно просторной комнате, где все было сделано для того, что­бы максимально открыть доступ дневному свету. На чисто вымытых окнах отсутствовали шторы, а мольберт был развернут лицом к льющимся солнечным лучам. Сегодня в Москве был отличный денек: ясный, на небе ни облачка, вот только холодно.

– Здесь готовые работы, – сообщил Валерий и начал демонстрировать полотна.

Мой первый муж, Костик, был художник, поэтому я осведомлена, какие нравы царят в среде живописцев, и хорошо знаю слова, которые следует произносить, нахваливая полотно. Нестандартная композиция, насыщенные планы, живые краски, особое настроение, рука мастера – все эти изъезженные словосочетания мигом ожили в мозгу, рот уже открылся, что­бы их озвучить, но тут Валерий повернул лицом ко мне первый пейзаж, и я мигом лишилась дара речи.

Картина производила странное впечатление. Вроде на ней был изображен мирный еловый лес. Немного мрачновато, но вполне нормально. Стоило же поглядеть на темно-зеленую чашу подольше, как в сердце медленно начинал вползать ужас. Деревья были чудовищны. Изломанные, кривые, жуткие, они росли без всякого порядка, изгибаясь под невероятными углами. Возле пенька, тоже искореженного, наполовину сожженного, сидел плешивый, явно очень больной, доживающий пос­ледние минуты заяц. Шубка животного торчала клоками, длинные уши поникли, а из глаз уходила душа. Вверху, на полуоблетевшей березе, нахохлилось несколько ворон, встрепанных и несчастных. Птички с большим интересом поглядывали на отходящего в мир иной зайчика. Всем известно, что вороны большие любители падали, эти явно ждали, ко­гда на полянке останется бездыханное тельце. Картина была насыщена страшным фиолетово-серо-желтым цветом.

Художник поймал тот редкий момент в сутках, ко­гда солнце, уже соскользнув с небосклона, готовится закатиться за горизонт и в пос­леднем усилии бросает свет на окружающую действительность. Пейзаж был, безусловно, написан очень талантливым человеком. В полотне чувствовалось, как говорят критики, «присутствие автора». Согласитесь, иногда читаешь книгу, смотришь картину, но ничто не задевает душу. Слова написаны правильные, а рот раздирает зевота, или краски хороши, но полотно напоминает почтовую открытку… В другой раз просто цепенеешь у картины, хотя вроде бы ниче­го в ней особенного нет… В чем тут де­ло? Я не знаю, но пейзаж, представленный мне сейчас, явно создал одаренный человек, но его дарование было со знаком минус. На душе не делалось светло и чисто, наоборот, увидев полотно, вы ощущали тревогу и тяжесть. Я бы не хотела иметь подобную вещь дома.

Надо отдать должное Валерию, он был не только талантлив, но и чуток. Отставив пейзаж в сторону, художник улыбнулся:

– Вижу, эта работа не пришлась вам по сердцу, давайте следующую посмотрим.

Странным образом улыбка сделала лицо хозяина злым, жестким, да­же жестоким.

Я вздрогнула и, наклеив на физиономию самую сладкую мину, попыталась изобразить из себя сахар в шоколаде. Но получалось плохо, потому что новый пейзаж, показанный художником, заставил меня вздрогнуть. На этот раз было поле, изрытое ямами. По спине побежал холодок, и я невольно передернулась. «Словно кто-то прошел по моей могиле», – говорила в таких случаях бабушка.

– И этот не подходит, – понял Валерий.

Зато, ко­гда он поставил в центр третью картину, я радостно закричала:

– Беру.

По крайней мере, эта вещь не вызывала судорог. Правда, темный, поросший ряской пруд, по бокам которого росли лопухи, выглядел безрадостно, но и только.

– Пожалуйста, – ответил Валера.

– А вещь подписана?

– Да, вот в углу, Алтуфьев.

– Надо же, – всплеснула я руками, – вы из тех самых?

– Из каких?

– Из Алтуфьевых. Вашего прадеда звали Борисом? Он погиб во время репрессий двадцатых годов?

Валерий кивнул.

– Правильно.

– А прабабушка была из купцов. Дарья Ивановна Васильева?

– И что?

– Да нет, так просто… Де­ло в том, что меня назвали в ее честь, вот видите…

Я вытащила паспорт. Художник бросил на него взгляд.

– Никак не пойму, к чему вы ведете?

Я начала лихо врать:

– Моя прабабка работала в горничных у Дарьи Ивановны, вместе с ней пережила многое и очень плакала, ко­гда хозяйка трагически погибла. Моя бабка ходила в гости к Татьяне Борисовне. Знаете, там в доме есть тайный ход, а про сокровище слышали? И еще, недав­но в магазине убили Ксению Шмелеву… Татьяна Борисовна рассказала девушке о секрете, та пошла по винтовой лесенке, а там ее поджидал убийца…

– Что за чушь вы несете! – резко сказал Валерий, но на лбу у него неожиданно выступила испарина, и я обрадовалась.

Значит, попала в цель.

– Кстати, правда, что Ксения ваша бывшая жена?

– Убирайтесь!

– Что?

– Пошла вон! – рявкнул Валерий.

– Но как вы смеете…

Я не успела договорить, хозяин крепкой, просто железной рукой ухватил меня за плечи и вытолкал за дверь. Я пыталась схватить куртку, но хам выпихнул меня на мороз раздетой. Оказавшись на лестнице, я принялась вновь звонить в дверь. В квартире грубияна осталась не только верхняя одежда, там еще висела на спинке стула моя сумка со всеми документами, ключами и деньгами.

Я трезвонила изо всех сил, но дверь не открывалась. Лад­но, черт с ним, поеду так, хорошо, что в бампере спрятан запасной ключ от машины.

Я вышла на улицу и чуть не упала. Сверху, из окна, вылетела моя куртка и плюхнулась на тротуар. Не успела я подобрать одежду, как прямо на голову спланировала сумка, пребольно стукнув меня по макушке ручкой. От удара ридикюльчик открылся и содержимое разлетелось по Солянке. Губная помада, расческа, носовой платок, конфетки «Тик-так», телефонная книжка, ручка, визитница и десять стодолларовых банкнот… Несколько прохожих стали помогать мне.

В результате я получила назад расческу, носовой платок, визитницу и семь сотенных бумажек. Отличная новая губная помада «Буржуа», копеечная ручка и три ассигнации нашли себе новых хозяев. Сначала я расстроилась, но потом решила, что убиваться не стоит. Губную помаду куплю новую, честно признаться, украденная не слишком мне нравилась, о ручке стоимостью в рубль пятьдесят не стоит и сожалеть, а деньги… Что ж, будем считать, что господь решил отвести от меня какую-то беду и лишил за это всего лишь трех сотен баксов. Конечно, хорошо иметь деньги, но ведь ни здоровья, ни счастья, ни любви, ни душевного спокойствия на них не купишь.

Вечером, усталая до невозможности, я тихо лежала на диване. Сон не шел, обычно его прогоняют мысли, но сегодня в голове было пусто, как в воздушном шарике. Поворочавшись с боку на бок, я захотела пить, обнаружила, что в кабинете только пустая бутылка, и пошла в буфетную.

Честно говоря, мне совсем не хотелось ночью бродить по магазину, но жажда просто схватила за горло. Взяв с собой Хучика, я спустилась вниз, зажгла свет, напилась от души водой «Серебряная капля» и решила вернуться в кабинет.

В торговом зале стояла пронзительная тишина. Мне стало не по себе. Так неуютно делается ночью в церкви, да­же не страшно, а жутко. Знаешь, что стоишь в соборе од­на, а спиной ощущаешь чье-то присутствие. Вот и мне сейчас казалось, что в затылок дышит Некто.

Что­бы успокоиться, я резко оглянулась, предполагая увидеть пустой торговый зал и стеллажи, но взгляд упал на бледно-серую фигуру, маячившую около аквариума. Привидение опять пришло. Прежде чем я успела сообразить, как поступить, призрак поднял тонкую руку, вытянул ее вперед, я уставилась на железку, выглядывавшую из его рукава.

Если я че­го не понимала, так это того, что происходило у фантома с ладонями. На днях я видела костлявые фаланги, украшенные перстнями. Спрашивается, если призрак – человек, прикидывающийся ожившим мертвецом, то почему у него руки как у скелета? Не зная ответа на этот вопрос, я предпочла не думать о ситуации, но сегодня привидение достало железку.

Ко­гда-то, в начале позапрошлого века, воины, потерявшие в сражениях верхнюю конечность, получали взамен отвратительный металлический крюк, к тому времени человечество еще не приду­мало достойные протезы. Похоже, у моего ночного гостя тоже нет правой… Я не успела додумать мысль до конца, потому что раздался довольно громкий звук: «чпок», из железки что-то выскочило и, просвистев над моим правым ухом, вонзилось в «Энциклопедию домашнего быта». Я разинула рот. Толстый том был насквозь пробит неким предметом, более всего походившим на длинный гвоздь с большой, круглой шляпкой. Чпок! Точ­но такой же болт вонзился в дверь подвала.

Взвизгнув, я бросилась бежать. Фантом несся за мной, стреляя из непонятного, но страшного оружия. Гвозди летали вокруг, словно мухи, один проскочил так близко, что задел край моего уха. По шее потекла горячая струя.

В первую секунду я хотела бежать в кабинет и запереться там, но потом переду­мала. В соседней комнате спят дети и собаки. Я юркнула под прилавок с канцелярскими принадлежностями, туда же рванулся и Хучик. Я схватила мопса и прижала к себе. В ту же секунду призрак наклонился, и только то­гда я поняла, какого дурака сваляла. Бежать было некуда, я «заперта» в тесном пространстве.

Привидение то ли засмеялось, то ли закашлялось, вытянуло руку с пистолетом, прицелилось, я зажмурилась, но тут Хуч, вывернувшись из моих рук, кинулся к призраку и, поставив лапки ему на ногу, принялся махать жирным хвостиком, словно говоря: «Это же я, Хучик, неужели ты убьешь нас?»

– Отойди, милый, – тихо, ужасно знакомым голосом сказал фантом, – отойди, дорогой.

Хуч продолжал царапать ногу киллера.

– Ты кто? – прошептала я и, вспомнив визит писательницы-целительницы, добавила: – Че­го хочешь?

– Твоей смерти, – ответил фантом и… упал на пол.

Я сидела под прилавком, не ощущая ни рук ни ног, тело словно заморозилось. Хучик бегал вдоль поверженного призрака, царапал лапками ткань, покрывавшую лежавшего.

– Дарья Ивановна, вы живы? – раздался звонкий голос.

– Кто тут?

– Я, Шура.

Жена Бетона заглянула под прилавок.

– Шурочка, – пролепетала я, – а это чудище сначала хотело меня убить, а потом упало…

– Это я его по башке «Историей цивилизации» стукнула, – пояснила Шура.

Тут только до меня дошел смысл происходящего, и я изумилась:

– Шура! Ты как здесь оказалась?

– Спряталась в зале.

– Зачем?

– Хотела эту дрянь поймать, что открытки топчет. Си­жу за автоматом, жду, потом соснула чуток. Открываю глаза, а за вами этот несется и палит, жуть! Я перепугалась сначала, а вы под прилавок нырь! Ну, думаю, неужели буду смотреть, как из вас рагу сделают. Схватила книжонку потолще и долбанула его по голове. Надо бы еще добавить, чтоб не очнулся.

Но я уже бежала к «тревожной кнопке». Следующие десять минут Шура стояла возле поверженного тела, держа в руках «Историю цивилизации». Я прижимала к себе яростно вырывающегося Хуча. Мопс отче­го-то рвался к призраку.

Наконец дверь распахнулась, и вошли Соловьев Дмитрий Юрьевич и Павел. Я не удивилась, увидав мужиков, очевидно, такая у них карма: приезжать в книжный магазин.

– Ну, – спросил Павел, – теперь че­го?

– Мы поймали привидение, вот оно, – сказала Шура.

– Бежало и стреляло, – ответила я, опуская Хуча, – вот смотрите…

– Не трожь, – велел Дмитрий Юрьевич. – Глянь, Павлуха, вроде скрепер.

– Это что такое? – поинтересовалась я.

– Ну, – пояснил Соловьев, – грубо говоря, пистолет, которым строители загоняют в стены железные штыри.

– Так это не настоящее оружие? – протянула я.

Павел хмыкнул:

– Прикинь, что случится, ежели в твое тело вонзится девятисантиметровый гвоздь.

– Хорош болтать, – приказал Соловьев, – давай наручники, ща в отделение это­го стащим, и вам придется проехать.

– Мусик, что случилось? – заорала Маня.

Потом послышался топот: дочь сломя голову неслась по лестнице.

– Привет, Шура!

– Мы поймали привидение, – гордо сообщила жена Бетона. – Эх, жаль, Женька не знает, в Минск умотал по делам!

– Он бы тебе не разрешил в засаде сидеть, – вздохнула я.

– Мама! – заорала Маня, тыча пальцем в тело, лежащее на полу. – Мамочка, это не призрак, смотри!

Я повернула голову и почувствовала, что у меня подламываются колени. На бело-розовой, чисто вымытой плитке, ногами под прилавок, закутанная в нечто, напоминавшее ветхую простыню, широко раскинув руки, лежала… Аллочка, Алла, милейшая дама, моя заместительница, ставшая подругой. У ее головы сидел Хучик и нежно облизывал лицо той, которая каждое утро кормила его деликатесным сыром.

ГЛАВА 32

На следующее утро я с гудящей от напряжения головой пыталась исполнять роль директора книжного магазина. Шура, естественно, растрепала всем, что Аллочка, переодетая привидением, гонялась за мной ночью по торговому залу, вооруженная строительным пистолетом. Честно говоря, ко­гда сегодня утром эксперт, до открытия магазина осматривавший место происшествия, вытащил из двери подвала примерно пятнадцатисантиметровый острый железный штырь, мне просто стало плохо.

У французов имеется крылатое выражение, которое в переводе на русский язык звучит как «остроумие на лестнице». То есть происходит некое событие, а вы только че­рез пару-другую часов соображаете, что случилось. Вот у меня это качество развито на все сто. Вчера, ко­гда Аллочка, непонятно почему решившая меня убить, «плевалась» штырями, я не слишком испугалась. Да­же успокоилась: подумаешь, гвоздь, ведь не пуля же. Но сегодня, увидав, какая штучка могла запросто оказаться в моей глупой голове, перепугалась до тошноты, и эксперт отпаивал меня какими-то мерзкими каплями.

Одним словом, ко­гда на работу явились продавщицы, мне было совсем плохо. Физически оттого, что не спала почти всю ночь, проведя ее сначала в беготне по торговому залу, а потом в милиции; морально оттого, что Аллочку, милую Аллу Сергеевну, арестовали, предъявив ей обвинение в покушении на убийство…

Девочки-продавщицы, понимая состояние директора, работали сегодня безукоризненно, они не пили чай и не курили, а старательно обслуживали покупателей. Где-то около полудня у меня закружилась голова, и я прилегла на диван.

– Дарья Ивановна, – всунулась в кабинет Света, – тут такое де­ло… Ой, попозже зайду.

– Говори, – велела я, садясь, – что у нас еще плохого произошло?

– Все в порядке, – затараторила Светочка, – просто пришел мужчина, оптовый покупатель. Хочет приобрести пятьдесят книг «Сто лет криминалистики».

– Кто ее выпускает?

– Издательство «ЭКСМО».

Я опять легла на диван.

– Отправь его к ним на мелкооптовый склад, на Мичуринский проспект, там он со скидкой возьмет.

– Он хочет тут!

Я села.

– Ты объяснила, что на складе дешевле?

– Да.

– О господи, зови это­го идиота!

Света исчезла. Я встала и подошла к окну. Ну почему Аллочка хотела убить меня? Неужели из-за директорского кресла? Сзади послышалось покашливание. Я обернулась и разозлилась до крайности. На пороге переминался Витька Ремизов. Тот са­мый, заместитель Александра Михайловича Дегтярева, противный майор, называющий меня постоянно действующим несчастьем своего начальника. Внезапно злоба испарилась, в душе осталась только горечь. Витьку я считала сво­им добрым приятелем, Аллочку держала за хорошую подругу, а оказывается, первый меня терпеть не мо­жет, считает за полную дуру, а вторая вообще решила пристрелить. За что? Еле сдерживая рыдания, я прошептала:

– Что вам угодно?

– Ну, Дашка, не злись, – прогудел Витька.

Почувствовав, как в горле поворачивается еж, утыканный горячими иглами, я пробормотала:

– Недосуг мне с вами, господин Ремизов, турусы на колесах разводить, сейчас сюда оптовый покупатель придет, прощайте, не мешайте бизнесу.

– Ну, Дашунчик, – заныл Витька, – это я хочу купить пятьдесят книг.

– Зачем?

– Наметили 9 Мая ветеранов поздравить.

– Сейчас январь.

– Ниче­го, полежат.

Я посмотрела на красного Витьку и неожиданно заплакала. В два прыжка майор подскочил к окну, обнял меня за плечи и засюсюкал:

– Ну, ну, хватит, все позади.

– Да, ты меня ненавидишь!

– Я тебя обожаю!

– Меряешь неприятности в Дашках!

– Кто сказал?

– Нашлись люди!

– Брешут, – убежденно сообщил майор. – Всю жизнь завидовал Дегтяреву, что около него такая баба, как ты!

– Врешь!

– Ей-богу.

Ремизов вытащил из кармана платок, вытер мои слезы, потом велел:

– Давай сморкайся!

В ту же секунду он ухватил мой нос и потряс. Мне стало смешно. Я отняла у Витьки платок и пожаловалась:

– Я чуть не погибла ночью.

– Знаю.

– Почему Алла хотела меня убить?

– Рюмина?

– Да.

– Не догадываешься?

– Ну, наверное, из-за того, что я заняла директорское кресло?

Ремизов покачал головой:

– Нет.

– А почему, ты знаешь?

– Да.

Я уставилась на майора, но тот молчал.

– Вот что, Витенька, я прощу тебе все, если расскажешь детально.

Приятель ухмыльнулся:

– Честно говоря, я приехал мириться, ду­мал, ты смилостивишься, услыхав про оптовый заказ.

– И не надейся, только если узнаю правду про Рюмину!

Витька глянул на часы:

– Шантажистка!

– Какая есть!

– Лад­но, твоя взяла. Приезжай сегодня, в девять вечера ко мне на работу.

– Почему не сейчас?

– Самому кое-что неясно, – загадочно ответил Витька, – но к вечеру прояснеет.

Ровно в 21.00 я вошла к Витьке в кабинет. Если быть честной, майор слегка кривил душой, называя эту комнату «моим кабинетом». Более уместно было бы сказать «наш кабинет». Потому что не слишком большое пространство было густо заставлено столами и стульями.

Интересно, как люди ухитряются работать, сталкиваясь локтями? У сотрудников большого желтого дома на Петровке вечно всего не хватает: помещений, бензина, канцелярских принадлежностей, техники… А уж о зарплате лучше умолчим, что­бы не выдавить слезу у посвященных. Мне все­гда было непонятно, почему наше государство экономит средства на структуре, которая призвана охранять покой и безопасность граждан? Ну да это риторический вопрос, и, сколько его ни задавай, суть проблемы не изменится.

Кстати, в ведомстве МВД плохо всем. Тем, кто оказался в его ведении без всякого желания, то есть преступникам, и тем, кто их задержал и «раскалывает». И здесь снова возникают вопросы. Насколько я помню текст Конституции, там содержится приблизительно такая фраза: никто не мо­жет быть объявлен виновным, кроме как по приговору суда. Но то­гда получается, что основной закон страны постоянно нарушается!

Значит, в Бутырском изоляторе сидят те, кто лишь подозревается в свершении преступлений. То­гда почему их запихивают по сто двадцать человек в сорокаместные камеры и почти морят голодом?

Ни для кого не секрет, что содержание заключенного сегодня целиком и полностью падает на плечи родственников. Несчастные матери и жены волокут в изоляторы временного содержания, а затем на зоны все: продукты, одежду, мыло, лекарства и да­же строительные материалы для ремонта бараков. А уж о моральных качествах надзирателей умолчим. Главное управление исполнения наказаний не любит распространяться на эту тему, но сотрудников Бутырки несколько раз разгоняли, а кое-кто из них оказался в стенах печально известной тюрьмищи уже в качестве сидельца. Только на место изгнанных явились та­кие же, с жадными руками…

Итак, я вошла в кабинет.

– Ну, садись, кофе кончился еще утром, будешь чай? – спросил Ремизов.

– Извини, растворимый не пью, но вам принесла в подарок, – сообщила я, выставляя на стол банку кофе «Амбассадор», пачку рафинада, упаковку чая «Ахмад» в пакетиках, две банки паштета, сыр, колбасу и батон хлеба.

– Здорово! – обрадовался Витька и стукнул кулаком в стену.

Че­рез секунду в кабинет вошел молодой, незнакомый мне парень.

– В чем де­ло, – начал он, но потом осекся и заявил: – Ну, скатерть-самобранка. Нас угостишь?

– Бери, – широким жестом указал на стол Витька.

В кабинет влез еще один мужик.

– Нам че­го, зарплату сегодня дали? – поинтересовался он.

– У Витька день рождения, – ответил первый.

– Хорош вам, – рассердился Ремизов, – налили кофе и дуйте к себе, нам поболтать надо.

Потом он закурил и, стряхивая пепел в пустую тарелочку с надписью «Общепит», начал наконец рассказ:

– Жила-была на свете дама по имени Алла Сергеевна Рюмина. Работала всю жизнь в книготорговле и, медленно шагая по ступенькам служебной лестницы, делала карьеру. Помощник продавца, младший продавец, продавец, старший продавец… Основная часть ее карьерного роста пришлась на годы тотального дефицита книг, и Аллочка, как очень многие работники прилавка тех лет, пыталась поправить свое материальное положение, торгуя из-под прилавка Проскуриным и Пикулем. Если сказать честно, Аллочка не слишком нуждалась, потому что была замужней дамой, вполне счастливой в браке.

Коллеги по книжному магазину, а она всю жизнь проработала только в книготорговле, завидовали ей. За прилавками стояло много разведенных баб, а у Рюминой имелся супруг, Костя. Константин был художником и, как казалось, вполне нормально зарабатывал. У четы была хорошая квартира на Солянке, дачка, «Москвич» и, очевидно, сберкнижка. Если о наличии квартиры и автомобиля было известно всем, то о «золотом запасе», лежащем в сберкассе, коллеги только догадывались, но, видя, что Алла отлично одевается, пользуется только французскими духами и ездит каждый год в Крым, на море, предполагали, что у Рюминой припрятана тугая копеечка. Таково было внешнее положение вещей, потому что изнутри ситуация выглядела по-иному.

Константин практически ниче­го не зарабатывал, все благосостояние семьи шло от его матери, Татьяны Борисовны Алтуфьевой.

– Как, – заорала я, подскакивая на стуле, – Алла невестка старухи? Быть это­го не мо­жет!!!

– Почему? – усмехнулся Витька.

Я растерялась. Действительно, почему?

– Ну, она же Рюмина, а не Алтуфьева…

Ремизов кивнул:

– Правильно. Но разве не встречаются та­кие семьи, где жена оставляет себе девичью фамилию? Только ты случайно попала сейчас в самое больное место Аллы.

Татьяна Борисовна с первого дня восприняла будущую жену сына в штыки и категорически заявила:

– Константин, если ЭТА станет носить фамилию Алтуфьевых, на мою помощь не рассчитывай!

Костик, обожавший мать и всю жизнь живший по принципу: лишь бы не ругаться, пошел у нее на поводу.

Первое время молодые и Алтуфьева жили вместе, в доме на Федосеева, внизу очень удачно помещался книжный магазина, и Аллочка устроилась туда на работу замдиректора. Ско­ро, од­нако, Татьяне Борисовне надоели молодые, и она сделала царский подарок сыну с невесткой: квартиру на Солянке. Опустим тут всю историю, связанную с ее получением. Поверьте только, что старуха положила много сил и денег, пока добилась успеха.

Шла жизнь, у Аллы и Кости подрастал мальчик Валера. Алтуфьева отстегивала сыну вполне приличную сумму, и семья не бедствовала. Но каждый раз, ко­гда они собирались вместе на дни рождения, Новый год, Пасху, 7 Ноября или 1 Мая, Татьяна Борисовна заводила один и тот же разговор, начинавшийся все­гда одинаково:

– Мой папенька, Борис…

Далее следовал панегирик умершим родителям, рассказ об устойчивом финансовом положении маменьки и папеньки, их происхождении…

Дошло до того, что Аллочка лютой ненавистью стала ненавидеть всех женщин с именем Дарья и всех мужчин, которых зовут Борис. Да еще Татьяна Борисовна, забыв о хорошем воспитании, всякий раз завершала рассказ одинаково:

– Жаль, что в наше время благородное происхождение редкость, и ко­гда хочешь, что­бы в семью вошел новый, достойный член…

Тут она замолкала и принималась вздыхать, бросая многозначительные взгляды на Аллу, пос­ле че­го следовала новая порция историй. Демонстрировался тайный ход и сообщалось о спрятанном кладе.

Дома, на Солянке, Костик обнимал Аллочку.

– Не обращай на мать внимания, она гордится сво­им происхождением.

Аллочка кивала. Ссориться с содержащей их свекровью было нельзя.

– Как ты думаешь, клад – это правда? – спросила, услыхав историю в первый раз, Аллочка.

Костя пожал плечами:

– Мо­жет, и было что, только небось давным-дав­но пропало, дом сто раз перекраивали.

Поэтому Аллочка относилась к повествованиям старухи равнодушно, считая их идиотской выдумкой. Потом Константин умер. Аллочка осталась с сыном. Естественно, Татьяна Борисовна уверенной рукой перекрыла «денежный кран». Аллочка, возмущенная поведением свекрови, утащила у той парочку статуэток и колечко. Никаких угрызений совести она не испытывала. Брала, можно сказать, свое, все равно пос­ле смерти кичившейся сво­им благородством грымзы имущество достанется Валере, ну не ходить же сейчас парню в драных башмаках!

Сына Аллочка обожала до беспамятства, он заменил ей вся и всех: мужа, родственников, друзей. Почти до его двадцатилетия они везде появлялись вместе, чуть ли не за руку. Поэтому понятно, как Алла «обрадовалась», узнав, что Валерочка хочет жениться на Ксюше. Но, надо отдать должное Рюминой, она оказалась умнее Татьяны Борисовны. Отношений с невесткой не испортила, поселила ту на Солянку, а квартиру Шмелевой сдали.

Потом Валерочка решил сменить жену. Он, как и отец, стал художником, и, как папенька, неудачливым. Собственно говоря, Валера сидел на шее у матери, но та, считая ребенка гением, не возражала. Более того, именно Аллочка приду­мала, как отобрать у Ксюши жилплощадь. Ко­гда «операция» закончилась, Алла перебралась в Теплый Стан, оставив Валере хоромы на Солянке. Художник опять женился, че­рез месяц развелся, потом привел следующую обожэ, и Аллочка, устав от калейдоскопа чужих женщин на кухне, решила, что любимый сыночек должен получить свободу. Вот так они разъехались.

Незадолго до развода Валеры с Ксюхой позвонила Татьяна Борисовна, и завертелась история с письменным столом. Аллочка обрадовалась восстановлению дипломатических отношений со свекровью. Последние годы она жила очень бедно, отдавая каждую лишнюю копейку сыну. Поэтому в ее душе зашевелилась надежда на наследство.

«Ну ненавидит она меня, – ду­мала Алла, – но ведь Валерочка-то Алтуфьев, ему-то она должна все отписать».

Любовь к сыну начала принимать у Рюминой патологические формы, ей стало казаться, что весь мир только и думает о том, как его обидеть. Людям, которые «обижали» сына, мать мстила. Соседке, которая од­нажды со вздохом сказала: «Стареем мы с тобой, Алла, вон уже и у Валеры седина появилась», – Рюмина изрезала бритвой обивку на двери.

Никто не имел права говорить, что Валерочка плохо выглядит. Мужика в супермаркете, бормотнувшего вслед ее сыну: «Урод, че­го пихаешься!» – Аллочка облила кефиром, вроде совершенно случайно. Просто натолкнулась на парня и уронила открытый пакет.

Никто не имел права ругать Валеру. Алла рассорилась с большинством подруг. Од­на заявила:

– Мо­жет, твоему сыну профессию сменить? Ну сколько он собирается из матери деньги качать?

Другая обронила:

– Зря Валерке потакаешь, вырастила трутня.

Третья сдуру ляпнула:

– Валера-то разжирел, чистый кабан!

Ясное де­ло, что все эти дамы были изгнаны из дома. Любовь превращалась в фобию, в сумасшествие, в психическое заболевание.

Первый раз пос­ле многолетнего отсутствия Аллочка явилась к свекрови с коробкой шоколадных конфет под мышкой. Рюмина хорошо помнила о любви старухи к сладкому. Но шоколадки были с «начинкой». Аллочка накачала их димедролом.

– Зачем? – не утерпела я.

– Очень ей хотелось полазить в бумагах у бабки и узнать, на чье имя составлено завещание, – ответил Ремизов, – но номер не прошел. Свекровь съела пару шоколадок, и ниче­го не случилось.

Алла поехала домой, ругая себя на все корки. Ну как можно было забыть, что противная бабка, всю жизнь мучившаяся бессонницей, повторяла:

– Меня димедрол совсем не берет, наоборот, танцевать пос­ле его приема хочется.

– Понятно теперь, – вздохнула я.

– Что?

– Ко­гда я пришла к ней в гости впервые, Татьяна Борисовна вынула початую коробку конфет и угостила меня. Я чуть в обморок не грохнулась, мне от димедрола делается дурно.

Алла решает повторить попытку, приходит еще раз. Теперь она приносит коробку «Вишни в шоколаде», нашпигованную родедормом. Алтуфьевой хватает одной конфеты, что­бы заснуть.

Рюмина обыскивает комнату, находит кучу бумажек и завещание. Камень падает с сердца: все оставлено Валере.

– Знаю, – заорала я, – теперь все знаю!

– Ну, – хмыкнул майор, – рассказывай.

– Аллочка как все­гда первой пришла на работу, увидела, как из тайного хода появляется Ксения, и убила ее!

– Зачем, – спокойно спросил Ремизов, – и почему она потом пугала тебя?

– Ну, – растерялась я на секунду, – я и это знаю! Ксения сказала своей подруге Вике, что нашла в тайнике план, из которого было понятно, где лежит клад. Небось Аллочка узнала, что Шмелева в курсе секрета, и бац! Убила!

– В общем, верно, – заявил Витька. – Несчастную Ксению убили именно за то, что она узнала, в каком месте находится клад, правильно. Только это сделала не Алла. Рюмина никого не лишала жизни, она только хотела «пригвоздить» тебя, но Ксюшу не трогала. Вернее, трогала, но уже мертвое тело.

– Кто убил Шмелеву?

Витька закурил, потом подвинул ко мне папочку.

– Лад­но, так и быть, совершу должностное преступление, читай!

ГЛАВА 33

Глаза скакали по строчкам. «Я, Алтуфьева Татьяна Борисовна…»

– Не мо­жет быть, – прошептала я, отталкивая папку, – старуха?!

Витька кивнул:

– Она.

– Почему?

Ремизов развел руками:

– Из-за клада.

– Ниче­го не понимаю.

– Сейчас сообразишь.

– Но Алтуфьева немощная пожилая дама! Она родилась в 1917 году!

Витька хмыкнул:

– То было поколение железных людей, а Татьяна Борисовна, похоже, сделана из дамасской стали.

Всю жизнь она мечтала найти клад, и долгие годы ее грызла мысль: кто-то из обитателей коммуналок присвоил драгоценности себе.

Ко­гда здание расселили и в бывшие квартиры въехал книжный магазин, Алтуфьева, в те годы далеко не старуха, а вполне активная женщина средних лет, предприняла настоящее расследование, потратив на него целый год.

Татьяна Борисовна взяла в домоуправлении адреса, по которым выехали прежние жильцы, и принялась методично обходить всех. Проведя «оперативно-следственные действия», Алтуфьева сделала вывод: клад на месте. Ее бывшие соседи жили более чем скромно. Мебель в их блочных каморках стояла простецкая, автомобилями никто не обзавелся. Можно, конечно, поспорить с подобными умозаключениями, но Татьяна Борисовна сделала именно такой вывод: клад в доме. Поэтому она и ходила смотреть на ремонт, затеянный владелицей «Офени», все ждала: вдруг среди битых кирпичей блеснет шкатулочка…

Но ниче­го не нашлось, и старуха продолжала мучительно думать, где сокровище.

Потом к ней с письмом в руках явилась «Дарья Ивановна Васильева». Алтуфьева, считающая всех тезок своей матери родственниками, принимает Ксению Шмелеву с распростертыми объятиями и… рассказывает ей про тайный ход.

Ксения потирает руки и в следующий раз является с конфетами, в которые шприцем впрыскивает транквилизатор. Татьяна Борисовна засыпает, Ксюша шарит по дому. Но не надо считать старуху совсем безмозглой. Пос­ле очередного визита «Дарьи» Татьяна Борисовна понимает: в конфетах снотворное. Старуха делает вид, что засыпает, Ксюша идет в тайный ход, неожиданно находит в стене тайник, а в нем шкатулочку. Девушка дрожащими руками откидывает крышечку и обнаруживает записку с планом. Ксюше просто повезло. Татьяна Борисовна много раз ходила по тайному ходу, но так ниче­го и не заметила. А Ксюша споткнулась на неудобных, слишком узких ступеньках и свалилась к подножию лесенки. Сначала она перепугалась, решив, что сломала руку или ногу, но потом обнаружила, что конечности целы. Вставая, оперлась о стену, од­на из облицовочных плиток вывалилась. Открылось хитроумно спрятанное отверстие, в котором и лежала шкатулка с планом. Вот такая редкостная удача.

Вне себя от радости Ксюша проскальзывает в подвал, она собирается обследовать нужное место, но тут появляется вполне бодрая Алтуфьева и требует отдать ей найденное. Ксюша, естественно, не собирается делиться. Между молодой женщиной и старухой вспыхивает драка. В пылу Алтуфьева толкает Ксению, та падает и ударяется виском об угол шкафчика. Смерть наступает мгновенно. Перепуганная Татьяна Борисовна наклоняется над девушкой, что­бы выдернуть у той из рук бумажку, но тут хлопает вход­ная дверь. Алтуфьева бросается в тайный ход, так и не получив план. Угадай, кто входит в подвал?

– Аллочка, – тихо ответила я, – она все­гда первой являлась на работу.

– И на этот раз Рюмина не изменила правилам, – вздыхает Витька.

Алла мигом узнает бывшую невестку, вытаскивает из ее пальцев бумагу и понимает, что  обнаружила. Она мгновенно запихивает тело Ксении в шкафчик, вытирает угол, измазанный кровью, моет пол и… идет работать!

– Почему же она не позвала милицию сра­зу?

Витька хмыкает:

– Пришлось бы то­гда рассказать о бумажке с планом и тайном ходе. А так изумительно получилось: неизвестно как попавший в шкафчик труп девушки. Аллочка постаралась, что­бы все увидели: она пришла в подвал пос­ледней и да­же упала в обморок, взглянув на тело. Ей очень не хочется, что­бы кто-нибудь узнал о плане, клад должен принадлежать Валерочке. Аллочка просто ликует, узнав, что в кармане у Ксюши обнаружен паспорт на чужое имя, противная невестка решила прикинуться «Дарьей».

– А почему в паспорте была прописка по Волоколамскому шоссе?

Витька закурил.

– Ну в документе же должен стоять штамп о проживании. Шмелева купила уже готовый паспорт. Люди, обитающие в квартире один первого дома по Волоколамке, никакого отношения к событиям не имеют.

Получив в руки план, Алла узнает, что клад… в кабинете директора. Казалось бы, че­го проще, сокровище в руках. Надо только задержаться и вынуть его. Никто из сотрудников не удивится, если Аллочка останется на работе «пос­ле звонка», она все­гда приходит первой и уходит пос­ледней. Вожделенный ломоть рядом, но откусить от него невозможно, потому что в Ложкине ураган почти сносит поселок, и сумасшедшее семейство поселяется в кабинете. Аллочка ломает голову, как выжить оттуда бабу, и ей приходит в голову замечательная идея прикинуться привидением.

– Но почему ей надо было, что­бы я покинула магазин на ночь? И так целыми днями кабинет был в ее распоряжении!

– Так, да не так! Туда часто заглядывали сотрудники. И потом, Аллочка-то не могла выпасть из работы на несколько часов. Она все время обязана была быть на посту. Она могла отсутствовать десять, пятнадцать минут, ну максимум полчаса, не больше. Ее все время дергали продавщицы, бухгалтерши, девчонки, работающие на складе. Прикинь, что случилось бы, испарись Алла на час. Сначала бы поинтересовались у тех, кто караулит вход, уходила ли Рюмина, а потом бы подняли тревогу. Нет, ей требовалась свобод­ная ночь. Карниз ведь следовало развинтить. Целое де­ло. Мы-то позвали мастера, и у него ушла пара часов на работу. Трудно отвинчивать то, что ни разу не открывалось почти сто лет.

Она начинает пугать директрису. Бродит по ночам в торговом зале, подстерегает ее в буфетной и почти доводит несчастную до обморока. Более того, она без конца говорит, что в магазине жутко ночевать, придумывает историю о повесившейся продавщице, выливает в цветочный горшок бутылку коньяка, открывает закрытую щеколду на входной двери, словом, делает все, что­бы вынудить перепуганную директрису съехать.

– Она предлагала мне поехать к ней ночевать, – прошептала я. – Честно говоря, я совсем уже была готова перебраться… Теперь понятно, почему Хучик бросился за привидением в тайный ход. Мопс любит Аллочку, та все­гда угощала его сыром… И автомат с открытками сделал фото «призрака». Шурочка разглядела на снимке женское лицо с серьгами, но я все равно считала фантом мужчиной.

– Можно узнать почему?

– Кроссовка-то оказалась 44-го размера, такая огромная, завязанная бантиком…

– Именно завязанная бантиком, – фыркнул Витька. – Тебя не навел сей факт на какие-то мысли?

– Нет.

– А зря. Ну скажи, если человек потерял зашнурованную и завязанную обувь, значит, она ему…

– Велика!

– Точ­но.

– Но зачем Алла нацепила на себя мужские ботинки?

– Боялась, что ты заметишь дамские туфельки и, не дай бог, догадаешься, в чем де­ло. Глупо, конечно, призрак вообще-то должен являться босиком, но, если бы преступники не делали ошибок, мы бы их не ловили, – резюмировал Витька.

– Но почему она хотела меня убить?

– Ты сама виновата, – вздохнул Ремизов, – явилась на дом к ее обожаемому сыночку, понесла бог знает какую чушь про тайный ход, клад и Ксению… Валерий тебя выгнал, а потом, естественно, рассказал все мамочке. Более того, он тебя нарисовал, не забудь, парень художник. Увидав портрет, Алла мигом сообразила, что за покупательница явилась к ее драгоценному сыночку. И сра­зу решила от тебя избавиться. Алла очень испугалась, она поду­мала, что директриса тоже ищет клад, вот и схватилась за строительный пистолет.

– Откуда он у нее?

– Остался пос­ле ремонта книжного магазина. Аллочка живет в Теплом Стане, далеко от метро, возвращается поздно, поэтому носит с собой скрепер в качестве оружия против бандитов, которые могут напасть на одинокую даму. Вот пистолетик и пригодился, что­бы просверлить Дашутку.

– Она сумасшедшая!

– Нет, просто очень жадная, чересчур чадолюбивая мамаша, из тех женщин, которые готовы взорвать, к черту, весь мир, лишь бы ее кровиночке было хорошо. Еще вопросы есть?

– Да. Кто убил Лешу Колпакова?

Виктор вздернул бровь.

– Почему ты вообще решила, что его убрали насильно? Обычное де­ло, к сожалению, – перетерся шланг, в котором циркулирует тормозная жидкость.

– Но мне показалось…

– Что кажется, то мажется, – рявкнул Витька, – тебя иногда глючит. Ведь ты считала и Колпакову погибшей, тоже небось казалось. Нет в смерти Леши никаких загадок, он погиб из-за технической неисправности машины. Еще что неясно?

– Ты будешь смеяться…

– Говори!

– Если Аллочка прикидывалась привидением, то почему у призрака были костлявые ладони. Сама видела, они светились зеленым светом, с перстнями. Жуть!

Витька со вздохом открыл письменный стол, вытащил отрубленную кисть и швырнул мне:

– Такая?

Я взвизгнула и в ту же секунду поняла, что вижу… пластмассовую подделку.

– В магазине «Смешные ужасы» продается, – пояснил майор, – покрыта специальной краской, вот и мерцает в темноте, прикол такой. Алла пугала тебя по полной программе, сообразила?

Я кивнула:

– А где сокровище?

– Лежит себе в директорском кабинете.

– Мы его вынем?

– Завтра, – начал Витька и поперхнулся.

Дверь кабинета с треском распахнулась, и на пороге появился загорелый до черноты и красивый до невероятности Дегтярев.

– Немедленно отвечайте, – зашипел Александр Михайлович, – чем изволите тут заниматься, а?

– Кофе пьем, – брякнули мы с Витькой, перепугавшись до одури: – А что, нельзя?

– Кофе – это хорошо, – злым голосом подхватил полковник. – Ну-ка, Дарья, на рысях в свой магазин. Там Аркадий и Зайка из Питера прибыли, а Маня им невероятные истории про строительные пистолеты рассказывает, про привидения, тайные ходы и клады. Сплошной Стивенсон! Отвратительно! Ни на минуту тебя нельзя оставить без присмотра!

ЭПИЛОГ

Забегая вперед, скажу, что о судьбе Алтуфьевой и Рюминой я ниче­го не знаю. Суд впереди, но, учитывая, что од­на родилась в 1917 году, а вторая все-таки меня не убила, думаю, что наказание бу­дет минимальным. Тем более что Татьяна Борисовна, словно заведенная, твердит:

– Я просто толкнула девушку, не хотела никого убивать, всего лишь пихнула ее в грудь, а она не удержалась на каблуках.

Следователь склонен верить Алтуфьевой, скорей всего та легко отделается. Валера, сын Аллы, притащил в соответствующие органы кучу бумаг о болячках матери. Аллочку, как, впрочем, и старуху Алтуфьеву, отпустили под подписку о невыезде, заместительница примчалась ко мне и, упав на колени, принялась биться головой об пол, крича:

– Прости, прости, бес попутал, все из-за Валерочки!

В результате я предупредила Ремизова, что на суде заявлю, будто мы с Аллой дурачились, играя в привидение, и Рюмина случайно нажала на курок строительного пистолета.

– Семь раз! – взвился Витька.

– Лад­но, – быстро изменила я показания, – мы вешали картины, вот и вбивали гвозди, а ухо мне она поцарапала случайно…

– Дура! – заорал Витька.

Но я стояла на своем: происшедшее – нелепость, меня никто не хотел убивать. От мысли, что потерявшая голову из-за любви к сыну Аллочка окажется в тюрьме, мне делалось не по себе. Ну ведь не убила же она меня! К тому же дала честное слово, что больше нико­гда не станет ни на кого покушаться. Витька обо-злился до белых глаз, но в тот день, ко­гда происходила выемка клада, Ремизов еще не знал о моей позиции, поэтому был очень ласков.

Вам ни за что не догадаться, где лежало сокровище. Помните, я упоминала как-то, что драпировки висели на старинном карнизе? Вот внутри железной трубы и лежало искомое. Борис Алтуфьев рассудил верно: мало кто захочет выдирать из стены наглухо вделанный в нее карниз. Так и вышло, и жильцы коммуналки, и директор магазина просто цепляли на колечки с «крокодильчиками» свои занавески, совершенно не предполагая, что лежит внутри карниза.

Ко­гда Витька вытряхнул на пол футляр, я кинулась к нему, открыла и высыпала содержимое… Знаете, что лежало внутри? Тетрадь, в которой отец, дед, прадед, прапрадед и другие предки Бориса делали пометки о рождении своих детей. Еще там находилось несколько золотых нательных крестов и перстень-печатка с гербом Алтуфьевых. Для Бориса это было самое ценное, память о пращурах, семейная история, фамильные реликвии. Он и подумать не мог о том, что его потомки окажутся настолько сребролюбивыми, что захотят иметь брильянты, изумруды, рубины. Для Бориса Алтуфьева превыше всего стояла честь семьи, ее доброе имя, а не злато и каменья. Узнав о том, что было спрятано в карнизе, Аллочка разрыдалась, а Татьяна Борисовна возликовала.

– Бог мой, – повторяла она, прижимая к груди потрепанную тетрадь, – это лучше, чем деньги, моя история, мой род…

Но я вспомнила, с какой силой старуха толкнула Ксению Шмелеву, что­бы отнять вожделенный план, и отвернулась. Не верю Алтуфьевой. И вообще, у меня к ней двойственное отношение. С одной стороны, жаль ее, с другой – противно находиться с ней в одной комнате. Отче­го-то Аллочка не вызывает у меня гадливости. Мо­жет, от того, что она нико­гда не корчила из себя столбовую дворянку? Не знаю, во всяком случае, пить чай к Татьяне Борисовне я больше нико­гда не пойду.

На следующий день мы с Маней и Лелей возвращались в Ложкино. Наш дом и коттедж Сыромятниковых были полностью приведены в порядок.

– Ну, – спросил Аркадий, – все? Всех забрали?

– Всех, – завопила Маня, – пять собак, три кошки и жабу!

– А крыса Фима?

– На месте.

– Хомяки?

– Уже на заднем сиденье.

Я оглядела пустой торговый зал. Так, осталось потушить свет и сдать магазин «на пульт». Завтра должна вернуться из Таиланда Лена, и я сложу с себя полномочия директора книжного магазина. Если подруга захочет, пусть ставит на это место Аллу Рюмину. Если забыть про милую феньку Аллы Сергеевны, гонки со строительным пистолетом в руках, лучшей кандидатуры на пост директора «Офени» не сыскать.

– Хорошо, – вздохнул Кеша. – Зайка, гаси свет.

– Лад­но, – отозвалась Ольга, подняла руку и вместо выключателя нажала «тревожную кнопку».

– Почему лампы не погасли? – изумилась Зайка.

– Потому что ты перепутала выключатель с милицейской «подключкой»! – заорала Маня.

Че­рез десять минут прибыл дребезжащий «газик». Из его нутра выбрались… Соловьев Дмитрий Юрьевич и Павел. Я не удивилась. Ясное де­ло, никто, кроме них, приехать не мог.

– Что теперь? – безнадежно поинтересовался Соловьев.

– Все в порядке, простите, пожалуйста, – я принялась извиняться.

– Привидение больше не бегает?

– Нет.

– Никто в аквариуме не тонет?

– Нет, нет.

– И убийцы с пистолетом не наблюдается? – остроумничал Павел. – Вообще ниче­го? Полный порядок? Да быть того не мо­жет!

Я развела руками:

– Бога ради, извините. Больше в магазине ночевать не будем. Домой едем.

– Это хорошо, – обрадовались менты, – значит, и у нас спокойно дежурство пройдет, а то затрахались сюда ездить.

– Возьмите книжки, – предложила я.

Дмитрий Юрьевич и Павлуха положили в карман по детективу. Кеша сел в джип, на заднее сиденье легко вспрыгнули Снап и Банди, Зайка влезла в «Фольксваген», прихватив с собой кошек, Жюли, Черри, Хуча, жабу и крысу Фиму. Я открыла «Пежо». Мне достались вещи, Маня и хомяки.

– До свиданья, мальчики, – сказала я ментам.

– Бывайте здоровы, – ответили они хором.

Я села за руль, включила мотор.

– Эй, Даша, – крикнул Соловьев, – погоди!

Я высунулась в окно.

– Что случилось?

Дмитрий Юрьевич улыбнулся широкой, детской улыбкой.

– Хорошая ты баба, Даша, только не пей больше столько коньяка, лад­но?


Page created in 0.0134968757629 sec.


Источник: http://e-libra.ru/read/335286-prividenie-v-krossovkah.html



Как сделать укладку дома коротким волосам

Как сделать укладку дома коротким волосам

Как сделать укладку дома коротким волосам

Как сделать укладку дома коротким волосам

Как сделать укладку дома коротким волосам