Как сделать украденную машину своей


Как сделать украденную машину своей

Как сделать украденную машину своей

Как сделать украденную машину своей






Александр Бушков

Сходняк

Большая часть событий и ВСЕ  персонажи романа являются авторским вымыслом, любые совпадения с реальными людьми и событиями суть не более чем случайность.

Часть первая

Платина и алюминий

Почти нет таких поступков, признаваемых людьми преступлением и грехом, которые государство не совершало бы когда-нибудь, утверждая за собой право их совершать.

Б. А. Кистяковский, «Государство и личность»

Глава 1

Гостиница тюремного типа

Четырнадцатое сентября 200 года, 16.52.

...На первый взгляд это был обыкновенный гостиничный номер – одноместный, не из дешевых. Не президентского класса, конечно, однако далеко и не те апартаменты, кои несчастному командировочному в каком-нибудь провинциальном «Доме колхозника» приходится делить на равных правах с клопами, тараканами, ржавой водой из крана и серыми простынями на безбожно скрипучей кровати, продавленной телами многочисленных предшественников.

Здесь все было чистенько, уютненько и пристойненько. Комната метров тридцать квадратных, в алькове – накрытый цветастым покрывалом сексодром, прикроватная тумбочка с трогательной вазочкой, в которой алеет одинокий тюльпанчик – настоящий, не пластмассовый, ковролин, телевизор «Эриссон» вещает приглушенно что-то там об увлекательной жизни обитателей морей-океанов, ослепительно белая ванна, а не какое-нибудь желтое корыто со скворчащим душем, даже минибар имеет место – предлагая откушать напитков всевозможных градусности и сладкости. Нормальный, одним словом, гостиничный номер, совсем как в иных отелях, стремящихся к европейскому уровню... ежели не считать некоторых мелочей, поначалу в глаза и не бросающихся.

Во-первых, обязательный для таких номеров телефон отсутствовал. Во-вторых, отсутствовала и ручка с внутренней стороны двери – да и не только ручка, но и замочная скважина. Дверь представляла собой идеально гладкую дээспэшную плиту, без выпуклостей, отверстий и всяческих узоров, пригнанную к косяку столь плотно, что лезвие ножа не просунешь. И Алексей, сам не зная почему, голову готов был прозакладывать, что ДСП – это лишь отделка, внешнее покрытие, бутафория, и что на самом деле такую дверь не прошибешь и из гранатомета.

Во-вторых, аналогичная ситуация была и с окном – огромным, почти, во всю стену, идеально чистым, с видом на таежные сопки... Вот только, опять же, ни шпингалетов, ни ручек на нем не наблюдалось, и как его открыть, было напрочь непонятно. Более того: легонько постучав по окну пальцем, Алексей обнаружил еще две странности: на стук оно отзывалось отнюдь не привычным стеклянным звуком – казалось, что стучишь по листу пластика; и потом, стекло это вибрировало.

Мелко, часто, бесшумно и почти незаметно, однако ж – вибрировало. В-третьих: под самым потолком в углу над дверью в номер помещалась некая черная коробочка с мигающим красным огоньком, наводящая на мысль не столько о пожарной сигнализации или о датчике движения, сколько о миниатюрной телекамере особливо если учесть, что оттуда, из-под потолка, вся комната просматривалась как на ладони. Из чего следовал вполне логичный вывод: помимо всего прочего, номер и «жучками» нашпигован не хуже, чем клопами те же самые апартаментики «Дома колхозника».

А так, если на все эти странности внимания не обращать, то жить можно было вполне – если вспомнить те камеры-одиночки, где они провели последние две недели...

– Как хорошо, что все мы здесь сегодня собрались... – пробормотал Алексей, скрутил голову неприлично крошечной бутылочке «Смирновской» из минибара, винтом влил себе в рот, зажевал яблочком из вазы на столе, показал средний палец телекамере и завалился поперек сексодрома.

– Фу, мон ами, – глядя в окно, поморщилась Маша, – где ваши манеры?

– Примерно там же, беспечно ответствовал Алексей, хрустя яблоком, – где манеры наших весьма гостеприимных хозяев... Насколько я помню, задерживать подозреваемых без предъявления обвинения разрешено не более чем не семьдесят два часа. А мы тут торчим уже... Сколько мы тут уже торчим, кстати?

– Двенадцать дней. С копейками, – хмуро сказал -Гриневский. – Но я оч-чень не уверен, что мы находимся в гостях многоуважаемых слуг МВД с их семьюдесятью двумя часами.

– Ну, это к бабке не ходи, – махнул рукой Алексей. – Ясное дело, что это не менты... И это хорошо. Однако ж, что еще больше хорошо, это не бандиты и не друзья нашего покойного уголовного друга Пугача. Согласны?

Вопрос был чисто риторическим, и никто на него не ответил. По тому, как в Ашхабаде молчаливые и сосредоточенные люди в штатском аккуратно и бесшумно погрузили их, минуя все и всяческие таможенные и паспортные контроли, на борт самолета (всецело транспортного снаружи, а изнутри оборудованного исключительно под пассажирские перевозки) и за каких-то три часа курсом на северо-восток переправили куда-то обратно, в места до икоты знакомые – таежные; по оборудованию недавно покинутых камер-одиночек и этой, с позволения сказать, «гостиницы» – по одним этим вводным уже можно было сделать вывод, что оказались они в гостях у одной из контор. Которой именно из в изобилии расплодившихся за последнее время – понять сходу было трудно, но тот факт, что организация сия является насквозь государственной и достаточно могущественной, сомнению не подлежал.

Без малого две недели с момента принудительной переправки в таежные места они провели раздельно, как уже говорилось, – в одиночных камерах и абсолютно одинаковых условиях; и это выяснилось только теперь, когда всех троих наконец-таки собрали вместе в этом гостиничном номере и они смогли обсудить пережитое.

Там, в камерах, их не допрашивали, не били, не пытали, не кололи всяческими сыворотками правды. Напротив: камеры были хоть и крохотными, но опрятными, с пружинной кроватью, прикроватным столиком и чистым сортиром в закутке, да и кормили исправно и весьма сносно – не хуже, по крайней мере, чем в иных офицерских столовых.

Однако – это были несомненно камеры.

А с другой стороны – не допрашивали и не били.

И вот это последнее пугало больше всего.

Раз в сутки, по утрам после завтрака, появлялась молчаливая невзрачная барышня в серой форме без знаков различия, с папочкой в холеной руке, и равнодушно предлагала письменно рассказать все, что с ними произошло с момента бунта на зоне под Пармой, – как можно детальнее и подробнее. Каждый день после завтрака, блин, появлялась и предлагала. Каждый день! Причем, что раздражало больше всего, всякий раз принадлежности для письма оказывались разными – сегодня, скажем, это был остро отточенный карандаш и стопка писчей бумаги, завтра – дорогой блокнот и китайский «паркер», послезавтра – синий фломастер и лист ватмана калибра А2... и ни разу сии принадлежности не повторялись. А описывать приходилось одно и то же. Каждый раз одно и то же. Ну не издевательство ли?!.

На пятый день заточения Карташ взбунтовался. В ответ на бесстрастную просьбу приступить к очередным мемуарам он аккуратнейшим образом отодвинул в сторону одноразовую шариковую ручку «Bic» и бледно-зеленую, советскую еще тетрадку в клеточку с изображением товарища Пушкина на обложке, скрестил руки на груди и ласково сообщил, что отказывается заниматься всяческой ерундой до тех самых пор, пока ему не предоставят официального обвинения, а также свидания с товарищами по оному обвинению... или хотя бы сведений об их, товарищах, судьбе. На это барышня пожала плечами, молча забрала ручку и тетрадку и вышла из камеры.

А некоторое время спустя Карташ обнаружил, что сортир заперт, причем вроде как изнутри. Алексей крепился часика три, отказался от обеда... потом не выдержал и, скрипя зубами от бессилия и унижения, напустил лужу в углу у двери.

Что ничего не изменило – кроме, разумеется, камерной атмосферы. Как говорится: а запах!.. Ужин барышня принесла вовремя, на этот раз, правда, в сопровождении команды поддержки – группы немногословных шкафов в камуфляже, кои достаточно вежливо, но настойчиво воспрепятствовали Карташу размазать ужин по барышневой мордашке. В результате ужин оказался на полу, а Карташ в патовой ситуации: ни пожрать, ни пос...ть. И, что характерно, – никаких репрессий за этим не последовало. Ему ясно дали понять: не хочешь изливать правду в отчетах – не надо. Но и ничего большего изливать из себя не смей. Равно как и извергать.

И это уже не настораживало. Это уже не пугало.

Это просто бесило.

На следующее утро Алексей сдался и беспрекословно принялся в очередной раз расписывать их приключения (перьевой ручкой на криво выдранных листах из детского альбома для рисования). Пока безмолвные хлопцы деловито подтирали лужу, а невзрачная коза в сером расставляла перед ним завтрак (два горячих бутерброда с ветчиной, сыром и майонезом, чашка растворимого кофе, взбитые сливки с джемом), он сосредоточенно грыз колпачок ручки и раздумывал над содержанием очередного отчета. А в чем еще можно отчитываться-то – в черте какой раз подряд?!

В том, как Алексей Карташ, Петр Гриневский по кличке Таксист и Маша Топтунова оказались владельцами двух ящиков платины, добытой самым что ни на есть незаконнейшим образом, – ящиков, на которые положили глаз ФСБ и уркаганы во главе с авторитетом Пугачом? Как Алексей, Маша и Гриневский увезли эту платину в Туркмению, чтобы перепродать ее и на вырученные бабки умотать в теплые края? В том, как вместо этого невольно оказались замешанными в возню вокруг покушения на Ниязова – и, что характерно, спасли-таки бессменного президента Туркменистана? И все это – только для того, чтобы в результате очутиться в застенках непонятно чьего гестапо?!. Так всю их одиссею он уже описывал, четырежды!..

Но больше всего Карташа нервировала неопределенность. Где они, в чьих лапах оказались, что с Машей и Таксистом и, в конце концов, что их всех ждет?..

Что их всех ждет выяснилось чуть менее чем через две недели, когда всех троих наконец-таки собрали вместе – в месте, которое один в один напоминало бы гостиничный номер, ежели б не несколько мелочей вроде отсутствия ручки на двери...

В телевизоре в это время тупоглазая белая акула с остервенением терзала кусок мяса, источающего облачка розовой крови. Вокруг меланхолично плавали аквалангисты и фотографировали акулу с разных ракурсов.На память, должно быть.

– Раз, раз, раз, проверка, как слышите, товарищ майор? – громко сказал Алексей и подмигнул телекамере в углу над дверью. Повернулся к своим и уже серьезно спросил:

– Итак, господа аферисты, ваши соображения по поводу?

– Полагаю, следствие по нашему делу закончено, – подал голос Таксист, развалясь в кресле перед телевизором. – Уж коли мы здесь вместе, да еще и в одноместном номере, стало быть, они уже проверили все наши отчеты и сделали оргвыводы... И очень скоро огласят приговор.

– Расстрелять в ближайшем подвале и похоронить в общей могиле, – кивнул Алексей.

– А что, запросто, – спокойно сказал Гриневский. – Пулю в затылок можно схлопотать и за меньшее... Стойте-ка...

Он дотянулся до пульта, сделал телевизор погромче.

Дикая природа уступила место смазливой дикторше из «Вестей», которая тараторила бодренько:

– ...вооруженных столкновений между бандитскими группировками, имевших место в других районах Шантарска и так же повлекших за собой человеческие жертвы. Как сообщила нашему корреспонденту Дарья Шевчук, старший...

– Беспредел, – сказал Гриневский. – Опять одно и то же, – и переключил канал. По другой программе хулиганский кот Том азартно гонял по дому мышь по имени Джерри, круша все на своем пути. Простая бытовуха, одним словом.

Гриневский убавил звук.

– А Ниязов? – тихо спросила Маша. – Ведь если б не мы, он бы уже давно того... беседовал со своим Аллахом. А наш с Туркменбаши, насколько я понимаю, пока дружит... Это нам никак не зачитывается?

– Вот как раз это можно словить не одну «маслину» в затылок, а парочку – чтоб уж наверняка... вздохнул Таксист.

– Эт-точно, – сказал Карташ. – Мы, душа моя, как это ни унизительно звучит, оказались пешками в каких-то политических игрищах, нас успешно разыграли – и теперь можно смело убрать с доски. Потому как интереса мы боле ни для одной сторон не представляем, зато можем ляпнуть что-нибудь не то кому-нибудь не тому...

– ...Удивительно верно подмечено, – раздалось со стороны двери. – А кроме того, уже официально объявлено, что спасение Ниязова есть целиком и полностью заслуга туркменского Комитета Национальной безопасности, и никакие посторонние личности в операции участия не принимали.

Они обернулись.

В какой момент – непонятно, но входная дверь уже была открыта, причем совершенно бесшумно. А на пороге, прислонившись к косяку, стоял высоченный престарелый дядька и с брезгливо-заинтересованным видом, как обычно смотрят на различных гадов, копошащихся в террариуме, разглядывал троицу. Дядька был громаден, белокур и голубоглаз, как викинг, и чем-то неуловимо напоминал убитого на прииске фээсбэшника Гену. И несмотря на то, что облачен он был в безупречно вычищенную и отглаженную серую цивильную пару, чувствовалась, ну вот чувствовалась в нем белая офицерская кость. Генеральская как минимум. И Карташ с Таксистом непроизвольно вскочили чуть ли не во фрунт. Алексей почувствовал неприятный холодок под ложечкой: это явственно был не простой опер или, скажем, следак из прокуратуры. Эта была рыбка покрупнее. Белая акула, не меньше, совсем как давешняя из телевизора, но, в отличие от той, со взглядом умным и пронизывающем насквозь, от которого не то что мороз по коже, а возникает прямо-таки непреодолимое желание свернуться калачиком и накрыться одеялом с головой.

– Стало быть, не было вас на площади Огуз-хана, не было – и все... – развел он руками.

– А вот и оглашение приговора... – пробормотал Гриневский.

Дядька шагнул в комнату, рывком отодвинул стул от стола, сел по-хозяйски, поддернув брюки, бросил на столешницу кожаную папку. Сказал устало, ни на кого не глядя:

– Садитесь, соколы, садитесь, не в суде. Разговор у нас недолгий, но лучше мы будем беседовать сидя. Как свои. Барышня, миль пардон, но вы тоже извольте-ка присесть. Не люблю, понимаете ли, когда над душой стоят... Тем более дама.

Разместились. Карташ и Маша сели на постель, Гриневский опустился обратно в кресло перед телевизором. Маша взяла Алексея за руку, крепко сжала. Пальцы ее были холодными.

Меж тем викинг распахнул папку и вперился в верхний лист с таким вниманием, будто видел материалы впервые. Несколько секунд не происходило ничего, даже казалось, что слышно, как мелко дрожит оконное стекло. Все молчали.

Наконец дядька проговорил:

– Итак, что мы имеем? Алексей Карташ, тридцать три года, старший лейтенант внутренних войск, последнее место службы – исправительно-трудового учреждения номер , числится пропавшим без вести с двадцать седьмого июля сего года.

Заключенный Петр Гриневский, тридцать шесть лет, погоняло Таксист, последнее место отсидки – все то же исправительно-трудовое учреждение номер , находится в розыске с двадцать седьмого июля сего года... и Мария Топтунова, дочь начальника исправительно-трудового учреждения опять же номер , числится пропавшей без вести с двадцать седьмого июля сего года... И – два ящика платины с нелегального прииска, кои означенные пропавшие тайком вывезли за пределы Российской Федерации, – он со злостью папку захлопнул, раздраженно отодвинул от себя и обвел присутствующих колючим взглядом водянистых глаз. – Ну что, графы монте-кристы, остапы бендеры хреновы, искатели золота инков, доигрались? – сквозь зубы спросил он. – Допрыгались, с-сучьи дети? Деньжат по-легкому срубить захотелось, да?!

– Простите, а с кем, собственно, имеем честь?.. архивежливо поинтересовался Карташ.

– Не имеешь чести! – взорвался викинг. – Ни хера у тебя чести нет, сопляк!.. Ты хоть понимаешь, старлей, во что вы ввязались? Понимаешь, сколько статей и законов нарушили – международных законов, между прочим, твою мать?!.

– Что с отцом? – глухо спросила Маша.

– Мертв ваш отец, – сбавил обороты блондин. – Погиб. Еще вопросы?

– Про адвоката и два телефонных звонка, думаю, спрашивать не имеет смысла, – буркнул Карташ и был, ясное дело, проигнорирован.

Том в телевизоре перестал гонять за мышонком, начались очередные новости.

– Вопросы есть, начальник, – подал голос Гриневский. – Где мы находимся? Что с моей женой? Что с Дангатаром?.. Что с Джумагуль?

– А что ждет лично вас, тебя не интересует? – викинг неспешно выбрал из вазы грушу, фруктовым ножичком располовинил ее, сочно надкусил. – Потому как делов вы натворили выше крыши...

– Вот пугать только не надо, – перебила Маша, голос ее дрожал – то ли от злости, то ли от страха. – Если б не мы, до платины вы бы так и не добрались, а в Туркмении уже началась бы гражданская война!

– Действительно, начальник, – поморщился Гриневский, – давай-ка без этой лирики. Чего тебе от нас надо? Коли мы насквозь виноваты, то оформляй дело и вызывай конвой. А коли не торопишься, значит зачем-то мы нужны.

– А, жить хочется? Компромиссов ищете?

Белобрысый черт докушал грушу, вытер руки салфеткой.

– Что ж, хотите без лирики, будет вам без лирики... – согласился он, неторопливо выудил из папки чистый лист бумаги, положил перед собой.. – Нуте-с, что мы имеем на одной, так сказать, чаше весов? Вооруженное нападение, кража госимущества, незаявление о преступлении, несколько убийств, использование летательного аппарата без лицензии и прочих соответствующих документов, незаконное проникновение на территорию иностранного государства, недонесение о готовящемся преступлении, плюс еще куча подобных мелочей – за такие дела, знаете ли... Бонни и Клайд, короче, повесились бы от зависти. А нашенские, продолжая аналогию, коллеги ихних фэбээровцев и прочих копов сейчас прямо-таки слюной исходят от желания вцепиться вам в глотки... И я, со своей стороны, не вижу никаких оснований для того, чтобы им в этом желании воспрепятствовать, – я свою работу выполнил, вас нашел и доставил обратно, теперь пусть другие разбираются. В общем, – он вздохнул, – приключение закончилось, товарищи авантюристы. Завтра, если все будет хорошо, вы, должным образом упакованные, отправитесь прямиком в ласковые объятия товарища Бортко. Слыхали о таком? И нехай он сам решает, подрасстрельные к нему в медвежьи лапки попались преступнички или всего лишь пожизненные. Потому как мне вы, признаться, уже порядком надоели...

Повисла тяжелая пауза.

– А если завтра не все будет хорошо? – наконец спросил Гриневский.

– И, кстати, что у нас лежит на второй чаше весов? – добавил Карташ.

– На второй... – усмехнулся викинг, перевернул чистый лист другой, не менее чистой стороной и внимательно на него посмотрел. А потом сказал голосом оракула:

– Зрю я! Воистину, на второй чаше видится мне некоторая альтернатива. Для вас. Правда, тума-анненькая. Призрачная, я бы сказал... Арестованный Карташ, Алексей свет-Аркадьевич, был абсолютно прав: вы, ребята, оказались всего лишь пешками в игре больших дяденек. Пешками, скажу откровенно, продвинувшимися вперед весьма изрядно, однако, к сожалению для вас, до восьмой горизонтали так и не дошедшими... Ладно, гражданин Гриневский просил без лирики. Так что отвечаю на его вопросы. С Дангатаром Махмудовым, кличка Поджигай, порядок. После... известных событий Махмудова, насколько я в курсе, взяли в личную охрану президента Ниязова. По приказу самого Сапармурата. В чужом тайпе ему, конечно, придется несладко, но это поначалу – потом, с его-то способностями и связями, он, разумеется, отвоюет себе местечко. Что там еще вы хотели знать? Ах да. Мы находимся в пятидесяти километрах от Байкальска, в одном уютном местечке, не указанном ни на одной карте, на которой нет грифа «государственная тайна». Улавливаете? Такие дела... – он встал, резко отодвинув стул, подошел к окну. – Теперь что касается вашей троицы. И вот тут я весь полон сомнений. Вы для меня – сплошная головная боль... Как поет один излишне политизированный рок-хрипун: что же делать с платиной и с вами?.. Честно скажу: я бы с превеликим удовольствием отдал вас на растерзание эмвэдэшникам. Но, с другой стороны глядючи, без вашего участия – вольного или невольного – платина ушла бы так далеко, что и концов не найти, тут барышня абсолютно права. Что заставляет задуматься. А во-вторых... Во-вторых, президент Ниязов, ознакомившись с материалами следствия, лично просил Москву о снисхождении к трем идиотам, которые устроили заварушку на площади Огуз-хана в Ашхабаде. И в подтверждение просьбы...

Он вернулся к столу, достал из папки лист мелованной бумаги жутко официального вида, брезгливо толкнул через стол к Карташу.

"Указ Президента Туркменистана, – прочитал Алексей. – О награждении граждан России А. А. Карташа, П. И. Гриневского и М. А. Топтуновой орденом Президента Туркменистана «Garassyz Turkmenistana bolan beyik soygusi ucin».

За особые заслуги перед нейтральным государством Туркменистан и его сплоченным народом наградить граждан России А. А. Карташа, П. И. Гриневского и М. А. Топтуновой орденом Президента Туркменистана «Garassyz Turkmenistana bolan beyik soygusi ucin».

Президент Туркменистана Сапармурат ТУРК-МЕНБАШИ. Подпись, дата".

И все.

Карташ перечитал еще раз. Помотал головой, передал листок остальным.

– Вот такая вот фигня, соколы вы мои орденоносные, – вздохнул викинг. – Ноу комментс, как говорится.

– И? – осторожно поинтересовался Гриневский. Викинг уселся за стол, сцепил пальцы в замок.

– И предлагаю я вам послужить родине еще раз. Поставить точку в этом деле.

Завтра в Москву я отправляю литерный поезд с этой долбаной платиной. Вы отправитесь с ним. Под конвоем. Сдадите ящики, и пусть в столице решают, как с вами быть. Но обещаю: то, что вы помогли моей структуре, вам зачтется. Будет официальное расследование, но ничего страшного, обычная бюрократия. Я замолвил за вас словечко... Ясно?

– Не очень, – медленно проговорила Маша. – То есть мы сами повезем платину?

– Ага. Вы ее нашли, отбили у уголовников, вы ее и доставите по назначению... По-моему, логично.

– А какие гарантии, что ваши московские коллеги не упекут нас по полной программе? – спросил Гриневский.

– Господь с вами, какие гарантии?! Никаких гарантий, кроме слова офицера.

Покойный Гена Голованов выполнял мой приказ, операция по поиску рудника с самого начала была под моим контролем, стало быть, вы оказали услугу лично мне.

А я умею быть благодарным. Максимум через две недели будете свободны, как ветер, включая гражданина Гриневского, с ксивами и даже кой-какими деньгами...

Карташ и Гриневский переглянулись.

– А что, у вас есть другие предложения? – ласково спросил викинг. – Могу вернуться к первому варианту и передать вас товарищу Бортко, раз плюнуть, только скажите...

– Не надо Бортко, – решил за всех Таксист. – Едем на паровозе, начальник.

– ...и на период с двадцать первого по двадцать пятое сентября эти улицы будут закрыты для движения, – в наступившей тишине сказала очередная дикторша из телевизора. – Как нам стало известно, это связано с возобновившимися строительными работами на ветке метрополитена, которая должна соединить левый и правый берега Шантары...

Глава 2

Постой, паровоз...

Пятнадцатое сентября 200 года, 10.13.

Существует ли в действительности река Потудай или это плод писательской фантазии? Вопрос из радиовикторины занимал сейчас Карташа более всего остального. Вопрос залетел в ухо, когда приемник ненадолго сделали чуть громче, и теперь река Потудай не давала уму покоя: в уме она выходила из берегов после многодневных ливневых дождей, разливалась в половодье, рыбколхозы добывали из нее бьющуюся в сетях рыбу, из ржавых труб в нее обрушивались вонючие химикалии, эту хитрую реку перегораживали плотинами, заставляя ее разливаться и затапливать деревни, и только шпили церквей торчали над Потудай...

Потому что, когда перестанешь думать о реке Потудай, тут же начнешь думать о делах наших скорбных. И тогда совсем закиснешь.

Таким ли он, Алексей Карташ, мыслил свое возвращение в родные пенаты – или, говоря понятнее, нах хаузе? Будем честны перед собой: Карташ вовсе и не мыслил себе никакого возвращения. Как-то не рисовала фантазия езду домой, а рисовала она все больше шик и блеск иноземных отелей, собственные бассейны на собственных виллах, купленные на честно украденную платину катера и яхты, «бентли» и «феррари», а также горнолыжные спуски в Доламитовых Альпах – утеху беззаботно веселящихся буржуев. Но вместо Доламитовых Альп и урчания «феррариевского» мотора придется, похоже, очень и очень долго хлебать баланду, нюхать кирзу и смотреть на небо сквозь решеточку. А из потенциального богатея придется переквалифицироваться в реальные нищие. Ну вот не верил он отчего-то белокурому викингу, ни на грош не верил, что тот замолвил за них словечко перед москвичами, – зачем ему? Уже и думать, небось, забыл о троих искателях приключений на собственные задницы, вертит дырку под орден. Но не поспоришь же с конторой...

Ладно, хоть несколько недель побыл миллионером. Или даже миллиардером? За всеми делами и заботами так и не перемножили они шестьсот тридцать девять у. е. (то есть стоимость одной унции платины), на вес драгметалла, который таскали за собой в зеленых армейских ящиках. Так до сих пор и неизвестно, чего лишились. А может, даже оно и к лучшему, что неизвестно?

Карташ вслушался в бормотание вертухайского приемника на волне «Шантарск 101.4 FM». Там как раз заглохли визги очередной попсятины и ведущий, вспомнив о викторине, стал принимать звонки радиослушателей. Но правильного ответа про Поту-дай никто пока не давал, приз оставался неразыгранным. Возможно, Карташу так и не суждено дождаться правильного ответа. Как он понимал, ехать им предстоит от силы несколько часов.

Вагон им под путешествие, против ожиданий, предоставили простой, безо всякой хитрой,начинки вроде камер скрытого наружного наблюдения, вмонтированных в стены теплушки мониторов, спутниковых антенн и прочих удумок, коих вполне можно было ожидать от ведомства. Ничегошеньки даже отдаленно похожего не наблюдалось. Не считать же, право, хитрой начинкой решетчатую загородку для перевозимых заключенных, холодную сейчас печку-буржуйку, стол с лавками из грубых досок да слегка помятый контейнер в углу, где, как полагал Карташ, помещается нечто вроде биотуалета. Вот только убедиться в последнем не суждено – вряд ли поведут их на оправку, даже если очень приспичит. Прапорщик буркнет в ответ на просьбу что-нибудь вроде: «Не ведено», «По прибытии», «А для чего вас перед отъездом водили?», – и беснуйся, тряси решетку, осыпай проклятьями: все бесполезно. Если и добьешься чего, так это успокоительного по почкам или усыпляющего ребром ладони по шее. В чем можно не сомневаться, так это в том, что солдаты у белобрысого викинга выучены исполнять приказы начальства. И если начальством приказано: «Никуда не выпущать!», – то даже женскому полу скидок не последует.

Вот так и предстоит ехать из пункта "А" до столичного пункта "Б" трем неудачливым авантюристам с двумя ящиками платины, тремя караульными солдатами и одним прапорщиком. А со стороны глядя – например, выйдя из лесу или из окна придорожного строения, – в составе рядового товарного поезда катит по просторам преобычнейшая с виду теплушка. Посторонний глаз пройдется по ней, не задержится, тем более обе двери наглухо закрыты на щеколду, щеколда, небось, прикручена для пущей надежности снаружи проволокой, а то, не исключено, и вовсе замкнута на замок. И то ли товары в той теплушке везут, то ли скотину какую, то ли вовсе порожняк гонят – поди догадайся со стороны. По всем сопроводительным документам, полагал Карташ, вагон перегоняют порожним. Чтоб ни одна любопытная тварь вагончиком не заинтересовалась.

Сутки назад трех пленников завели в вагон, где уже стояли в углу, прижимаясь друг к другу деревянными боками, многострадальные ящики с платиной, уже подбитые деревянными колодками, чтобы вдруг не заходила-загуляла тяжесть по вагону. В этот судьбоносный момент сами собой придумались два афоризма: «Все мы вышли из теплушки – в теплушку же и войдем» и «Дважды не ступить в одну и ту же теплушку». Записывать их, равно как и произносить вслух, Карташ не стал.

Пленников – за что они, наверное, имеют все основания благодарить белокурую сволочь – не связали, ни к чему не приковали, ограничились наручниками. И вот с этих самых пор пленники уже не могли видеть, что происходит снаружи, зато слушать могли сколько влезет. Они слушали и слышали, как вагон взял на буксир маневровый локомотив, как громыхали, выпуская сцепку в штатский мир, металлические ворота затерянной в сопках секретной части. Потом некоторое время ехали в абсолютной тишине – не иначе, по лесу. А потом нахлынули шумы, свойственные любой железнодорожной станции: гудки, лязг и скрежет, грохот проносящихся составов, перебранки по громкой связи. Их вагон сразу же прицепили к какому-то попутному грузовому составу, и этот состав без малейшей задержки был отправлен по назначению. И шли они по сибирской железке хорошо, скоро, без длительных остановок. Карташ не мог со стопроцентной уверенностью утверждать, что караулом (или правильнее сказать – конвоем?) командует именно прапорщик, а не капитан или майор. По возрасту он мог быть даже полковником, правда, это ж как надо полковнику проштрафиться, чтобы его отправили со столь малопочетной миссией, как вертухайская! А что физиономия у старшего караула чересчур простецкая и хитрая, типично прапорщицкая... ну так и порученец викинга по фамилии Кацуба – вылитый учитель физкультуры из глухой провинции, а не боец невидимого фронта... Одет старший караула в камуфляж без знаков различия, который теоретически может носить хоть генералиссимус... Тогда почему же все-таки прапорщик? Потому что солдаты обращаются к своему командиру «старшина». А так в армии принято обращаться именно к прапорщикам, и ни к кому другому. Хотя, конечно, в ведомстве наверняка хитрят на каждом шагу, надо это или не надо, разводят необъяснимую таинственность на пустом месте. Полковника запросто выдадут за сержанта, а лейтенанта – за старшего лейтенанта. Да и сам викинг поди разбери, кто он по званию на самом деле: то ли генерал, то ли полкаш...

Не в первый раз Карташ услышал тепловозный гудок. Чтобы занять мозги, как занимал речкой Потудай, Алексей прикинул расстояние до локомотива. Ну что тут можно сказать... разделяет их примерно вагонов восемь. Если состав стандартной длины, то их теплушка располагается аккурат в середине состава. «И что это тебе дает?», – сам себя спросил Карташ. И сам же себе ответил: «Да ни хрена не дает».

А на этот раз гудок вышел протяженнее прежних, словно машинист, с каждой секундой все более раздражаясь, настойчиво сгонял с рельсов неожиданную помеху – навроде выскочившего на путь и ошалевшего лося или бредущего по шпалам глуховатого грибника. И сие обстоятельство Карташа насторожило. Когда на пути внезапно оказываются глуховатые грибники, равно как и менее экзотические помехи, эт-то, знаете ли... Алексей сбросил ноги с лавки на пол.

«И чего тебе дергаться, – продолжил он разговор с самим собой, – тут есть кому дергаться акромя тебя тому, кому зарплату за это платят. Вон Таксист, ни о чем не волнуется, уткнул харю в ладони и медитирует себе, вон Маша сидит, закрыв глаза, сложив руки на груди, слова не произнесла с самой посадки, – вот и ты сиди, бывший старлей Карташ, как примерный правильный зек, кем ты сейчас, собственно говоря, и являешься...» Алексей кинул взгляд на прапорщика. Ага, тот тоже насторожился.

Подобрался, скучающее выражение с рожи стерлось, из вяловато-простецкой рожа сделалась резкой, очерченной, в ней явственно прорезались волчьи черты. Если он и в самом деле прапор, то, ежу понятно, не из вороватой складской или продовольственной братии. Да и солдатики, судя по тому, как они уловили перемену в настроении командира и тоже подобрались, имеют за плечами неплохую выучку...

Гудок не умолкал. Даже Гриневский встрепенулся, оторвал лицо от ладоней, поднял голову, недоуменно взглянул на Карташа. А прапор выключил карманный приемник (как раз в тот момент выключил, когда ведущий сказал, что так и быть, вот вам правильный ответ про речку Потудай, раз слушатели все такие тупые)...

И тут гудок стих.

Снова ничто не мешало слушать перестук колес, снова поезд летел на северо-восток, и машинист не видел причин оглашать окрестности воплями паровозного ревуна. Видимо, грибники вернулись в леса, а коровы убрались с путей на пастбища – короче, все, кажись, нормализовалось. Тревога должна отпустить, тем паче, что Карташ увидел, как успокоился старший караула. Но вместо этого Алексей отчего-то испытал еще большую тревогу. Чутье не желало успокаиваться, чутье прямо-таки вопило об опасности, словно унюхало ее сквозь вагонные доски. И, похоже, только он один о чем-то беспокоился.

Рука старшего караула уже потянулась к приемнику, чтобы восстановить звучание радиостанции «Шантарск 101.4 FM»: почему бы, собственно, не позволить солдатикам маленькую вольность – музыку послушать? Чем навредит?

А тревога, бля, не оставляла. М-да, непонятка......

Все-таки что-то до крайности не правильное было в этой истории с гудком... вот только что? И более чем не правильное – опасное. Однако что, скажите на милость, в своем нынешнем положении он может сделать? Разве что поделиться опасениями со старшим караула? Ага, конечно, так он и станет тебя слушать...

– Эй! – все ж таки позвал Алексей. – Охрана...

– Отставить беседы! – заученно рявкнул прапор. – Не то...

Карташа швырнуло спиной на стену, приложило затылком о доски.

Оглушительным скрежетом заложило уши. Алексей, валясь со скамьи на пол, взглядом сумел ухватить и сфотитъ, как летит с лавки, раскинув руки, один из солдатиков, как, сбитый солдатиком, с лавки грохается об пол «калашник» и катится по полу термос, из горлышка которого плещет чай, как прапор, умело падая на бок, успевает схватиться за ножку стола, чтоб не впечатало в стену...

Что-то долго и омерзительно трещало над головой, будто гнут на излом толстую прочную доску и все никак не могут сломать...

Началось, твою маму...

Какое-то время после резкого торможения состав продолжал двигаться по инерции. Алексей, оказавшись на полу, перевернулся на спину, вытянул руки и вцепился в лавку, наручники больно врезались в запястья. В глазах после удара затылком об стену плавали радужные круги, накатила волна тошноты. И эта дурнота помешала ему сразу разглядеть, что за темный, огромный предмет несется сквозь вагон в их сторону. Хотя какое, к черту, помешало – ящик это с платиной сорвало с креплений...

Пусть и готовили вагон к отправке в серьезном ведомстве, но занимались этим все те же срочники – лишнюю колодку лень поставить, лишний гвоздь лень прибить: дескать, чего стараться, куда оно денется, доедет как милая, не на американских же горках граждане будут кататься! А вот что вышло – вышло, пожалуй, покруче тех горок. И тяжеленный ящик отправился в свободное скольжение. Во фристайл, бляха-муха. Потом поезд окончательно встал. Последним толчком руки Карташа все-таки оторвало от лавки, и напоследок старшего лейтенанта еще разок хорошенько вмазало в стену вагона. Этой же последней, агонической судорогой состава платиновый ящик бросило на решетку, огораживающую арестантский закуток.

При этом две мысли одновременно вспыхнули в мозгу Карташа: «Ящик разлетится в щепы» и «Вдруг им вышибет решетку». Сразу представилось, как рассыпается платина, как по вагону катятся маленькие тускло-серые комки, столь мало напоминающие классическое сокровище... Однако гребаный ящик выдержал испытание решеткой, хрустнул, вздрогнул и не развалился. Все ж таки умеют еще делать для армии.

Решетка тоже устояла.

И наступило затишье. В результате всех этих передряг вагон слегка накренило – видимо, передняя колесная пара соскочила с рельсов. Кто-то может сказать: «Ну и плевать, могло быть значительно хуже, еще легко отделались».

Однако у старлея Карташа на этот счет имелось особое мнение, и заключалось оно в следующем: отделались ровно тем, чем и должны были отделаться – по замыслу неких теоретиков. Вот разве что сорвавшийся и загулявший сам по себе платиновый ящик в планы теоретиков входить никак не мог.

Карташ поднялся с пола, ощущая в голове гудение, какое бывает наутро после вчерашнего, оглядел теплушку, а в первую очередь посмотрел, как там Маша. Машка сидела на полу, живая и невредимая... И хохотала. Ясный хрен: бабья истерика, что ж еще...

Прапорщик же, стоя на широко расставленных ногах и в правой руке сжимая «Макаров», левой выдирал из бокового кармана камуфляжной куртки рацию. Солдаты поднимались, подбирали оружие, потирали ушибленные места. Шмякнулся об пол карманный приемник товарища прапорщика. Невезение электроники на глазах Карташа усугубил солдатский сапог, со смачным хрустом додавивший вещицу. Поди, на роду написано не узнать Карташу сегодня про Потудай...

– Ну и что это было, начальник? – подошел, прихрамывая, Гриневский.

– По-моему, Таксист, нас сейчас будут грабить. Как в лучших традициях фильмов про ковбоев и почтовые дилижансы, – сказал Карташ. – Хотя, конечно, я – человек, а значит, могу и ошибаться.

Все еще могло оказаться случайным совпадением. Но Алексею история виделась так: машинист углядел на путях каких-то людей, тут же дал предупредительный гудок, а поскольку люди на сигнал не реагировали, гудок затянулся надолго.

Видимо, некие постановщики сознательно обращали внимание машиниста на определенное место, чтобы тот был готов к экстренному торможению. В планы неизвестных тактиков никак не входила серьезная катастрофа – ведь при слишком резком торможении поезд мог капитально сойти с рельсов, вагоны могли перевернуться, скатиться по насыпи, а цистерны с горюче-смазочными веществами при этом еще и имеют обыкновение взрываться. Заложенный заряд разметал рельсы по пути следования поезда, машинист вовремя затормозил, остановился аккурат перед поврежденным участкам. Зачем, спрашивается, нужны такие сложности? Да так для того нужны, чтобы притаившиеся в засаде хлопцы смогли бы из засады выскочить и быстренько добраться до цели. И крайне сомнительно, что охота затеяна на иную дичь, что среди вагонов товарного поезда имеется более лакомый кусок, чем два ящика с платиной...

Глава 3

Там, где течет Потудай

Пятнадцатое сентября 200 года, 15.26.

Похоже, точно так же полагал и старший караула. Сейчас он, втопив кнопку на рации, сыпал в эфир кодовыми фразами: «Ситуация семнадцать бис! Повторяю: ситуация семнадцать бис! „Акрил“ просит салют, повторяю, „Акрил“ просит салют!»

– Эй, начальник! – заорал Гриневский. – Открывай, на хрен! Хочешь, чтоб нас здесь как курей почикали?

На призывы Таксиста прапор внимания не обратил. «И не обратит, – понял Алексей. – Он-то уверен, что это наши дружки нагрянули...» Закончив с рацией, прапор уже отдавал распоряжения подчиненным:

– Любая попытка сдвинуть дверь считается нападением! Огонь открывать без предупреждения, бить на поражение!..

Пока, правда, было тихо. Никто двери не отодвигал, подозрительных звуков снаружи не доносилось.

Старший караула наверняка знал, как можно изнутри открыть дверь теплушки, которая вроде бы наглухо заперта снаружи, – ясно, что такая возможность предусмотрена на всякий пожарный случай (в том числе и на случай пожара реального). Типа, под дверную щеколду заложен заряд, который приводится в действие радиосигналом и который снесет запор к чертовой матери, назрей в том необходимость. Но делать этого прапор, разумеется, не станет – зачем самим открывать доступ противнику и подставляться под выстрелы? Гораздо разумнее в создавшемся положении выжидать до последнего момента...

А Гриневский никак не желал мириться с положением:

– Открывай, начальник! Слышь, старшой, швырни хотя бы ключи от браслетов!..

Карташ подсел к Маше – та уже справилась с истерикой, пришла в себя.

– Похоже, влипли, – сказал Алексей.

– Похоже, с нами по-другому и не бывает, – она нервно хохотнула.

– Булавка есть?

– Хочешь наручники снять?

– Попробую.

Если бравые казаки-разбойники в курсе того, на чей караул нарвались, и, стало быть, врубаются, какой отпор им дадут, то нас заваруха ждет серьезная.

Или все-таки случайности в этом мире существуют и с составом действительно приключилась заурядная железнодорожная неприятность?..

– Булавки нет, есть иголка.

– Давай.

Послышалось ему, как шуршит щебень под чьими-то ногами или показалось?

Впрочем, если и шуршит, то это может быть кто-то из тепловозной бригады, бегущий вдоль состава. Алексей обернулся, чтобы посмотреть на реакцию старшего караула...

И в этот самый момент случилось.

Нет, дверь теплушки не отъехала в сторону и не разлетелась в щепы. Дверь вздрогнула, будто в нее шарахнули тараном, донеслись приглушенные, похожие на петардные, разрывы, и в обрамлении белого дыма внутрь вагона ввалился квадратный кусок двери. «Кумулятивные заряды малой мощности, – отстучало у Карташа в мозгу. – Скорее всего, пластит. И как аккуратненько сработали, уроды...»

– Огонь!!! – это заорал прапорщик, вскидывая «Макаров»...

Черт его знает, почему Алексей закрыл глаза за мгновение до первой вспышки. Не иначе, в очередной раз сработало чутье.

Не раз Карташ пытался уяснить для себя, что есть на самом деле это пресловутое чутье. Возможности разума ограничены. За считанные мгновения рассудок не в состоянии адекватно оценить ситуацию, не в состоянии просчитать огромное количество вариантов и выбрать единственно верный... Но успевает интуиция. Это потом, задним числом понимаешь, почему вдруг рефлексы сработали именно так, а не иначе. Вот, например, сейчас. Скрупулезнейше спланированная, тщательно выверенная операция, о чем нетрудно догадаться по ее началу, где нападавшая сторона вряд ли испытывает недостаток в техническом оснащении и явно имеет представление о приеме, который их ожидает в вагоне, – о приеме, который грозит перерасти в непредсказуемый, затяжной бой. И как в таком случае действовать нападающей стороне, чтобы самим избежать потерь и не застрять у вагона до тех пор, пока к обороняющимся не подоспеет подмога? Газ или шоковые гранаты. Вот такой просчет мог сделать бы разум, будь у него время. Но времени не было, и разум бездействовал, передоверив работу интуиции. И этот чертов биокомпьютер справился. Да надо каждый день хвалу возносить этому дару, совмещающему дарованные природой возможности и память ушедших предков, холить его и лелеять! Нужно только научиться его включать, или, вернее сказать, научиться не препятствовать его включению – и нюх вытащит из любых передряг...

Короче, повинуясь безотчетному порыву, Карташ зажмурил глаза – за мгновение до того, как в вагой залетела первая световая граната.

Впервые в жизни Алексей испытал на себе поражающее воздействие шоковых гранат, хотя испытал и не в полной мере. Однако вполне хватило и того, что он хватанул. Даже сквозь сомкнутые веки обожгла глаза невыносимой яркости вспышка, просочилась-таки сквозь тонкую кожу век, достав, казалось, до самого мозга. А что ж тогда творилось с остальными, которые глаза не прикрыли! И если еще учесть, что полыхнуло в сумрачном помещении...

Ничуть не играя, Алексей завалился на пол, ошарашенный, на миг потерявший контроль над собой, как бывает с боксерами, которые пропускают сильный акцентированный удар. Но все же Алексей не потерял сознания... думается, в отличие от всех остальных, кто был в вагоне. И падая, подумал, что было бы совсем здорово, если б он вовремя повернулся к вспышке спиной. Но нельзя же требовать от чутья столь многого...

Едва коснувшись пола, он услышал топот ног по доскам настила. Команд типа:

«Бери того, хватай этого, заходи, обыскивай», – слышно не было, нападавшие действовали молча, видимо, знали, что и как им делать, видимо, были хорошо проинструктированы.

Зазвенели ключи, щелкнул отпираемый замок решетчатой загородки. Алексей осторожно, самую малость приоткрыл глаза и увидел фигуры все в том же камуфляже, натянутые на лица шерстяные маски с прорезями для глаз. По вагону шарились примерно с десяток бойцов, вооруженных главным образом короткоствольными автоматами. Некоторые из них сейчас склонились над распростертыми караульными. Алексей вновь закрыл глаза, потому что все равно уже ничего не мог разобрать из-за ручьями хлынувших слез.

До поры до времени Карташ почел за лучшее притвориться бревном. В случае чего, то есть возникни действительно серьезная надобность в действии, эффект внезапности останется за ним. Хотя, конечно, дергаться надо, если только уж совсем припечет. Потому как безоружным, с обраслеченными руками переть на взвод откормленных, несомненно подготовленных бойцов – это даже не авантюра, это уже из серии голой пяткой против сабли или польского варианта «конница против танков»...

Рядом заскрипели доски, Карташ опять приоткрыл глаза и увидел совсем близко от себя высокие шнурованные ботинки. Напрягся. Хотели бы их уничтожить любой ценой, не возились бы с шоковыми гранатами, забросали бы простыми. Но кто их разберет, этих незваных граждан. Может, им как раз позарез необходимо горла жертвам перерезать, может, господами налетчиками задумана инсценировка, для которой нужны лишь определенным образом убиенные жмуры. Если раздастся характерный звук, с которым нож выходит из ножен, подсечь ближайшего, вырвать автомат, ну и... и, по крайней мере, постараться захватить с собой в Валгаллу побольше врагов.

Убивать не стали. Карташа рывком подняли, усадили, придерживая, надели на голову плотный полотняный мешок, слегка припахивающий табаком. Стянули горловину шнуром. «Мешок – это хорошо, подумал Карташ. – Мешок – это значит куда-то повезут, мешок – это не для того, чтобы выволочь из вагона и расстрелять».

И Алексей оказался прав. Из вагона выволокли, но не расстреляли – заместо расстрела погрузили в грузовик. Карташ продолжал прикидываться беспомощным, поэтому его именно что погрузили: одни подняли, другие приняли и втащили наверх, ухватив за шкирятник, волоком протащили по доскам кузова и оставили лежать на груде ветоши переднего борта. Судя по размерам кузова и по мощному тарахтению движка, Карташ оказался в армейском «бэмсе» или в чем-то аналогичном. А совсем рядом тарахтел еще один грузовик.

Карташ вдруг услышал голос Гриневского – Таксист, очухавшись и обнаружив на голове мешок, видимо, взвился, задергался в чужих захватах. Уперся, не давая себя тащить. И почем зря поливал пленителей:

– Суки! Козлы вонючие, лидеры гнойные! Петушня долбаная!

– Лягается, гад!

За частоколом этих криков Карташу удалось расслышать чеканную команду:

– Укол ему. Быстро.

И спустя несколько мгновений крики Таксиста стихли. Эти незванно нагрянувшие ребятки явно не намерены были добиваться своего уговорами да ласками, а также попусту терять время. Да и подготовились к операции они основательно, что невольно вызывало уважение к организации, кою они представляли, будь то истинные хозяева прииска, оргпреступность, конкуренты викинга али еще какая сила. Но всяко это не коллеги перекинувшегося Пугача: не та, понимаете ли, высота полета у «уголков», не тот «эшелон», как говорят летчики, – ну не стали бы «угловые» кумулятив применять и спецукольчики делать... Хотя, по нынешнем-то временам, всяко бывает...

А потом Карташ вновь услышал все тот же голос, что допрежь давал команду на укол. Сейчас этот голос увещевал. И нетрудно было догадаться, кого именно. Не своих же подчиненных, не караульных же. Ха, стал бы он тратить на них время! Значит, пришла в себя и Машка. Ага! Подтверждением тому стал Машин голос.

Правда, из ее слов Карташ разобрал всего пару-тройку, малоинформативных, зато выразительных, кои, как считается, барышням употреблять вроде бы не положено.

Диалог, состоявшийся между неизвестным атаманом налетчиков и Машей, можно было угадать без большого мыслительного труда. Удовлетворенное: «Вижу, очухалась, девочка. Лежи тихо, и все обойдется». В ответ – нечто яростное: кое-что по поводу сексуальной жизни атамановой матушки с престарелыми четвероногими представителями семейства псовых обоего пола. Преспокойно-вежливое возражение:

«Тоже желаете несколько „кубиков“ успокоительного?» И тэ дэ, и тэ пэ... В конце концов Машка взяла себя в руки, успокоилась без всяких уколов и притихла.

Похоже, атаман умел говорить веско. По обе стороны Карташа разместили два тела – одно бесчувственное и одно явственно женское. Гриневский и Маша.

Прикидываться дальше никакого смысла не имело, Алексей застонал, пошевелился, изображая отходняк и приближая голову поближе к боевой подруге. Спросил шепотом:

– Ты как?

– Потрясающе, – негромко ответила боевая подруга. – Вот только, знаешь ли, надоело малость по пленам-то мотаться...

Донесся незнакомый равнодушный голос:

– Молчать. Плохо будет.

И настолько буднично это было сказано, что как-то не возникло никаких сомнений: обязательно будет и обязательно плохо.

Громыхнул закрываемый задний борт, завелся мотор. Тронулись, наконец. Куда подавались прапорщик и его подчиненные, так и осталось загадкой. Может, сложены штабелем во втором грузовике?..

Ехали молча, покачиваясь из стороны в стороны, изредка взрыкивал движок, преодолевая наиболее крутые склоны. Бойцы из армии черномасочников песен не пели, анекдоты не травили, начальству косточки не перемывали. Сидели тихо, как мыши. Вышколенно сидели, в общем. Считать километры смысла не было никакого – сибирские стежки-дорожки порой столь извилисты и серпантинисты, что протрястись можно несколько часов, хотя по прямой выйдет минут тридцать... вот только кто ж ломанет напрямик, через тайгу-то...

Иголку, полученную от Маши, Карташ, между прочим, не выронил. Сперва сжимал пальцами, потом воткнул в рукав. Идею отомкнуть наручники он не оставлял, но не заниматься же этим на глазах у конвоя! Могут не так понять.

Поэтому сперва требовалось повернуться, спрятать руки от посторонних глаз и поработать над замком. А вот что он станет делать, после того как отомкнет наручники, Карташ понятия не имел. Однако ж гораздо лучше строить планы, имея руки несвязанными, не правда ли? Сразу образуется возможностей намного больше прежнего.

Но стоило Карташу чуть пошевелиться, как он незамедлительно получил под дых. Двинули ему деловито, точно, но без всякого садистского удовольствия, лишь по обязанности. Так же и пристрелят его, в случае чего: без пылающих ненавистью взглядов, без прочувствованных прощальных речей, по одной лишь нелегкой обязанности.

– Лежать смирно. Последнее предупреждение, услышал Карташ. – Потом укол.

Дались им эти уколы. Лепилы, что ли? На поезд напало бандитское подразделение докторов и санитаров?

И ничего другого теперь не оставалось, кроме как думать... Однако все думы баранами упирались в надежно запертые ворота вопросов: кто, куда и зачем? И на все три вопроса выпадал один и тот же ответ: хрен его знает. А был еще вопрос-мастер, который, как золотой ключик, способен отворить потайные дверцы многих предыдущих и последующих вопросов: почему никого из них не убрали!

И действительно – почему?

Казалось бы, забирай платину, радуйся редкостного навара улову, тащи его скорее в закрома, а свидетелей – в расход, ну зачем нужна эта обуза?.. Карташу виделось лишь одно объяснение. Тем ребятам, что спланировали и осуществили нападение на поезд, известно кое-что, в общих чертах, о похождениях их бравой троицы. И теперь понадобились подробности. Вряд ли они, заполучив платину, закончат свою деятельность, расползутся, разъедутся по курортам на вечный отдых. Немного поживившись, чуть пополнив стратегический запас, ребятки, скорее всего, продолжат свой совместный трудовой путь, в связи с чем им крайне любопытны всякие разные новые варианты приложения еще более окрепнувших сил. В частности: почему бы им не попробовать сунуться в Туркменистан – с его нарко-тропами и припахивающим нефтью выходом к Каспию? При такой перспективе туркменские рассказы некоего Карташа со компания придутся как нельзя кстати.

Думается, немало всего полезного для себя стратег преступных операций может выкачать из их бедовых головушек про туркменские дела... Да и не только, к слову говоря, про туркменские! Есть за что уцепиться тому стратегу, есть от чего оттолкнуться, выстраивая новую игру.

И других причин оставлять их в живых Карташ не видел.

Тогда что у нас получается? А то получается, что после откровенных бесед с представителями штаба нападавших (увы, Карташ прекрасно отдавал себе отчет в том, что не будут с ними деликатничать, не будут психологию разводить, сигаретками угощать и кофиями-какавами поить) они все трое станут ну совсем никому не интересны. Как всяким там книжно-киношным вурдалакам сразу становятся неинтересны их жертвы, едва только вурдалаки высосут из них всю кровушку до дна. А ведь информация – та же кровь. Кровь современного мира, как сказал один деятель, правда, по другому поводу. Карташу пришел в голову образ, наглядно и точно иллюстрирующий их нынешнее незавидное положение.

В беззаботные московские годы Алексей частенько поигрывал в компьютерные игры. Причем подобным образом он развлекал себя не где-нибудь еще, а на государственной службе. Что ж поделать, если служба выпала такая! А пребывал он тогда в комиссии по контролю за исполнением наказаний при МВД, и между инспекторскими поездками по регионам делать ему, по совести говоря, было совершенно нечего. Да, конечно, приходилось изображать дело, куда денешься, есть неписаные правила. Между прочим, изображать занятость – это тоже своего рода искусство. Кому-то это здорово удавалось. Были даже искренне восхищавшие Карташа виртуозы, которые целыми днями носились по коридорам в пене и мыле, с высунутыми языками, на все обращения отмахиваясь: «некогда, друг», – и начальство всегда ставило их в пример: «Нечем заняться, говоришь? А ты посмотри на Пупкина, поучись у него, хорошему сотруднику всегда есть чем заняться, если и представлять кого к внеочередному, то его, трудягу Пупкина, а не вас, бездельников». И ведь даже твердо знаешь, что Пупкин ничем не занят, бездельник каких поискать, а посмотришь на его потный лоб, заглянешь в его честные глаза и ведь веришь, веришь ему! Таких людей, пожалуй, и премиями можно награждать за талантливую актерскую работу.

Ну так вот, во всяких компьютерных играх-стрелялках виртуальные герои то и дело оказывались в помещениях, где крутятся агромадные жернова или опускаются-поднимаются чудовищные прессы. Проскочишь между жерновов, да еще когда нельзя застаиваться на одном месте, иначе под тобой проваливается пол, и виртуальный кислород на исходе, получишь свой маленький приз, доберешься до артефакта или до аптечки с запасом новых жизней. Шаг влево, шаг вправо – и ты размолот жерновом, экран затапливает красный цвет, все начинай сначала. Сейчас они трое оказались точь-в-точь в положении тех компьютерных героев: три маленькие человеческие фигурки среди гигантских, бешено вращающихся жерновов, они вынуждены пробираться между жерновами, которые их перемелют и не подавятся.

И пол действительно проваливается Под ногами. Только у них по одной жизни на брата, а не по сто, как у героев стрелялок. И вовсе не бесспорный факт, что, избежав жерновов, ты получишь в награду хоть какой-нибудь завалящий артефакт...

Смурные рассуждения были прерваны прибытием на место. Грузовики мягко притормозили, утихли моторы. С шумом отвалился задний борт, и Карташа без особых церемоний, но и без грубости потрясли за плечо:

– Подъем. На выход.

Карташ нетвердо встал за ноги; заботливо придерживаемый под локоть.

– Вперед. Осторожно, переступаем, – руководил невидимый провожатый. – Стоп. Прыгай.

Карташ прыгнул, под ногами зашуршала трава. С головы сорвали мешок, полуденное солнце ослепило на мгновенье.

Выгрузили их на краю небольшой полянки посреди тайги, и почти всю полянку занимал своей тушкой «Ка-26». Вертолет. И именно в этот момент Алексея посетила чертовски тоскливая мысль, которая должна была появиться значительно раньше: что ж это за ребятки, которые поперли против серьезного ведомства белокурой сволочи? Или уверены, что история с ограблением поезда никогда не всплывет, или...

И вот это второе «или» было жуть насколько неприятным. Как зубная боль.

Молча загрузились в вертолет, молча взлетели, взяв курс на север. Не к Шантарску, и уж тем более не к Москве...

– Один вопрос, – сказал Алексей командиру налетчиков. – Река Потудай. Существует такая на самом деле или нет?

Карташ думал, что получит тычок или «заткнись».

– Ты придурок, да? – участливо спросил атаман.

– Если она все-таки существует, я обязательно побываю на ней. Эт-то я тебе обещаю, – устало проговорил Карташ.

После чего им на головы вновь натянули воняющие табаком мешки.

Глава 4

Волшебник алюминиевого города

Пятнадцатое сентября 200 года, 17.04.

Предположим, ему бы удалось незаметно скинуть наручники. И дальше что?

Незаметно стянуть с головы мешок, мягко говоря, посложнее. Поэтому мешок пришлось бы с головы сдирать, стараясь проделать это с максимальной быстротой.

При этом, дабы задумка увенчалась сокрушительным успехом, вертухаи, словно сговорившись, должны были отвернуться и некоторое время потаращиться в другую сторону. Вот тогда Карташ мог бы рассчитывать на то, что вырвет из непутевых конвоирских рук автомат, оглушит одного, вырубит второго, заставит положить оружие на пол третьего, – короче, овладеет ситуацией.

Хотя и припомнился Карташу некий штатовский фильм, где герой на «ура» выпутывается из точь-в-точь такого же положения, и дело там тоже вроде бы происходит в вертолете (киношные охранники, помнится, столбенеют от изумления, когда герой вдруг сказочным образом освобождается от «браслетов», и позволяют разделаться с собой, как со щенками). Однако, чтобы все сложилось так красиво, вертухаи должны быть родом из Голливуда. Ну а эти ребятки, грамотно, без дилетантской суеты взявшие вагон, никак не производят впечатление законченных валенков, у которых отвиснут челюсти и безвольно опустятся руки, если вдруг арестант выкинет некий нежданный фокус.

Поэтому Карташ не стал в вертолете разыгрывать свой единственный козырь. А на руках у него, если прибегнуть к карточной терминологии, после раздачи застряла всего лишь козырная двойка, и более ничего. Коли уж рисковать на мизере, то следовало подождать, когда образуется более подходящий расклад...

Но и дальше ничего подходящего не сложилось. Где-то через час лета вертолет наконец приземлился, пленников выгрузили и пересадили в новый транспорт. Да, путь-дорога выходила длинной. «Теперь не хватает лишь прогулки на катере по рекам и озерам. Или еще лучше – на подлодке. А потом, для полноты картины, следовало бы проехаться в метро или на землеройной машине», такие вот ироничные мысли посетили Карташа, когда ему велели сперва нагнуться, потом забираться внутрь.

Новым транспортом для Алексея стал автомобиль, оборудованный для перевозки арестованных: салон надвое делит решетчатая перегородка, задние дверцы изнутри хрен откроешь. Но это точно был не милицейский «уазик» (любимую ментовскую тачку распознаешь и с накрепко завязанными глазами, по одному только запаху распознаешь, не говоря уж про прочие доступные ощущения), тут же усе осчусчения (и мотор работает бесшумно, и заду мягко) наводили на мысль об автомобильном изделии импортного производства, о чем-то типа «форда». И где у нас бедные госслужбы на таких гоняют помимо Москвы? Уж не в Сибири точно. Ну а службам частным подобные, привлекающие внимание, машины вроде бы как и вовсе ни к чему.

Частные службы чего надо в багажниках перевезут или в фургонах.

Следом за Карташем на заднее сиденье забрался кто-то из конвоиров. Так и поехали. Где Маша и Гриневский, оставалось лишь гадать, а в эту машину Карташа определили одного, как кума королю. По этому поводу у Алексея образовалось две версии: или каждому пленнику выделили по автомобилю, заранее подогнав их к вертолетной площадке, или Карташа принимают за главного. А поскольку разобраться в том, какая версия правдива, или не правдивы обе, не представлялось никакой возможности, то Карташ просто ехал себе, куда везли. Правда, разве что, спросил у конвоира, что сидел рядом: «А где остальные?». Так сказать, катнул пробный шар, но в качестве ответа получил лениво процеженное сквозь зубы: «Без разговоров», – и легкий, профилактического характера тычок в бок. «Ладно, – подумал Карташ, – пока поплаваем по вашему течению, поглядим, куда вынесет».

Минут десять или около того ехали по очень ровной дороге. Последнему обстоятельству Карташ нешуточно удивился: "Это ж где у нас такие автобаны?

Чистая Германия, е-мое! Хоть бы раз, хоть бы одни колесом в выбоину угодили, хоть бы тряхануло разок..." Да, чем дальше, тем становилось все страныпе и страньше. Машины чудные, дороги нероссийские...

Тачка остановилась, Карташа дернули за рукав: «На выход». Алексей выбрался наружу, его притормозили ладонью: «Стоять, ждать».

"А ведь этот конвоир – определенно военный человек, действующий или бывший, – отметил про себя Карташ. – Уж больно по-военному четок во всем...

Странная смесь намешалась. Еще вот и плитка..." Да, под ногами Карташ чувствовал не асфальт, не песок, не гравий, а чуть выпуклую поверхность... ага, вот и зазор. Да, определенно плитка. Теперь неплохо было бы определить, какой она формы. Алексей провел ребром ботинка, нащупал паз между плитками, провел по нему. Рядом хмыкнул охранник – старания пленника не прошли незамеченными.

«Хмыкай, хмыкай, – со злостью подумал Карташ. – Посмотрел бы я, что б ты делал на моем месте. Голову готов прозакладывать, что ни хрена б не делал. Стоял бы истуканом, с пустой башкой и поникшими ушами, дожидаясь указаний.»

Пригодится не пригодится, а что есть, то я и собираю. Может, и херня, а может, именно эта информация как раз и понадобится. Так вот, касаемо плитки. Плитку кладут в центре крупных городов, вроде Шантарска, но ложут ее и богатые буратины во дворах своих особняков. На городских улицах кладут плитку прямоугольной формы, видимо, дешевше стоит, а у буржуев, выделывающихся друг перед другом и не жалеющим на это бабок, плитка формы шестиугольной. И тута, то бишь под моими ногами, она тоже шестиугольна. Так что, скорее всего, мы торчим во дворе частного особняка. Может это быть окраиной Шантарска? А почему бы и нет?.." По характерному электронному писку Карташ догадался, что неподалеку кто-то тычет кнопки телефона. И верно.

– Это я, – услышал Карташ. – Здесь. Да, да... Куда их?

Голос принадлежал тому человечку, что командовал захватом на железной дороге и которого Карташ окрестил про себя «старшой».

Последовала пауза. Старшой выслушивал указания, исходящие, надо так полагать, от еще более старшого в ихней иерархии. Разумеется, реплики телефонного собеседника Карташ не разобрал.

– Он что, хочет, чтоб прямо туда? – в голосе старшого явственно прозвучало удивление. – Скажи ему...

И осекся. Видимо, ему напомнили, что твое дело исполнять приказы, а не обсуждать их, потому что старшой, тяжело вздохнув, произнес:

– Да, да понятно. Есть. Сейчас доставим.

«Ну, ну, – мысленно отреагировал Карташ. – Опять из серии „страньше и страньше“. Вот еще и доставить нас повелели в некое место, которое поразило нашего бывалого вертухая. Сдается, что нас ждут неслабые сюрпризы и открытия...» Их повели. Именно «их», а не его одного. Сперва Карташ услышал Машин голос – дочь Хозяина требовала снять с нее «эту сраную тряпку» и сие требование приправляла эпитетами повышенной, так сказать, сочности, особенно прохаживаясь по мужским достоинствам «мудаков, к которым ее угораздило попасть». Правда, ничего она в результате не добилась, кроме окриков: «Молчать! Марш вперед!» А когда их повели, Алексей среди шагов признал и пришаркивающую походку Гриневского – Таксист шел прямо за Карташем.

Ввели их в некое помещение. Хлопали многочисленные двери, откуда-то донесся явно телевизионный дикторский бубнеж, что-то там про выборы и Путина.

Раздался многоголосый женский смех. «Ага, место обитаемое. На преддверие тюряги смахивает мало, – ввиду отсутствия других занятий Карташ вслушивался в обстановку. – Мало это смахивает и на частный особняк: уж больно много обитателей по нему шастает. Так что же это такое может быть! Л-любопытно...» А потом стало еще любопытнее. Пленников запустили в дверь, за которой их встретили и вовсе уж необычные звуки, а именно – ритмичные хлесткие удары, предваряемые сильными выдохами. Эти монотонные «тумс, тумс» прекратились, едва пленников остановили, выстроив в ряд.

– А, привел!

Голос показался Карташу смутно знакомым.

– Ты их так в мешках и волок, что ли, через все долины и взгорья? Ну ты даешь! Иногда я с тебя удивляюсь. Любишь воротить секретность где ни попадя.

Давай-ка, в общем, снимай с них бурдюки, а то они у тебя стоят, словно висельники.

Наконец-то опостылевший мешок сняли. В нос, привыкший за последние часы к духману мешковины и табака, ударил сильный запах мужского пота и кожи. Оно и неудивительно – «прозрев», Карташ обнаружил, что они находятся в спортзале.

Посреди зала возвышался боксерский ринг, откуда доставленных пленников внимательно рассматривал, облокотясь на угловую стойку, человек в боксерских перчатках. За ним рисовался еще один спортсмен, у коего на руках были плоские кожаные краги для отработки ударов. Ну и в самом зале, где по всем углам висели боксерские «груши», хватало народу. В основном лица мужескаго полу, из которых большинство сидело на лавках, трепалось друг с другом и с лицами полу женскаго, кто-то работал с грушами, кто-то тягал штанги и «блины» в дальнем углу зала, кто-то прыгал со скакалкой. Кстати, хватало и дверей, одна из которых была открыта, показывая, что за ней находится тренажерный зал.

– Вот они, значит, какие, герои нации, – сказал, улыбаясь и не жалеючи для этого рта, человек в боксерских перчатках.

Н-да-а... Недаром голос показался Алексею смутно знакомым. Конечно, ожидать приходилось всего чего угодно, однако Карташ искренне и глубоко офонарел, увидев перед собой именно этого товарища. Ну вот этот-то хрен тут с какого боку?!

Короче, сего гражданина Карташ знал. А кто его в Шантарской губернии не знает, скажите на милость?! Да и по России мало найдется людей, никогда не слышавших об этом человеке и хотя бы раз не видевших это лицо. Правда, что называется, вживую и, уж тем более, вблизи лицезреть его доводилось немногим, но вот на общероссийских телеканалах одно время он изрядно помелькал, вечно улыбаясь в камеру так же широко, как сейчас улыбался Карташу с ринга. В этих самых телепортажах его неизменно сопровождал вэвэшный конвой и хвост из журналистов.

Короче, совсем не знают его разве что в глухоманских расейских уголках, где живут столь бедно, что и телевизоры-то есть далеко не у всех, а тем, у кого есть, просто некогда смотреть в голубые экраны: пахать надо, сеять, грибы-ягоды заготавливать, чинить нехитрые орудия труда и ходить за скотиной. «Обитателям тюрем и зон, выходит, он тоже не очень-то известен, – скажет кто-то уверенно, – там тоже не больно-то смотрят телевизоры». Ну вот уж нет! Уж где-где, а по тюрьмам и по зонам этого человека знали распрекрасно. Иш-шо бы не знать! Андрей Зубков был в тех кругах личностью известной. Да и не только в тех кругах, как было уже сказано.

Олигарх, де-факто единоличный владелец алюминиевого комбината, совладелец чертовой кучи фирм и ширмочек... то есть, пардон за описку, фирмочек, в середины девяностых – кумир сибирской молодежи, затмевавший по популярности в подростковой среде даже борца-вольника Карелина, поскольку поднялся из самой настоящей грязи (из каких-то беспросветных бараков в поселке бывших ссыльнопоселенцев, из какой-то несусветной нищеты) в самые настоящие князи, полностью сделал себя сам, – разумеется, к своему княжению взбираясь по трупам, пройдя через несколько криминальных войн за передел, пережив уйму покушений, в которых ему просто мистически фартило, отделывался лишь синяками и царапинами... и прочая, прочая, прочая. Он мог бы вырасти в олигархов уровня Абрамовича и Дерипаски. Мог бы... но ему вовремя подрезали крылья. Или не вовремя? Без малого пять лет Зубков провел в тюряге, причем содержали его в одном из следственных изоляторов Москвы, подальше от Шантарской губернии, где законодательная и исполнительная власти к тому времени были основательно нафаршированы Зубковскими алюминиевыми денежками. Посадили же Андрея Валерьевича не за уклонение от уплаты налогов в особо крупных размерах (хотя, ясное дело, уклонялся, и как раз в особо крупных), не за карманную кражонку (что было бы в стиле воров в законе пятидесятых-семидесятых годов, где-то раз в пять лет, как велел воровской закон, обязательно садившихся по несерьезным статьям)... Нет. Сидел Зубков за подготовку покушения на губернатора Камчатки.

Готовил он его на самом деле или нет, зачем ему понадобился этот губернатор, чем не угодил – сие так и осталось тайной. Но разбирающиеся в подводных течениях люди сходились на том, что, даже если б никакой подготовки к покушению в реальности не было, покушение обязательно придумали бы. Потому как – зарвался парень. Не по чину стал брать и роток начал разевать не по куску. Ну и когда Зубков всерьез засобирался в большую политику, его перехватили по пути, накрыв этой подготовкой к покушению, как бабочку сачком.

В конечном счете, то есть спустя пяток годков, дело о покушений развалилось за недоказанностью, но за те пяток годков зарвавшемуся сибирскому нуворишу московские хозяева указали на место за общим столом, рылом потыкали и вразумили: вот твое корыто, склепанное из алюминия, хлебай из него, удовлетворенно похрюкивая, а отходить от него ни на копыто не моги, иначе пятком годков уже не отделаисси. Какую уж науку вынес гражданин Зубков из сего вразумления, осталось для широких масс неизвестным, но после «выписки» олигарх ушел в тень. Наверное, прошерстив подшивки всех газет и прочесав Интернет, можно отыскать какую-нибудь не великой сенсационности информашку касательно дел Зубкова за последний год. Но Карташ не интересовался судьбой алюминиевого магната, потому и понятия не имел, как и где тот проводил время, покинув гостеприимную Москву.

И вот сейчас сей олигарх сибирского значения разглядывал с ринга Карташа и компанию, похлопывая перчаткой о перчатку. Ну да, помнится, он любитель бокса, плотно занимался им в детстве-юношестве, о чем вспоминал в каждом интервью. В тех же самых интервью собиравшийся в политику Зубков непременно разглагольствовал о том, что он стеной стоит за здоровье, он против, чтоб дети пили и курили, он горой за бокс и за прочие олимпийские виды спорта, – чем покупал сердца сибирских матерей и отцов: ведь не в наркоманы и не в алкоголики зовет, не на дурное ж дело кличет. А что до того, что Зубков пробивался наверх, к алюминиевым акциям и прочим достояниям, не через чистенькие офисы и биржи, а самым что ни на есть грязным, криминальным путем (сколотил бригаду в городе N-ск, быстро подмял под себя N-ск, возглавил приход окрепших молодых волков в Шантарск, там начал забираться выше и выше по бандитской лестнице, пополняя шантарские кладбища молодыми покойниками, выиграл войну за алюминий), так в Сибири, где каждый второй сам сидел, а у каждого первого обязательно сидел кто-то из родни, так вот там к неладам с законам всегда относились иначе, чем в остальной России. Снисходительнее относились. Разбойнику многое простится, если он будет выглядеть в народных глазах героем, а не мямлей, неврастеником или, того хуже, законченным психом. Понятное дело, Зубков, выросший в этих краях, прекрасно знал образ мыслей своих земляков и работал на него.

Итак, Андрей Валерьевич Зубков продолжал рассматривать приведенных под его олигархические очи пленников, пленники рассматривали Зубкова, окружение олигарха ждало, когда Папа соизволит насчет чего-нибудь распорядиться, но тот пока не распоряжался. А оставленные в покое боксерские «груши» все еще покачивались в разных углах спортзала.

Карташ и Маша переглянулись. Маша скроила гримасу, которую можно было перевести как «ничего себе пенки!». Значит, девочка тоже признала, к кому они попали.

– И кто у нас москвич? – Зубков прервал наконец игру в «гляделки». – Погоди, Дед, не подсказывай, сам догадаюсь.

Подсказать хотел доставивший пленников к олигарху старшой.

– Ты, чернявый, москвич! Падлой буду, ты!

Зубков вытянул руку в перчатке в сторону Карташа.

– Ну я, – вяло согласился Карташ. Просто не увидел большого смысла скрывать московскую прописку и канать под местного. Ради чего, ради какой, спрашивается, великой стратегии скрывать?..

– Из самой Москвы?

«Бля, как меня достали этим вопросом, если б ты знал, Зубков! – подумал Карташ. – Где бы на вопрос: „Откуда ты?“ – не сознаешься: мол, „москвич я“, – сразу выдают вопрос нумер два: „Из самой или не из самой?“ – или, как вариант: „Коренной москвич или не коренной?“ Никогда не мог понять, почему эта херня так важна для провинции...» Но Алексей оставил размышлизмы при себе, а ответил предельно просто:

– Из самой.

– Иди ты! – притворно изумился алюминиевый магнат. – Неужто в Москве людей по-другому делать научились? Не из говна их, что ли, теперь лепят?

Зубков хохотнул, и народ в спортзале хохотом поддержал своего хозяина.

– Ну, полным хлюпиком не выглядишь. И если все, что мне о тебе, москвич, наболтали верно... – Зубков хитро прищурился, было ясно, что у него вызревает какая-то остроумная мыслишка. – Побоксировать не желаешь, москвич?

«Бред какой-то, ну форменная шизня, – с тоской подумал Алексей. – Впору ущипнуть себя, а то вдруг и вправду сплю. Больно уж крепчает фантасмагория. Поезд, нападение в традициях вестерна, полеты с пересадками, в завершение появляется владелец алюминиевого комбината, который берет меня на слабу. Наверное, полагая, что мне сейчас больше всего остального хочется именно что боксировать, просто сгораю, мать твою, от нетерпения побокси-ровать...»

– Почему бы и нет. Можно и побоксировать...

Глава 5

«Бокс – не драка, это спорт отважных и тэ дэ...»

Пятнадцатое сентября 200года, 18.37.

Вот что сказал Карташ. Сказал таким тоном, будто его не приволокли сюда с мешком на голове, а шел он мимо, маясь от безделья, зашел и, слава те господи, наконец напал на искомую развлекуху.

– Тогда двигай сюда, столичник! – позвал Зубков. – Жду. Эй, там, на палубе, минералку швырните!

Карташ еще раз переглянулся с Машей и едва заметно пожал плечами: мол, ни хрена не понимаю, плыву по течению. Потом пошел в сторону ринга, сопровождаемый одним из конвоиров в камуфляже. Конвоир снял наручники возле ринга, хмуро распорядился:

– Прохаря скидавай.

Карташ сбросил ботинки, остался в носках. После чего пятнистый конвоир еще раз учинил Карташу легкий досмотр, пробежал ладонями от щиколоток до подмышек и, оставшись довольным, хлопнул по спине:

– Пошел наверх.

Раздвинув канаты, Алексей забрался в ринг. Олигарх поливал себе на голову из пластиковой бутыли. Выкинув опустевшую тару за канаты, Зубков принялся распоряжаться:

– Поп, посудишь нас. Гоша, посекундируй москвичу. Хамид, будешь сечь время и бумкать в гонг. Шлем нужен, москвич?

– Обойдусь, – сказал Карташ, стаскивая куртку-ветровку и оставаясь в камуфляжных штанцах и тельнике.

А Зубков для занятий боксом, между прочим, вырядился в футболку старосоветского образца с буквами «ЦДКА» на груди и с белыми веревочными завязками. Карташ попытался вспомнить, когда же ЦДКА переименовали в ЦСКА, но даже приблизительно не вспомнил. Кажется, еще при Сталине. Но майка явно была новенькой, просто скроена по моде тех, ранешних, лет. И штанцы из той же серии «ретро-классика», вызывавшие на память персонажей вроде Антона Кандидова из фильма «Вратарь» и песню «Эй вратарь, готовься к бою, часовым ты поставлен у ворот». Что ж, вот такая блажь пришла в голову олигарха, бывает. Ну, ему, понятное дело, тут же и пошили чего возжелал.

Глядя на это костюмерное чудо, Карташ припомнил еще один предвыборный пунктик олигарха, с которым тот искал расположения в простом народе, – квасной патриотизм, показушная любовь ко всему отечественному. Видимо, тут больше, чем игра и чем плакатные призывы поддержать отечественного производителя. Похоже, тут попахивает легким бзиком...

Выделенный Карташу секундант по имени Гоша помог подопечному вдеть руки в перчатки, помог со шнуровкой, вытащил из кармана и новенькую, в целлофановой обертке капу, сорвал целлофан и поднес ко рту Карташа. Гоша этот мог бы, минуя отбор (или, выражаясь по-модному, кастинг), пристроиться ведущим актером в триллер про маньяков, в что-нибудь типа «Сокрушителя черепов» или «Бездушного костолома». Низкий лоб, вдавленный в ряху нос, мощная коренастая фигура, кулаки-кувалдометры, преданные и тупые глаза. Бультерьер. Но таких любят держать при себе в качестве слуг всяки-разны господа – подобный гоблин не способен на мудреные предательские интриги, все его нехитрые мыслишки проступают на харе лица, как фотоснимок в химическом растворе. Если чего гнилое удумает, подлец, – видно будет сразу.

Копируя героев профессиональных боксерских поединков, Зубков нетерпеливо гарцевал в противоположном от Карташа углу, нанося удары по воздуху. Стоит отдать должное олигарху – в отличие от многих своих коллег по первой купеческой гильдии, этот находился в отличной физической форме. Жирком нимало не заплыл, подвижен, легок. Высокий, жилистый, с длинными руками, с эластичными мускулами – между прочим, такую комплекцию всегда уважали в сборной Кубы, уж много лет успешно выступающей на любительском ринге, там во всех, какую ни возьми, весовых категориях и по сей день преобладают спортсмены подобного телосложения.

«Кстати, по поводу весовых категорий. Они у нас с тобой, друг, примерно одинаковые, – подумал Карташ. – Даже, наверное, я малость потяжелее».

– Поп, у нас должно быть все как у людей, – обратился Зубков к человеку, находившемуся в ринге и только что скинувшему плоские краги для отработки ударов. – Ты – рефери, поэтому с тебя последние наставления. Так положено.

Названный Попом пожал плечами – мол, как угодно, – вышел на середину ринга, жестом подозвал к себе соперников:

– Боксировать без грязи. Ниже пояса не бить, открытой перчаткой не бить, голову низко не наклонять, опасных движений головой не делать... Вперед, парни.

– Незаменимый ты человек, Поп, – усмехнулся Зубков. – Все можешь, все знаешь...

Алюминиевый король вытянул вперед правую перчатку – для ритуального касания. Значица, товарищ олигарх решил скрупулезно блюсти боксерский ритуал.

Ладно. И Карташ стукнул перчаткой о перчатку. А вдобавок Алексей сделал себе заметочку в мысленном блокноте по поводу этого самого Попа. Любопытная фигура.

Явно, что не рядовая шестерка, скорее, валет при короле. И еще: просится в сей блокнот махонькая такая пометочка – в последней фразе Зубкова сквозила странная полемическая интонация, будто это не что иное, как составная часть вечного диалога. А раз есть спор, значит, все-таки барин-олигарх прислушивается к мнению своего подчиненного. Опять же, Карташ не знал, для чего ему могут понадобиться эти наблюдения. Просто откладывал их про запас, словно белка, которая зарывает про запас в землю грибы и орехи.

– Двенадцать раундов? – спросил Карташ, закусывая капу.

– У нас же с тобой не бой за звание чемпиена мира. У нас с тобой всего лишь простой рейтинговый бой. Поэтому достаточно семи, – вполне серьезно заявил Зубков. И крикнул:

– Эй, там, на нижнем ярусе, Хамид! Долго еще ждать гонга?!

Тут же прозвучал гонг. Зубков принял левостороннюю стойку и двинулся к противнику. Карташ последовал примеру Зубкова, скопировал его стойку, поскольку тоже левшой не являлся. Но, в отличие от олигарха, остался на месте, поджидая противника.

И дождался.

Зубков провел в общем-то простенькую, но эффективную двухходовку – в корпус и в голову. Карташ чисто рефлекторно блокировал локтем выпад в корпус, а вот удар в голову пропустил. Как-то не проникся еще Алексей внезапно свалившейся на него необходимостью упражняться в боксе. Может, оттого, что жизни на кону не стояли. Всего лишь развлекуха, вроде бы так...

Пропущенный удар в голову оказался несильным, с ног не сбил, лишь доставил неприятные ощущения, в частности, зазудела верхняя губа. «Как пить дать распухнет», – подумал Карташ.

– Бокс – это в первую очередь голова, приятель, наставительно проговорил Зубков, отступив на шаг и опустив руки. – Во вторую очередь – ноги. И уж потом кулаки. Усвоишь это, москвич, тогда из тебя, глядишь, и выйдет Костя Цзю.

– У меня другие планы на жизнь, – сказал Карташ, удерживая зубами капу, чтобы та не вылетела изо рта.

– О, у тебя есть еще какие-то собственные планы? Ну, ну... – усмехнулся Зубков, который и вовсе обходился без капы, выдерживая некий спортсменовский шик, мол, мне любая травма по лампаде, ради этих сомнительных понтов в свое время канадские хоккеисты играли без шлемов, а некоторые футболисты и сегодня играют без щитков и с спущенными гетрами.

Видимо, чтобы внести некоторые коррективы в жизненные планы Карташа, олигарх снова принял стойку и мелким шагом двинулся вперед, совершая корпусом уклоны влево-вправо. Однако пропущенный удар встряхнул Карташа, настроил на борьбу, и теперь он держал дистанцию под контролем. Правда, Алексей все еще не мог избавиться от ощущения, что принимает участие в неком идиотском балагане.

Зубков тем временем начал методично долбить Карташа фехтовальными выпадами неударной, левой руки (Алексей вспомнил, что подобные удары на боксерском наречии зовутся «джебами»). Карташ уворачивался, подставлял под удары перчатки и локти.

Так они и кружили по рингу. Джебы Зубкова нет-нет да и достигали цели.

Большого урона не наносили, но, ежели бы у них шел натуральный профессиональный бой, то зачетные очки у судей боксер Зубков набирал бы исправно. Карташ разок попробовал ответить, но олигарх ловко ушел от выпада и тут же нанес быстрый встречный удар, который пришелся в плечо... и плечо враз отяжелело. Больше Карташ не атаковал, опасаясь нарваться на контрвыпад. И вдруг почувствовал теплую струйку, стекающую на верхнюю губу.

– Слабый нос, – прокомментировал Зубков. – Ай-ай, с таким носом тяжело придется в профессиональном боксе.

Карташ ощутил, как в нем закипает злость. Злость на этого фигляра, на самого себя, на всю цепочку постигших их неудач, постигших тогда, когда казалось, что все сложилось, все удалось, что они прорвались сквозь все засады и заслоны и дальше их ждет отдых, только отдых под пальмами, возле океанов, в шезлонгах, с коктейлями в загорелых руках. Их подстрелили на взлете, посыпались неудачи, и посыпались в полном согласии с неустаревающими народными мудростями:

«Беда не приходит одна», «Пришла беда – открывай ворота». И вот они остались без платины, без чьего-либо покровительства, без будущего, зато оказались в полной власти пресыщенного развлечениями богатого буратины, сумасбродствам которого вынуждены потакать. Как говорится, здравствуй, жопа, Новый год...

– А печень прикрывать не надо! – вдруг выпалил Зубков и всадил справа в неприкрытый корпус Карташа увесистый полукрюк.

– Йо-о! – Алексея согнуло от острой боли в правом боку. Казалось, печень разорвало изнутри и осколки свинцовой шрапнелью разлетаются, кроша внутренности на своем пути. Карташа согнуло пополам, но на пол он не упал, повис на канатах.

«Мухаммед Али, бляха, не охнуть, ни вздохнуть, ни пошевелиться».

Откуда-то сверху звучал самодовольный голос Зубкова:

– Это только далекие от бокса люди полагают, что самый чувствительный удар – в голову. А ты, москвич, сейчас на себе прочувствовал, каково получить в печень. Самый болезненный удар в боксе – в незащищенную печень.

Между прочим, доморощенный рефери по прозвищу Поп мог бы открывать счет, нокдаун был налицо, но отчего-то не спешил. Думается, не ввиду своей судейской неопытности. Думается, он дожидается сигнала от своего хозяина, а сигнала все нет. «Может, закончить эту клоунаду, прикинувшись нокаутированным?» Но что-то подсказало Карташу, что этого делать не стоит, а стоит, наоборот, подняться.

Тем более, его, что называется, отпустило, острый приступ боли прошел, можно попытаться распрямиться, попробовать вновь утвердиться на ногах...

Карташ распрямился, оторвал себя от канатов, принял кое-как боксерскую стойку. Он снова оказался лицом к лицу с Зубковым.

Противника, который не оправился от потрясения, на профессиональном ринге принято додавливать, добивать. Однако Зубков заканчивать бой явно не торопился – его высококупечество еще не наразвлекался. Зубков дал Карташу время продышаться, изображая ложные выпады. А вскоре и прозвучал гонг, знаменующий конец первого раунда.

Действительно, алюминиевый олигарх решил скрупулезно соблюдать весь ритуал боксерского поединка. Секундант Гоша выставил в угол ринга табурет, на который рухнул Карташ, и, как положено, принялся обмахивать подопечного полотенцем.

Алексей закрыл глаза. Под веками на темном фоне взрывались радужные всполохи и раскачивался колокол. Под монотонные «бум-бум» Карташу пришла на ум фраза: «Остап играл в шахматы второй раз в жизни». А Алексей Карташ боксировал впервые в жизни и, честно говоря, большого удовольствия не получал.

– Гоша, не забывай, что ты секундант! – услышал Карташ порядком уже опротивевший голос олигарха. – Ты должен давать указания на раунд, должен накачивать боксера.

Гоша тяжело вздохнул, но ничего не попишешь, приказ пахана – закон, и он, наклонившись к уху Карташа, забубнил:

– Короче, это. Слышь, боец. Ты не ссы его. Он тебе тоже не Майк Тайсон. У него дыхалка не очень, понял? Проведешь длинную серию, он может и не выстоять, понял?

Какой-то там Хамид отбил в гонг начало второго раунда. Минута пролетела для Алексея быстрее мига. Только закрыл глаза – и вот уже подымайся.

Второй раунд начался неожиданно. Боксеры, покинув каждый свой угол, не рванули друг к другу в нетерпеливом ожесточении. Господин Зубков вообще направился не к центру, а пошел краем ринга. Сделал пару шагов, остановился, прислонившись спиной к канатам, положив локти на верхний. Вперился взглядом в Карташа, покачиваясь на канатах. Алексей тоже не стремился поскорее сойтись с гражданином олигархом в жестокой рукопашной.

– Ненавижу вашу московскую породу, – вдруг сказал Зубков, пепеля Карташа взглядом. И с чувством выдал:

– С-суки жирные!

Он оторвался от канатов, вытянул руку в перчатке в сторону:

– Вот погляди на этих парней, москвич, – Зубков ударил себя перчаткой в грудь, – погляди на меня. По вашим столичным понятиям, мы – не что иное, как быдло, коровьи лепешки, дерьмо на лакированных ботинках. Какое, на хрен, будущее нам светило! Все парни, которых ты здесь видишь, родились в сраных городишках, половина из них и батек-то своих не знает, у другой половины батьки спились на глазах. Нищета, вонь, мордобой, вечный недоед, никто из нас вдетстве не хавал от пуза. Пределом жизненных фантазий представлялась собственная лайба марки «жигули». По вашим, столичник, сучьим понятиям мы должны были горбатиться на заводах, окисляя легкие и пополняя закрома ваших московских хорей и хомяков.

А в сорок лет должны были сыграть в дешевый гроб, к этому времени проспиртовавшись насквозь, оставшись без зубов и не оставив детям ни копья на сберкнижке... Нет, вру, был у нас еще вариантец: притащиться к вам в столичку, наняться в прислугу, шестерить на вас, убирать за вас дерьмо. Но мы, кого ты здесь видишь, мы выгрызли свое право. И теперь половина вашей Москвы позавидовала бы жизни конкретно этих парней. Еще четверть позавидовала бы тем, кто работает на меня, на моих заводах и в моем городе... Но мы додавим и последнюю четверть, что купается в бабках. Она еще станет жалеть, что родилась в Москве, а не в Мухосрансках и Урюпинсках.

– Андрей Валерьевич, – произнес доморощенный рефери с легким оттенком укоризны. Похоже, тем самым он давал понять хозяину, что тот говорит лишнее.

– Остынь, Поп, – отмахнулся от него Зубков. И ухмыльнулся. – Один раз меня не пустили в стольный град, типа – рылом не вышел. Но мы еще придем туда, верно, парни? И я не завидую тем, кто встанет на нашем пути.

На классический боксерский поединок сие походило мало, в нормальном поединке зрители уже вовсю захлебывались бы презрительным свистом, рефери без конца подгонял бы соперников: «Бокс, бокс! Коммон, бойз!», – секунданты исходили бы слюной: «Драться, драться, забыл, зачем здесь?!», – промоутеры подсчитывали будущие убытки. Но Зубкова мало интересовало мнение нынешней публики и секундантов. Ему приспичило поговорить, и он говорил:

– Хлюпики вы все, москвич. Дело не в мышцах, встречал я столичников и крупных, как шкафы, и накачанных на станках, а все равно – как один хлюпики.

Ткнешь пальцем, и лопаются, что твой пузырь из мыла. И случись до серьезного дела, я только одними своими хлопцами возьму вашу столицу. Потому что солдаты, которыми вы станете загораживаться, они ж все тоже из глубинки, столичники в армию не ходят, откупаются или косят. Поэтому срочники с радостью станут давить зажравшихся москалей...

«Угораздило меня родиться в первопрестольной, – тоскливо подумал Карташ. – Теперь отдувайся за происхождение. Нет чтобы родиться в Питере. Сейчас говорили бы без надрыва. И вообще, по нынешним временам модно быть рожденным в Питере...»

– Ну, что скажешь, москвич? – оторвал Алексея от дум вопрос Зубкова.

Олигарх по своему обыкновению улыбался.

Карташ пожал плечами, утер кровь с губы.

– А надо чего-то говорить? Ну, раз так хочешь... Ты ж при Союзе родился, в Прибалтике, значит, бывал. Или в Татарии...

– При чем тут татары? – перебил Зубков.

– А при том, что и прибалты, и татары, или, допустим, гуцулы всегда жили нормально. Что при старом режиме, что при новом. Не доводили себя и своих детей до нищеты и убожества. Пока вы тут водку жрали, в грязи валялись и скулили по поводу проклятых москалей, которые-де житья не дают, обдирают нас как липку, они обустраивали свою маленькую частную жизнь как могли. Обували-одевали, поднимали детей, помогали родне. Так может, в себе лучше покопаться, а не винить во всех грехах зажравшуюся Москву?

Карташ замолчал. Молчал и Зубков, разумеется, улыбаясь. Похоже, не улыбаться он не умел.

– Эй, Хамид! – крикнул олигарх. – Заснул там, что ли! Где гонг!

Незамедлительно последовал удар в гонг. «Ну вот и прошел второй раунд, – констатировал Карташ. -Прошел, надо признаться, своеобразно».

– Бумкай еще раз, Хамид! – скомандовал Зубков. – Мы с москвичом проговорили и весь перерыв. Третий раунд!

Вместе с ударом гонга Зубков, не переставая лыбиться, двинулся к Карташу.

Алексей ощущал в себе разительные перемены по сравнению с самим собою в начале боя. Он завелся. Если до этого неунывающий алюминиевый весельчак его просто раздражал, то теперь Карташ испытывал к нему нешуточную злость. «С-сука, игрушку нашел! Кеглю, мячик! Развлекух ему, падле, мало!» Нет, наверное, ничего мерзее, чем ощутить себя игральной картой-"двойкой" в чьих-то руках; захочет – сбросит с рук, захочет – покроет козырем или вовсе сожжет на свече. И Карташу дико захотелось расквасить эту лыбящуюся физиономию. Ему вдруг припомнилась слышанная в каком-то телерепортаже боксерская поговорка: «Каждый панчер имеет свой шанс», что в переводе на человеческий означает – исход поединка может решить один удар. Черт с ним, пусть не решить исход поединка в свою пользу, но хотя бы вмазать от души, хотя бы разок, чтоб юшка хлынула...

Карташ броском сократил дистанцию, безоглядно вклинился в ближний бой и па-ашел молотить кулаками. Алексей лупил без всякой босксерской правильности, лупил отчаянно, размашисто, от души, в технике «как получится, так и получится», лишь бы влепить посильнее и поточнее... С поточнее выходило не очень. Половина ударов шла мимо цели – Зубков уклонялся, уходил, нырял. Другая половина вроде попадала в цель, но пропадала без пользы, поскольку была блокирована перчатками и локтями.

Алексей понимал, что силенок надолго не хватит. Серия выматывала, особенно выматывали удары, в которые он вкладывал весь вес, а те удары летели в пустоту и за ними проваливалось все тело. Сознавая, что выдохся, Алексей вошел в клинч.

Карташ разобрал, что не только он тяжело дышит. Защита отразилась и на дыхалке Зубкова. Верно, правду изрек секундант Гоша – не больно-то сильна дыхалка у магната.

Сцепку боксеров разорвал рефери, клином вонзив руки между поединщиками.

– Разошлись! Бокс!

Разошлись, оступили на шаг друг от друга.

– Неплохо, москвич, – сказал Зубков, продолжая улыбаться. – Хотя...

И вот тут-то Карташ поймал алюминиевого спортсмена. А не хрен болтать на дистанции вытянутой руки. Отойди подальше – там и болтай. Это ринг, а не застолье. Карташ залепил в подбородок Зубкова правый прямой, вложив в удар все, что смог. Не будь Карташ измотан своей предыдущей серией бестолковых атак, ему, может, даже удалось бы сбить противника с ног. Но и так неплохо получилось.

Голову олигарха откинуло назад, брызнули в стороны капли пота, похожие на сочные виноградины, руки нелепо дернулись. В явном потрясении Зубков отскочил к канатам и плотно прикрыл себя защитной стойкой.

Карташ, пожалуй, добился главного – гадскую улыбку, от которой его уже трясло, стерло с самодовольной морды олигархического лица. Еще же Карташу удалось по-настоящему разозлить Зубкова. В этом Алексей убедился спустя секунд десять. Эти десять секунд Карташ преследовал противника, а тот просто уходил вдоль канатов, и достать его еще хотя бы раз не удавалось. Потом Зубков пришел в себя, собрался, продышался и бульдозером попер на Карташа. Вот тут-то Алексей и ощутил на своей шкуре, каков он, боксерский хлебушек.

Удары посыпались на него как из пулемета. Слева, справа, джебы, крюки, полукрюки, апперкоты, – Зубков всаживал в противника весь боксерский арсенал.

Бой, начинавшийся как чистой воды фарс, пошел всерьез, в начале третьего раунда наконец превратился в полноценную жестокую схватку.

Карташ хватал удар за ударом. Пропускал в голову, в солнечное сплетение, в область сердца. Раз за разом Зубков пробивал его защиту. Если не получалось прямым, доставал боковым. Разбивал джебом сдвинутые локти и всаживал в брешь прямой акцентированный удар с правой руки. Проводил простенькие комбинации-двойки и выдавал серии, не встречая никакого сопротивления.

Перед глазами плыло, розовая пелена застлала взгляд. Мир вокруг размазало пятнами, из которых вылетали черные круги, сотрясая то голову, то корпус. В голове гудело, как в трансформаторной будке. Карташ пропустил удар, известный в боксерском мире под названием «колокольный звон» (это когда попадают за ухо), название не случайное, название в точности отражает последствия, что следуют за пропуском такого удара.

Только печень Карташ рефлекторно умудрялся прикрывать локтем, понимая, что повторный удар непременно и окончательно свалит его. Да и вообще, по всем канонам и разумениям, Алексей должен был уже свалиться, напропускав такую тьму ударов. Но он все-таки держался, хотя и исключительно на морально-волевых. Уж очень, прям страстно хотелось ему изловчиться и попасть еще разок в эту самодовольную харю. Правда, вместо хари, отмахнувшись, Карташ угодил олигарху в другое, более чувствительное место.

– Стоп! – закричал рефери и живым заслоном встал между боксерами. – Удар ниже пояса. Москвичу-предупреждение.

По правилам, боксер, получивший в пах, может взять перерыв до пяти минут.

Однако Зубков этим пунктом правил не воспользовался – видно, плохо все-таки получил. Олигарху хватило пяти секунд тайм-аута, после чего он снова бросился в схватку.

А Карташу пяти секунд было явно недостаточно, чтобы очухаться. И новый натиск Зубкова он выдержать не смог. После пропущенного бокового в висок у Карташа подломились ноги, мир качнулся, и Карташ загремел на пол.

– Бой закончен в виду явного преимущества... донесся до него приговор рефери.

– Хрена там! – услышал Карташ голос Зубкова. – Будем драться, как дрались во времена Рокки Бальбоа. Или нокаут, после которого боксер не может подняться, или угол боксера выбрасывает полотенце. Никакого полотенца я не видел... Во, гляди, Поп, поднимается наш Рой Джонс-младший. А ты говоришь – «финита»...

Карташ встал на одно колено. Левый глаз заплыл, вдобавок была рассечена бровь, и рассечение, видимо, было неслабым, судя по тому, сколь частыми каплями капала на ринг кровь. В голове по-прежнему звенело. Но даже одним глазом Карташ разглядел, что Зубков больше не улыбается. Ага, хоть чего-то добился... И Алексей нашел в себе силы на вопрос:

– Слушай, зачем мы тебе понадобились, зачем притащил? Дурака повалять не с кем?

– Узнаешь, все узнаешь, москвич, – сказал Зубков, снова расплываясь в улыбке.

Этот растянутый рот Карташ спокойно видеть не мог. Он вскочил, размахнулся... но глаза накрыла черная боксерская перчатка, и Карташ узнал, что такое есть полноценный нокаут. То бишь полная отключка.

Это когда вокруг тебя гаснет свет, будто разом, одним рубильником, выключили огни над сценой. Или рингом.

Глава 6

Город воровского солнца

Пятнадцатое сентября 200 года, 19.41.

Как с него сняли перчатки, вытащили капу и унесли с ринга, Карташ не помнил. Так, какие-то крайне смутные обрывки, какие-то клочья, проносящиеся сквозь туман. Окончательно он пришел в сознание несколько позже, когда обнаружил, что сидит раздетый до трусов на деревянной лавке, вокруг сыро и тепло, а босые ноги касаются белых кафельных плиток. До него доносились стуки, шлепки босых ног, чьи-то невнятные голоса, и фоном всему этому служит шум льющейся воды. Пахло шампунями и хлоркой. В общем, не бином Ньютона – находится он в душевых, где ж еще. И что характерно – без наручников и прочих вериг с кандалами. А вот что неприятно – правый глаз заплыл самым свинским образом, и не видно им ни хрена.

– Ожил? – спросили его. Голос был знаком.

Ах да, узнал Карташ, секундант Гоша. Карташ повернул голову направо – ну точно, Гоша. «Он что, мне до гробовой доски секундировать будет?»

– Не ссы, заживет разбитая морда, – обнадежил секундант. – Найдем тебе лепилу, обработает глаз. Слышь, мужик, короче, это. Вам велено мыться, приводить себя в божеский вид. И по-быстрому. Вас типа на обед зовут, а вы как чушки.

– А где... – Карташ запнулся, не зная, какие верные слова подобрать.

«Остальные»? «Мои боевые товарищи»? Не шибко хорошо работала голова, подвергнувшаяся обработке кулаками.

– Девка и белобрысый? – показал чудеса сообразительности Гоша. – А здесь же! Моются.

Карташ огляделся единственно зрячим левым глазом. Лавка, на которой он сидел, располагалась почти напротив входной двери, за которой, голову можно прозаложить, мается давешний конвой во главе со старшым. Справа от лавки начинались душевые кабинки, шли вдоль обеих стен, каждая кабинка имела дверцы наподобие тех, что болтыхаются в ковбойских салунах.

Вдруг раздались звуки возни, звонкий шлепок, сдавленный возглас «уй-ой!», какой вырывается при внезапной боли, потом последовал угрожающий выкрик: «Ну, сучка, погоди!», – на этот возглас не кто иная, как Маша ответила тирадой, где из приличных слов были лишь предлоги.

Карташ вскочил на ноги. От резкого движения пошла кругом голова, пришлось опереться о стену.

– Стой здесь, боксер, – Гоша опустил свою корявую, опутанную мышцами лапищу Карташу на плечо, прямо вдавив того в лавку. – Тут мое дело...

Карташ, разумеется, сидеть на лавке не стал, а, борясь с тошнотой, пошел проходом между кабинками. Из ближайшей к нему кабинки выскочил, чуть не поскользнувшись на мыльной луже, Гриневский, голый, с намыленной головой: «Что за кипеж, начальник?!» А из самой дальней кабинки Гоша уже выволакивал за грудки парня в спортивных трусах, майке и пляжных шлепанцах.

– Тебе что было сказано, чмо?! Повтори слово в слово!

– Гош, да я ж пошутил просто...

– Глухой?!

– Ну, это-о, – протянул хлопчик в шлепанцах и майке, пожимая плечами и глупо улыбаясь, – сказано было смотреть, чтоб не выходили из кабинок.

Судя по внезапно разгладившемуся лицу, ему вдруг на ум пришла удачная отмазка. И он не замедлил выдать ее:

– Показалось, что эта баба там чего-то откручивает. Обязан был проверить.

– Обязан был сказать мне, – проговорил Гоша. -А ты не сказал, коз-зел...

– Думал, проверю и скажу...

– Глубоко проверил?

– Не успел, давай схожу продолжу, – глумливо ухмыльнулся хлопец.

– Теперь я продолжу.

После чего Карташ увидел, как работает похожий на неандертальца Гоша.

Таким, как этот Гоша, не нужно знание приемов, техники боя и, уж тем более, философии единоборств. Все, что нужно таким, как Гоша, – это дотянуться до противника. После чего, как поется в детской песенке, «делай с ним что хошь». С проштрафившимся хлопцем Гоша поступил так: развернул лицом к стене и просто, даже, показалось, несильно толкнул. Хлопец вмазался в стену и, оставляя кровавый след, сполз вниз по белому кафелю. Гоша наклонился, поднял его с пола одной рукой и с легкостью запустил по проходу. Хлопец пролетел мимо всех кабинок – Карташ еле увернулся – и распластался возле последней. Гоша настолько нехотя все это проделал, настолько вполсилы, что невольно возникал вопрос: а что было бы, примени он всю силу, отваленную ему природой... Гоша двинулся обратным путем, остановился возле девушки, которая вышла из своей кабины совершенно голой и без тени смущения, скрестив руки под грудью, с усмешкой смотрела на то, что происходит между душевыми кабинками.

– Ты зайди обратно, не свети, – сказал ей Гоша.

– Боишься возбудиться? – хмыкнула Маша.

– Еще раз вякнешь, овца, сперва сломаю нос ему, – Гоша показал на Карташа, – потом тебе. Пошла обратно.

И сказано сие было столь равнодушно, словно речь шла о колке дров, и сия интонация на Машу подействовала. Фыркнув, она, как и было попрошено, зашла за салунные дверцы, вернулась под теплые душевые струи.

Гоша подошел к штрафнику. Тот уже поднялся на четвереньки и теперь отплевывался кровавыми сгустками. Вода, текущая из-под кабинки, смешивалась с кровью, и алая жидкость, делаясь все светлее, бежала по белым кафельным плиткам, уходила в слив, прикрытый решеткой.

– Ты чего, Гоша! – поднял голову штрафник. – Чего тебе эта баба!..

– Баба мне боком. А ты, чмо, нарушил приказ, что натуральное западло и за что больно наказывают. Короче, пшел к Михалычу, сиди при нем. Вечером бум решать с тобою... Бегом, парашник!

Тон был таков, что штрафник без лишних слов и вопросов бросился вон из душевой комнаты.

– Козлы! – Гоша со злостью двинул ногой по захлопнувшейся входной двери. – Малолетки сраные! К «хозяину» не ходили, баланды не хавали, ни одного понятия на уме. Жизни ни хрена не нюхали, а туда же! Привыкли все брать на шару.

– Сегодня на бабу позарился, забыв про дело, – завтра сдал всех. Моя бы воля... – Гоша махнул рукой. – Короче, иди мойся, боксер, времени мало.

– А мне какая кабина отведена? – спросил Карташ.

– Тебе, как чемпиону, любая.

Гоша говорил серьезно, не шутил. Он вообще, похоже, не владел ремеслом шутки.

– Тады ладно, – сказал Карташ. – Сколько у меня времени?

– У тебя, – Гоша высоко поднял руку и дальше нужного отодвинул рукав спортивной куртки, явно хвастаясь перед москвичом позолоченными часами «Сейко», – пятнадцать минут на все про все.

«Нападение, похищение, оставление в живых. Затем идиотский бокс. Теперь душ, какой-то обед, почти человеческое обращение. И какой логикой это все увязывается?», – такие мысли вертелись в голове Карташа, когда он толкал салунные дверцы...

Маша повернулась к нему. Не сдержалась, хихикнула:

– Ну и рожа у тебя, Шарапов...

– Меня ты не будешь, надеюсь, хлестать мочалкой по лицу?

– Куда уж хлестать, живого места на лице не осталось. Глаза не видно и губы разбиты. Целоваться, наверное, будет больно.

– Придется не целоваться. К счастью, все остальное цело.

Она не сопротивлялась, когда Алексей рывком, грубо развернул ее к себе спиной и заставил прогнуться. Вошел в нее резко, яростно, без всяческих прелюдий и предварительных игр – по-звериному; и она отдалась ему без протеста и просьб о ласках. Совсем как самка, которую самец выиграл в честном поединке с соперником... Неясно, сколько прошло времени – может, пять минут, может, все сорок, понятие «время» для Карташа потеряло всякий смысл. Равно как и все остальные понятия. Гоша их не беспокоил. И лишь когда волна оргазма, напоминающая сокрушительный боксерский удар, разве что со знаком «плюс», сотрясла его тело, он вернулся к реальности. И подумал крешком, если можно так выразиться, сознания: «А я еще кое на что способен, после такой-то встряски...» Одевались молча, в предбаннике, не изобилующим излишествами: линолеум, шкафчики и лавки. На лавках, взамен изъятой одежды, лежали спортивные костюмы разных расцветок и размеров, в целлофановых упаковках. А посередине предбанника был брошен большой полиэтиленовый мешок с кроссовками.

– Спортивный стиль здесь, похоже, возведен в культ, – негромко сказала Маша, вскрывая уже третий пакет, доставая и разворачивая очередной костюм, на сей раз безукоризненно белый, с адидасовским лейблом. Растянула в руках куртку и, критически морщась, вертела ее так и эдак. Но и эта одежка чем-то не угодила, Маша потянулась к следующему пакету. В глаза Алексею она не смотрела, и что происходит в трепетной девичьей душе, он никак не мог понять...

Сами Карташ и Гриневский, не привередничая, ограничились подбором спортивных клифтов подходящего размера.

– Если уж взялись заботиться, могли бы и новое белье принести, – пробурчала Маша.

Замечание было адресовано Гоше, который перекуривал, сидя на лавке.

– Чего копаетесь? – в предбанник заглянул недавний рефери по прозвищу Поп.

– Идем, идем, – Гоша затушил сигарету, потом открыл один из шкафчиком, за открытой дверцой чего-то там поколдовал и появился из-за дверцы с пивным пластиковым стаканом в руке, до половины заполненным прозрачной жидкостью, а в жидкости той шипела, шла пузырями, на глазах растворяясь и утончаясь, таблетка.

– На, выпей, боксер, – Гоша протянул стакан Карташу.

– Обойдусь. – Карташ отрицательно мотнул головой и ладонью отстранил стакан.

– Да не ссы ты, не яд. Допинг. За пидера божусь, путевый допинг. Какой штангисты хлещут перед рывками и толчками. Тебе в самый раз пойдет, а то без него может вконец поплохеть. Ща ты еще на старом порохе тарахтишь, а когда откат начнется, то станет хреново. Можешь мне поверить, я в этом рублю. Ну, не отрава, тебе говорят. Гляди, сам хлебну.

Гоша действительно отхлебнул из стакана.

– Ну, пей давай! Зуб велел привести тебя в норму, так что все равно выпить придется.

– Ну, раз Зуб велел...

И Карташ выпил. Вряд ли можно заподозрить простоватых здешних обитателей в аристократических изысках с ядами в духе Медичи и прочих убежденных отравителей эпохи Возрождения. Ну, а ежели и вправду он вливает в себя допинг, то лишним тот никак не будет. Алексей чувствовал, что накарканный Гошей откат уже подступает: тяжелели мышцы, накатывала слабость, разнылась разбитая губа, глаз постреливал и слегка мутило.

– Небось отходняк от него зверский, – сказал Алексей, отдавая бокал. По вкусу употребленное взаглот пойло напоминало разведенную в воде зубную пасту «Поморин».

– Не ссы, – в который уж раз сказал Гоша. Видимо, этот оборот речи был у него любимым. – Это те не водка, балда гудеть не будет. Продрыхнешь опосля не восемь, а четырнадцать часов, всего делов...

Что там будет дальше, неизвестно, приходилось верить Гоше на слово, а сейчас в организме Карта-ша происходили разительные перемены к лучшему. По. силе и быстроте животворящего преображения сие чудо можно было сравнить лишь с грамотно проведенной опохмелкой: когда секунду назад тебе казалось, что руки и ноги навсегда залил свинец, что лопается по швам головной мозг, но вот секунда миновала, и дрянь из тела утекает, как грязь с мостовой во время ливня, а в просветлевшем организме расцветают бутоны радости и счастья. Расцветают яблони да груши. Петь, кстати, тоже тянуло.

– Если бы ты дал хлебнуть этого раствора до боя, я б твоего пахана отделал, – сказал Карташ, с силой завязывая шнурки кроссовок.

– Потому эту отраву на олимпиадах и запрещают, – подмигнул ему Гоша. – Спортивные дядьки зря беса гнать не будут, рюхают тему...

А раствор продолжал впитываться в слизистую желудка, продолжались и химические процессы, встряхивающие организм. В данный момент Карташ не сомневался, что, доведись ему сейчас переть по тайге, пер бы лосем, только бы ветви трещали. Еще же появилось обманчивое ощущение сжатия времени: казалось начни он сейчас действовать, и другие люди будут двигаться по сравнению с ним как в замедленной съемке или как мухи в патоке, за секунду успеешь гораздо больше того, чего действительно можно успеть за секунду. Вот такая уверенность произрастала на удобренной хитрой химией почве. «Бляха, сказки становятся былью. Прямо „живая вода“ из сказок, которой всякие волхвы поднимали поверженных богатырей...»

– Господи, господи, – рядом тяжело вздохнула Маша, которая таки остановила свой выбор на белоснежном адидасовском костюме. – Я уже давно забыла, что такое платье...

...Каждого везли в своей машине. Если б не конвой, то можно было бы сказать, что принимают их по высшему правительственному уровню. Правда, Карташ удостоился чести быть конвоируемым явно нерядовыми в здешней иерархии – Попом и Гошей: Гоша сидел рядом с водителем, Поп – на заднем сидении, по правую руку от Карташа. Но был в машине и один рядовой боец, одетый в облегающую мышечные бугры футболку, он подпирал Карташа слева.

Чем-то таким Карташ себя выдал, может, осанка изменилась или там посадка головы, потому что Поп не преминул отметить:

– Ага, воспрял, москвич. До душе допиноговая водичка пришлась? Хозяин прописал ее тебе из-за твоих боксерских подвигов. Ему понравилось, как ты отстоял против него. Видишь, и на обед вашу шайку пригласил...

– Какие ж там подвиги?

– Ну, ну, не прибедняйся! Хозяин уважает стойких парней. А ты аж целый раунд выстоял под неслабой бомбардировкой. Так что ты пока во временном авторитете. Но особо не зазнавайся, настроение у Хозяина что флюгер...

– Поп, он ментяра, от него ничего не укроется, – сказал Гоша.

Поп покосился на коллегу, но ничего не сказал в ответ.

Этот Гоша, сперва, может быть, из-за неандертальской внешности показавшийся Карташу полной шестеркой, похоже, высоко сидит при олигархе Зубкове – несмотря даже на то, что интеллектом не блещет. Скорее всего, он принадлежит к старой гвардии, с которой Зубков брал Байкальск, а после входил в Шантарск. Гоша, что называется, выслужил свое положение верностью хозяину, доказанной годами, да еще тем, что мало кто из старой гвардии уцелел после стольких-то войн местного криминального значения.

А не очевидная, но вполне угадываемая напряженка между Гошей и Попом теперь, благодаря последней реплике Гоши, стала вполне объяснима: один мент, другой явно бывший сиделец, а, как известно, волк и собака друзьями не станут никогда, пусть даже и вынуждены будут жить вместе.

– Смотри в окно, москвич. Спецом велено было покружить по городу, – сказал Гоша. – Хозяин хочет, чтоб ты заценил его город.

– Отчего ж не посмотреть, – согласился Карташ. – Можно и глянуть...

Он не стал спрашивать, что за город, как зовется, в какой точке России расположен. Все это он и без того знал. Знал, что город зовется Нижнекарск, что находится он в ста с чем-то там километрах от Шантарска, в памяти застряло даже то, что в городе проживает тридцать тысяч человек и большая часть горожан, разумеется, трудится на алюминиевом комбинате. «И стоило петрушку ломать с мешками на головах? – подумал Карташ. – Чего от нас скрыть-то хотели?» И сам же себе возразил: "Ну, они же не догадывались, что ты такой грамотный и вычислишь по олигарху название и месторасположение города... Да и не том даже дело.

Просто не получила группа захвата четких инструкций и действовала по обычной схеме, включающей и колпаки на головах. Олигарх же, как и свойственно ихней буржуинской братии, проявил своеволие и решил ничегошеньки от пленников не утаивать, даже наоборот: распорядился устроить ознакомительную экскурсию по владениям..." Город был и вправду хорош. Хотя ничего выдающегося на улицах Нижнекарска, может быть, и не встречалось, никаких тебе нотр даммов, золотых ворот с колизеями и прочих пизанских башен, зато город выглядел вполне уютным и вполне удобным для житья с бытьем. Улицы, уже во власти наступающих сумерек, преимущественно широкие, заасфальтированы по самым взыскательным европейским стандартам, тротуары выложены плиткой. Да и вообще, кабы не всякие несущественные мелочи вроде надписей на великом и могучем, можно было подумать, что катишь по самым что ни на есть евро-пам. Застройку, в основном, составляют двух– и четырехэтажные коттеджи с непременными палисадниками перед каждым.

Улицы не по-нашенски чисто выметены, урны у каждого столба, там-сям видны детские площадки, довольно много домов строится, попадаются бассейны, кинотеатры, кафе. Кстати, и церковь тоже имелась, которую тянуло поименовать на сельский лад церквой, – небольшая, ладная, окруженная ухоженным садиком...

Карташу припомнилась публикация в некоей шантарской газетке, которую он листал со скуки во время своего дежурства по ИТУ, заглянув в красный уголок при казарме срочников. Статья была посвящена преступности, а в качестве положительного примера борьбы с таковой приводился город Нижнекарск. (Не случайно статья была опубликована в местной газете. Оно и понятно. Центральным СМИ не было никакого дела не то что до заштатного городишки, в общем-то, им не было дела и до миллионного Шантарска. О провинциальных городах столичные СМИ вспоминали лишь когда случалось что-нибудь эдакое, сенсационное, самолет там разобьется, на жизнь губернатора кто-то покусится или Шантара по весне разольется, затопив пригороды. Чего уж там говорить про какой-то Нижнекарск!) И еще по тому же поводу Карташ припомнил разговоры в пармском Салуне. В кафе «Огонек» тоже поминали Нижнекарск, когда речь заходила о борьбе с преступностью – а такие речи заходили нередко, все-таки непосредственная близость зоны и поселковый контингент навевали соответствующие темы. «Чего там голову ломать, как ее победить, вон, в алюминиевом городе победили, потому как захотели», – эта фраза постоянно вспыхивала в любом разговоре о Нижнекарске.

Да, в городе алюминиевого короля Зубкова преступность если не напрочь отстутствовала, то была, по новомодному журналистскому выражению, минимизирована. В Нижнекарске криминал встречался, как правило, исключительно бытовой, а раскрываемость преступлений имела огромный, прямо-таки заоблачно высокий для России, да и не только для России, процент, без какой-то малости стопроцентной была та раскрываемость. И секрет сего феномена прост.

Конечно, в городе наличествовали официальные силы правопорядка, сиречь милиция. Но наличествовали исключительно для вывески. Реальную же охрану городского порядка осуществляла так называемая народная дружина. Создал ее Зубков, а возглавлял (про то, разумеется, в Парме, переполненной слухами про воровской мир, знали наверняка) некий Уксус, авторитет сибирского значения. «У меня воровать не позволю. Хочешь воровать – поезжай в Москву или Шантарск», – сие бессмертное изречение молва приписывает лично Зубкову. И если припомнить недавнее общение Карташа с олигархом, тат запросто мог отмочить и не такое. Вот эти самые Уксус и его, так сказать, народная дружина баловать в Нижнекарске и не позволяли. Методы их, конечно, были далеки от понятий «гуманистические ценности» и «права человека», зато архидейственны – по другим понятиям. Своих, кто нарушал установленные заповеди, наказывали нещадно. Гастролеры же, зная, что к чему, в Нижнекарск и носа не совали. А если кого и заносило, то этот «кто-то» в небольшом городке сразу же попадал под колпак, и ежели что случалось... В общем, завидовать участи этих залетных молодцов не приходится.

Местные жители в своем правителе души не чаяли – даже несмотря на его жесткость (Карташ припомнил все ту же статью, где описывалось, что с алюминиевого комбината моментально выгоняют за нарушение производственного режима: за пьянку, прогулы и даже за пятиминутное опоздание). Зато и получали у него прилично. Вдобавок город оброс множеством мелких прикладных фабрик вроде молокозавода, колбасного производства, водочного заводика, имелся даже цех по изготовлению всяческих сувениров. Вблизи Нижнекарска, как грибы, вырастали фермерские хозяйства, которым Зубков тоже покровительствовал. В общем, Зубков правил откровенно по-сталински, но народу это нравилось. Глядя из окна автомобиля, Карташ убеждался, что живут здесь, по крайней мере, не бедно.

Например, за время их кружения по городу попалась всего одна отечественная лайба серии «жигуль», а так ездили и стояли возле домов главным образом авто импортные и, главным образом, японского розлива.

– Ну что, москвич, – отвлек Алексея от наблюдений Поп. – Хотел бы здесь поселиться?

– Надо подумать, – ответил Карташ.

«Брожу по миру, собираю кликухи, – вдруг пришло в голову Карташу. – В Туркмении удостоился погоняла Яланчи, теперь стал Москвичем. Так и представляться теперь стану: „Я, Леха-Москвич-Яланчи, понял, бля!?“ О темпоре, о морес...»

Часть вторая

Алюминий и ромалэ

Глава 7

Как любят ужинать в Нижнекарске

Пятнадцатое сентября 200 года, 20.29.

Тем временем кортеж выехал на окраину Нижнекарска, свернул к одиноко стоящему особнячку, окруженному кованой чугунной оградой. Автомобили проехали под воротами со скромной вывеской «Приют олигарха», описали круг по двору, в центре которого вздымалась метров на десять деревянная горка для увеселительных спусков подвыпивших гостей, и остановились возле высокого, украшенного резьбой крыльца. Хоть это заведение и являлось рестораном, но почему-то Карташ был уверен, что с его общедоступностью дела обстоят неважнецки. Скорее всего, используется оно исключительно под клуб сильных града сего, и гражданам с улицы, даже если у тех и шуршат в кармане подходящие деньжата, попасть внутрь проблематично.

Подведенные каждый от своей машины пленники вновь сошлись на крыльце.

Далее их провели через просторный, весь в зеркалах, холл, сопроводили вверх по лестнице с бордовой ковровой дорожкой по центру, навевающей мысли о дворцах бракосочетания. На втором этаже их встречал представительный седовласый господин в смокинге и при бабочке, похожий на отставного культуриста. Он распахнул перед гостями толстые двери, сработанные из кедра (которые, в случае чего, не приходится сомневаться, выдержат и крупнокалиберный пулеметный огонь), – и гости вошли в зал.

М-да, гражданин олигарх место своего обеденного отдыха обставил от души и от всех щедрот, как говорится – не оглядываясь и не прислушиваясь. Стены были отделаны темными дубовыми панелями, кое-где на них висело оружие, причем самых разнообразных народов и эпох (Карташ разглядел японскую катану и прямой русский меч, алебарды, кистени, мушкеты и дуэльные пистолеты), хотя предпочтение все же отдавалось оружию холодному. А в дальнем углу зала, в нише, застыл, опираясь на полосатое турнирное копье, собранный из доспехов рыцарь, словно позаимствованный из старой доброй советской комедии «Иван Васильевич меняет профессию». Плотные толстые шторы на окнах были задернуты, зал освещали электрические светильники, стилизованные под факелы. Центр же зала занимал огромный круглый стол. Разумеется, ломящийся от всяческих яств и напитков, кои были сосредоточенно поглощаемы десятком едоков и пивунов. Никто не был ни в смокинге, ни во фраке, ни в прочих буржуазных пережитках моды, в каковых надлежит присутствовать на приеме у самодержца. Кто изволил явиться в простом костюмчике и дешевом галстуке, кто в джинсах и рубахе навыпуск, и, хотя попадались и особи в «тройках», приобретенных явно не в магазинах типа «Мужская одежда», спортивный стиль гостей-пленников особого диссонанса в картину не вносил.

Сам Зубков восседал в кресле с высоченной спинкой. Олигарх, как и положено в данном случае хозяину положения, снисходительно поглядывал вокруг, почти незаметно усмехаясь одними лишь уголками губ. Кем уж он себя при этом представлял – королем Артуром, Аль Капоне или князем Вованом Ясно Солнышко, – сказать было затруднительно, но Карташ склонялся к мнению, что скорее всего последним, – если припомнить его патриотические умонастроения. И глядя на кресло с олигархом, Алексей ответил на вопрос, который неоднократно задавал самому себе: «Какой логикой увязывается все то, что произошло с ними в последние часы?» Да вот она, та самая логика, – жует бутерброд с красной рыбкой. И зовется она «самодурство барина». Принцип «Захочу – золотом осыплю, а захочу – собаками затравлю», – он, конечно, кто же спорит, в русских традициях.

А в сибирских традициях и подавно. Во глубине таежных бескрайностей, вдали от грозной столичной власти разные там миллионщики, заводчики, купчины и высокопоставленные государевы люди колобродили так, что поныне о том жива память, вытворяли эдакое, что нынешние «новые русские», выражаясь на современный лад, рядом не лежали.

Между прочим, как раз где-то в здешних алюминиевых краях закончился знаменитый поход одного чересчур бравого шантарского генерал-губернатора на столицу. Дело сие случилось тому назад давненько: не то при Павле Первом, не то, в крайнем случае, при Екатерине Второй. После семи дней запоя тогдашний генерал-губернатор внезапно припомнил все обиды, нанесенные ему Петербургом, и воспылал местью. В мщении же решил не мелочиться, а двинуть на столицу, захватить ее и самолично наказать обидчиков. Немедля был объявлен великий поход и под бунтарские знамена мобилизованы все тогдашние шантарские силы: солдаты гарнизона, чиновники вплоть до самых мелких письмоводителей, всякий прочий народец, подвернувшийся под руку. Был составлен и обоз – главным образом из винных бочек. И сия грозная армия двинулась примерно в направлении Петербурга, по пути пополняясь и обрастая разнообразным сомнительным людом.

Увязли захватчики где-то аккурат в этих краях, ну, плюс-минус пятьдесят километров, что по сибирским меркам и не расстояние вовсе и ни в какую эпоху расстоянием не являлось. Может, воители и продвинулись бы подальше, кабы не захватывали по пути каждую деревеньку, где, по праву победителей, гуляли, меры и устали не зная, – то бишь грабили, опивались, объедались и охальничали. Армия начала быстро редеть: кто-то укушивался до смерти, кого-то зарубали топорами несогласные с происходящим деревенские мужья и братовья, кто-то дезертировал, убоявшись ответа, который придется когда-то держать. Армия редела, но все же продвигалась вперед. В конце концов то ли свои, то ли чужие связали никак не желающего угомониться генерал-губернатора и спеленутым доставили обратно в Шантарск на протрезвление. Ну, а какие-то губернаторовы недоброжелатели, как водится, быстренько состряпал и отослали в столицу депешу с подробным описанием учиненных безобразий... И ведь простил хмельного фрондера едва не захваченный Петербург! Рассудили там, что не тот это случай, все ж таки бунтарь сей есть не Стенька Разин или Емелька Пугачев, отправили строгую с курьером и дело закрыли... Да, видать, источает сия земля заразные пары бунтарства и самодурства, не давая покоя и сегодняшним хозяевам жизни...

– Сюда, – отставной культурист в смокинге показал Карташу место. Остальных тоже подвели к предназначенным им стульям. – Вы сюда. Вы сюда.

В общем, усадили их за стол весьма красноречиво: не вместе, а порознь, и так, чтобы по обе стороны у каждого сидело по хлопчику самого серьезного вида.

Маша оказалась не единственной женщиной за столом, присутствовали и еще две особы слабого пола. Хотя особу, что сидела рядом с Зубковым одесную, слабой можно было поименовать лишь условно. Высокая, наверное, за метр девяносто, с широким разворотом плеч – пловчиха, не иначе. Годочков где-то тридцати, добавляем сюда близость к хозяину, брильянтовые серьги в ушах, браслет с камешками от Сваровского – и получается жена, официальная или неофициальная, это уже не суть важно. Всяких разовых девочек вряд ли бы впустили в узкий, избранный круг.

Вторая женщина была и вовсе немолода, как говорится, давно за пятьдесят, но прямо-таки по-европейски подтянутая и моложавая, под очками с золотой оправой притаились холодные, цепкие и презрительные глаза, по Карташу и прочим новым лицам она мазнула взглядом, как по пустому месту. Что сия мадам может делать за этим столом, где собрались, в общем-то, равные! Не иначе, мадам у них состоит по финансовой части, под ее приглядом находятся темные денежные потоки, отмывка, прочие оффшорные делишки. Интересная особа. Думается, в ее биографии за советский период обязательно отыщутся и подпольные цеха, а то и отсидка по хозяйственной статье, и какие-нибудь саморазваливающиеся кооперативы на заре перестройки, и прочие «пирмамиды». А потом... А потом она как-то сошлась-спелась с Зубковым. А ведь, возможно, не кто иной, как эта женщина почтенного ныне возраста наставляла будущего олигарха по финансовой части, стала ему кем-то вроде крестной матери. Одними кулаками и природным умом гигант алюминиевой индустрии не захватишь, нужны весьма специфические познания, и без консультантов тут не обойтись.

Заняли свои места за столом и те, кто пришел вместе с пленниками, разумеется, исключая охранников, оставшихся за дверью. Ошую от Зубкова сел Поп, Гоше тоже было отведено место недалеко от Папы. А еще Карташ узнал среди восседающих за столом легендарного Уксуса, того самого, кто состоит в должности смотрящего за порядком в Нижнекарске. Личность была примечательная и зело популярная среди постояльцев пармского санатория под названием «ИТУ № ».

Глубоко впавшие глаза, худоба, неподвижный взгляд, за исключением лица все видимые участки кожи покрыты партачками (сиречь татуировками), а главная примета – шрам, уродующий левую щеку. Плюс кличка не из разряда заурядных.

«Да тут, похоже, собралась вся верхушка империи Андрея Валерьевича Зубкова, – подвел итог Карташ. – Интересно, это у них плановый сход или экстренное совещание по нашу душу?..»

– Видел мой город, москвич? – спросил Зубков. Налил себе из пластиковой поллитровки минеральной воды, выпил залпом, как водку. – Ничем не хуже твоей столицы. Иномарки тут у каждой семьи. А в любой дом зайди, так дом – полна чаша. Холодильники набиты жратвой, всяки-разны домашние кинотеатры, стиральные машины, печки-шмечки... Чего там печки, у всех, почитай, стоят компьютер с Интернетом. Ну, ты уловил главное, москвич? Это – Европа. Посреди азитчины мы построили натуральную Европу... в которую, кстати, мои работяги регулярно мотаются в отпуска. Потому как бабки у них есть. А есть они потому, что я не даю себя грабить ни вашей долбаной Москве, ни местному губернаторишке. Пусть и хлопотной выходит проводка, но зато большая часть моего лавэ не уплывает в чужие потные ручонки...

При этих словах Зубков бросил взгляд на возрастную мадам, подтверждая предположение Карташа насчет роли дамочки в здешней структуре.

– Этот город, москвич, прообраз нового Шантарска. Вот таким может стать, и быстро стать, заметь, сибирский миллионник. А сейчас что там? Дыра. Провинциальная дыра. Вот например: с метро сколько ковыряются? До сих пор ни одной станции построить не могут. А знаешь, сколько я в него, в метро это блядское, денег вгрохал?! Сам проектировщиков нашел, и не столичных – наших, сам по московским кабинетам бегал, согласовывал, сотрясал, подписи собирал... И что? Собрал. Согласовал, сотряс и утвердил. Бюджет выбил. Думал, дурак, помогу родному городу, подниму с колен.... – Поп предостерегающе положил руку на плечо хозяину, но тот, не глядя, стряхнул ее, гаркнул:

– Хрена! Так с места и не сдвинулись, ни на миллиметр. Тоннели прокопали, станции заложили. И все! Теперь отдыхают. Типа, деньги кончились... И конца-краю тому не видно! Потому что рубль осваивают, а три воруют. Это Азия, вот в чем, выражаясь на научный манер, парадокс. Здесь без хозяина, хана, барона, князя или как хошь назови, короче, без твердой руки и атаманской воли ни хрена не сделаешь. Тем более, не выстроишь европейский город. Чуть дал послабку – или разворуют все к едреням, или финкарь в печень воткнут. А здесь хозяин есть! Что я скажу, то завтра будет сделано.

Зубков сжал кулак и стукнул им по столу, заставив задребезжать посуду.

– Вот позырь-ка, москвич, – Олигарх бросил Карташу поллитровку с минералкой, кою Алексей благополучно поймал. Хотя такая же бутылка стояла перед Карташем, но, по-видимому, Зубкову нравились эффектные жесты.

Алексей «позырил», как просили. На этикетке минеральной воды, называемой «Сибирская слеза», был помещен портрет Зубкова в овальной раме из ржаных колосьев, в высокой бобровой шапке и в богатой, «шаляпинской» шубе.

Ну-ка, ну-ка... Алексей глянул на стол, быстро нашарил взглядом, что искал, и внезапная догадка подтвердилась – на водочной бутылке имелся точно такой же портрет. Называлась водка «Огни Нижнекарска».

«А в народе, не иначе, ее зовут „зубковкой“. Или „зубачом“. Или, скажем, „зубаткой“...» – отстраненно подумал он.

– Видишь, где она произведена, москвич, – сказал Зубков. – Город Нижнекарск. И половина продуктов на этом столе тоже местная. Каких-нибудь устриц мы, конечно, тут взращивать не можем, так и так придется покупать, но что по климату и по силам, мы освоили или освоим. И вот скажи, москвич: на хрена мне или им, – Зубков обвел жестом руки сидящих за столом, – воровать у себя? Или им, – он показал на окно. – И крысятничать мы не дадим, крысятников мы изведем, как тараканов. Хочешь озорничать, валяй туда, где власть зажравшаяся и мусора ленивые, гуляй там, пока народу не надоест эта бодяга и он не отправит пинком под зад всех уродов, которых сам же и навыбирал. А у нас мусора хорошие, правда, Поп?

Поп поморщился, ему не понравился намек на его ментовское происхождение.

– Шучу, шучу, – Зубков вскинул вверх ладони. – Короче, жизнь в России надо ставить строго по понятиям, а не валять дурака. Потому как понятия от натуры человечьей идут. Потому как с твоими демократишками, с толстожопыми болтунами и бюрократами мы утопнем в дерьме. Ежели б мы не в Азии жили, тады другое дело.

Тады можно было бы в игрушки играться. А у нас люди понимают только кулак и сильную волю. Это как телегу из болота никогда не вытянешь, покуда не станешь лупить по лошадиным спинам кнутом, а людей крыть матюгами и тумаками. Россия – она и есть не что иное, как телега в болоте, увязшая в нем по верхушки колесных ободов. Иван Грозный малость раскачал эту телегу, царь Петр слегка болото осушил, потом Сталин протащил эту телегу чуть вперед, но теперь она опять прочно увязла... Вот так-то, москвич. – И Зубков вновь потянулся к минералке.

«А ведь ты и себя в этот ряд ставишь, – вдруг понял Карташ. – Царь всея Руси Зубков Первый. Да, и в самом деле, тесновато с такими амбициями в городишке Нижнекарск...»

– Ты, к примеру, в Швеции давно был в последний раз, москвич? – вдруг спросил Зубков.

– В предыдущей жизни.

– А я... Когда мы были в последний раз? – олигарх повернулся к Пловчихе.

– Недели три назад.

– Во! Короче, будешь в Швеции, подвали к любой заправке и вглядись, – Зубков забросил в рот оливку, запил минералкой. – Увидишь знакомый списочек: «бензин», «дизтопливо», все как и у нас, но за небольшим отличьицем – среди этого списочка ты обнаружишь еще и хренотень под названием «биогаз». Знаешь, что это такое? Это газ, который выделяется при брожении. Шведы его осваивают со страшной силой: заправляют им тачки, хавку на нем готовят, обогревают дома, – к слову говоря, половина шведских котельных уже перешла с угля и мазута на биогаз. Я побывал на заводах, где этот газ вырабатывают. А знаешь, как его вырабатывают? Свозят на завод пищевые отходы, заталкивают в резервуары типа нефтяных, туда же сливают говно из канализации – интересно, почему именно в резервуары, а не в реки и озера, а? А дальше этот компост бродит себе без посторонней помощи, выделяя газ на пользу нации... Короче, мне все это дело понравилось. Экология – раз, помойки сокращаем – два, вставляем фитиль в задницу нефтяным королькам три. И вообще хорош травиться выхлопами, бабы наши будут рожать меньше уродов. Короче, хочу такую же фигню строить в Нижнекарске.

А коли хочу, значит буду.

Окружение Зубкова не внимало благоговейно своему благодетелю, люди за столом ели и пили, обслуживая себя сами и не дожидаясь общих тостов. Видимо, так заведено на этих посиделках. Карташ заметил, что водку употребляли только Уксус и Поп, да и то по чуть-чуть, пиво выбрал лишь один из столующихся, а мадам бухгалтерша прихлебывала вино. Маша ни к чему не притронулась, Гриневский же хлопнул рюмашку водки-"зубковки" и захрумкал огурчиком – тоже, небось, из местных парников. Зубков же хлебал одну минералку, не ел, зато говорил. Да уж, что-что, насчет поговорить олигарх был явно не дурак.

– К чему я завел про Швецию, москвич. А к тому, что ты не найдешь никого, кто скажет: мол, плохое дело, мол, давайте и дальше плодить помойки и задыхаться выхлопами. Но никто в этой стране и пальцем не пошевельнет, чтобы и вправду что-то изменить. Не привыкли работать без кнута. Нужен Хозяин, который заставит. За десять лет при Сталине, как ты помнишь, целиком отстроили промышленность, которая фурычит до сих пор, которую даже за последние десять лет не развалили, хотя только тем и занимались. Я же могу все, но упираюсь в тесные стены. Чуть руки раскинул пошире, и – стены. А в Шантарске сейчас хозяина нет. Кто там хозяйничает? Губернатор и его чиновничья шушера лишь для себя суетятся, как бы нахапать побольше, пока не переизбрали... – он помолчал и со злостью выплюнул оливковую косточку прямо на скатерть. – Или, может быть, Фрол хозяин?! Про Фрола вы, понятное дело, слышали, не могли не слышать...

Поп осторожно тронул хозяина за рукав, наклонился к его уху, что успокаивающе прошептал. И Карташ, не уловив ни слова, запросто смог бы воспроизвести текст: «Не стоит говорить лишнего, ваш-сятельство, к чему конкретные имена». А Зубков просто-напросто отмахнулся от Попа, как от мухи.

Что Поп воспринял абсолютно спокойно, он свой долг советчика по безопасности выполнил, прислушается хозяин – хорошо, не прислушивается с меня спрос снимается, я ведь предупреждал...

– Не, – Зубков помотал головой, – городу Фрол не хозяин. Он лишь удачливый разводящий, и все. Вовремя вспрыгнул на подножку и удержался. А удержался, потому что научился со всеми дружить. В том числе с мусорами. А еще он лихо научился мусорскими граблями убирать тех, кто хоть чуть-чуть высовывает голову выше установленного им предела. Сидит, как паук в центре паутины, и если кто где чересчур проворно шевелиться начал, он тут же или стравливает людишек между собой, или мусоров насылает...

Ах да! Карташу вдруг припомнились слышанные им (не иначе, в пармском Салуне) подробности взаимоотношений Фрола и Зубкова. Про то, что ненавидели они друг друга люто. Что там твои кошка с собакой! Про то, что в свое время две силы метили на верховодство в Шантарске: та, что стояла за Фролом, и та, что стояла за Зубковым. Фрол был из старых, на его стороне играли былые воровские связи, но вдобавок он вовремя сориентировался в меняющейся обстановке и умело вошел в новые времена, не утратив прежних козырей. Зубков же швырял на игральный стол такие козыри, как наглость, нахрапистость и напор. Это сейчас он заговорил о понятиях, о законах, по которым следует жить, а вот несколько лет назад он всем законам предпочитал винтарь с хар-рошей оптикой или шквальный огонь дюжины автоматных стволов...

В их схлестке за Шантарск верх взял более опытный и тактически мудрый Фрол. Именно он заполучил неофициальную, но оттого не менее почетную должность «черного губернатора» Шантарска. Зубков же вынужден был отступить, довольствоваться завоеванным алюминиевым комбинатом... но со своими амбициями он не простился. И не скрывал ни от кого, что готовит на Фрола новую атаку.

Потому вовсе не кажется не правдоподобной версия, которую Карташ тоже слышал от кого-то в Парме: дескать, это не кто иной, как Фрол, чтобы заранее обезопасить себя, отправил Зуба за решетку, заручившись поддержкой неких московских людей и состряпав Зубкову обвинение в покушении на губернатора Камчатки. Может, не зря люди про то говорят...

– Время Фрола давно прошло, – продолжал витийствовать Зубков, – засиделся он. Этот старый козел возомнил себя кем-то вроде Туркменбаши. Типа я бессмертный и бессменный...

Оп-па! Алексей мигом сделал стойку. Случайно или нет он приплел Ниязова?..

– Ну вот мы и подходим, москвич, вплотную к тому, зачем вы здесь. Тебя же вроде это сильно занимало. Короче, харе трепаться за пустое. Переходим к существу. А существо у нас таково... Вот скажи мне, москвич, почему я вас в живых оставил, как думаешь?

Карташ пожал плечами, а Зубков хитро прищурился:

– А у кого вы платину сперли, а? Ну хотя бы догадываешься? Хотя это скорее к тебе вопрос, белобрысый... Как там его погоняло? – этот вопрос был уже адресован Попу.

– Кликуха Таксист. А по паспорту...

– Хватит и кликухи, – перебил Зубков. – Ну чего, Таксист, как меркуешь, у кого?

– Откуда мне знать... – начал Гриневский.

– Ну да, ну да, твое дело маленькое, – перебил Зубков. – Твое дело спереть платины на многие миллионы... Не, все-таки нравится мне эта троица. По крупному ребята играют, на ерунду не размениваются. Хотя сами-то кто? Да никто! Какой-то старлей из вертухаев, зоновский мужик и заплутавшая с ними деваха. Но замахнулись-то как, а?! Не иначе, насмотрелись американских фильмов, где симпатичным ребятам удается оставить в дураках все мафии и спецслужбы и удачно смыться с сумками, набитыми «зеленью»... Только хеппи-энда у вас, ребята, не получилось, тяжеленьки оказались сумочки...

Зубков открыл новую бутылку минералки, отхлебнул прямо из горлышка.

– Мою ты платину спер, Таксист, мою. Нашу платину, – Зубков обвел рукою стол. – Мой это был прииск. Уже за одно это вы заслужили суровое, но справедливое наказание. Но, думаю, висит на вас и еще кой-чего. Я имею в виду твоих воришек-ребятишек, Уксус, которые отправились по следам нашей троицы в Туркмению и сгинули там без вести. Хоть ты и говорил, что отправил лучших ребятишек, но, полагаю, наша троица оказалась им не по зубам. Конечно, – теперь Зубков посмотрел на Попа, – они скажут нам, что ничего не знают ни о никаких ребятишках, а равно и о Туркмении. Хотя... в умелых руках Уксуса они как пить дать расскажут все без утайки. Но вот не хочу я отдавать их Уксусу, Поп, не хочу. Нравятся они мне, как я уже сказал. И потому я думаю так: захотят – расскажут про Туркмению, не захотят – пусть темнят. Ну, а касаемо твоих людей, Уксус... Если кто-то не выполнил задание, то не имеет значения, как он погиб и где захоронен, имеет значение только то, что он не выполнил задание... Не, они мне нравятся, эти трое без лодки, не считая платины! Поэтому я хочу сделать им подарок. И мой подарок таков: я буду с ними играть в открытую. Согласны?

Неизвестно, чьего согласия испрашивал олигарх: смотрел он при этом на свое изображение на этикетке бутылки с минеральной водой. Никто же из присутствующих выражать согласие или несогласие не стал.

– Значит, что от вас нужно, р-разбойнички, – сказал Зубков, вертя в руках пластиковую бутыль. – Нам известна вся ваша история, может быть, за исключением красочных мелочей. И от вас всего-то и нужно, чтобы вы изложили ее сами. Да-да, ничего больше. Соберутся уважаемые люди, и вы им честно, во всех подробностях, без утайки расскажите про все то, как вышли на рудничок, как схлестнулись с украганами и два ящичка умыкнули. Как я уже сказал, ваши азиатские похождения никого не заинтересуют, пускай чурки разбираются с тамошними вашими проказами.

У нас своих делов хватает. Уксус, растолкуй ты, каков расклад. У тебя это доходчивее выйдет. А то я чего-то утомился.

– А расклад простой, православные, – с готовностью подхватил Уксус, да так, что ни малейшей паузы не вышло. Он поочередно обвел Карташа, Машу и Гриневского немигающим взглядом, и взглядец тот пробирал до печенок, даже глубже, от такого взгляда невольно хотелось потупиться. – Каждому, как в Библии, воздается по заслугам его. Лживому – муки адовы, а правдивому – награда щедрая за правду. Награда немалая: исповедался – и катись на все четыре стороны с душой, очищенной от скверны. Злато-серебро, платина-шмлатина – это дело наживное... в отличие от головы, которой нас бог всех наделил лишь по одной.

– Смотрю, нахватался ты у Апостола благолепных словечек, речугу катишь гладко, как колесо, – сказал, наливая себе водочки, один из сидящих столом: тип в очочках, с холеным лицом и с короткой стрижкой «ежиком».

– Давно ты, Доктор, в наши края не заглядывал, – повернулся к нему Уксус, – забыл, кто какие слова говорит. Апостола же, царство ему небесное, зря поминаешь. После того, как мы с ним последний раз виделись, а было это на Ярославской пересылке, Апостол зажил не правильно и плохо кончил, что закономерно. К тому же, кто от кого каких слов набрался, – это еще вопрос...

И снова Уксус прошелся своим жутким непод-вижным взглядом по пленникам.

– Смертушкой пугать вас не станем, поди, приготовились к ней. Да и вообще, умирать не страшно. Страшнее задержаться здесь против своей воли или обречь на страдание близких своих... Так вот, коли выберете вы путь лживый, не пожелаете за дела свои ответ держать, то уж не обессудьте. Каждому по делам его воздается, каждому своя мука приготовлена – не только в аду, но и на земле.

Московскому гостю пообещать можно, что умирать он будет медленно и страшно, а перед смертью еще и помучается от того, что обрек на гибель стареньких родителей. Назвать тебе московский адресок, по которому, кстати, ты и сам до сих пор прописан, или не надо? Поверишь без клятвенной божбы, что есть у нас свои людишки в стольном граде?

Карташ скрежетнул зубами, но сдержался. Не кричать же: «Гады, ненавижу! Если что-то случится с моими, я вас всех порву!», – не вскакивать же, не вцепляться же в глотку этому Уксусу. Эмоциями здесь не поможешь... да, а влипли они конкретно. Оказывается, попадание к сволочи-викингу и не влипаловом вовсе было, а можно сказать, отдыхом на курорте...

– Девочке мы можем пообещать турецкий бордель. Конечно, блуд – занятие веселое, но это только когда ему предаешься по своей охоте. А когда ему предаешься с рассвета до заката, а потом еще с заката до рассвета, и без всякой охоты, зная, что обслуживать клиентов предстоит до самой до старости...

Вдобавок мы попросим наших турецких друзей подбирать клиентов с особой тщательностью, отдавать предпочтение типам с необычными фантазиями, со всякими пикантными...

– Может, после посмакуешь подробности, – довольно резко перебила Уксуса мадам бухгалтерша.

Уксус, не посмотрев на мадам, покладисто кивнул.

– Можно и после. Девочке и без шокирующих физиологических подробностей, думаю, уже все предельно ясно.

Карташ скосил глаза в сторону Маши – как она. Она истерически не зарыдала и носом не захлюпала, даже не побледнела – крепкая девочка, лишний раз убедился Алексей, – лишь нервно провела ладонями по волосам. И еще сузились у нее глаза, что, как уже знал Карташ, означает высшую степень злости.

– Теперь ты, Таксист. Нехорошо, нехорошо ты поступил... но ты же мужик, а не вор, с тебя спрос невелик. Был бы вор, не было б тебе никакого прощения, а так – исполнишь, что надо, и искупишь вину. А чтобы ты недолго колебался с выбором... Михалыч, будь добр, включи нам кинишку.

Отставной культурист Михалыч, до этого стоявший возле двери со скрещенными на груди руками, направился в угол зала, наклонился к тумбочке с видеомагнитофоном, нажал кнопку воспроизведения, и экран, большая плазменная панель на стене, ожил.

Сперва мелькали какие-то штрихи и черточки, потом пошла запись. На экране появилась женщина, она сидела на, диване, задним фоном служили коричневые обои с незатейливым рисунком, еще в кадр попала подушка с вышитым на ней зайцем.

«Кадр не дрожит, – машинально отметил Карташ, – значит, снимали со штатива».

Алексей уже понял, кто эта женщина. То же мне, бином Ньютона...

Сперва женщина на экране сидела, опустив голову, потом – видимо, следуя указаниям операторов с режиссерами, запись шла без звука, – голову подняла, посмотрела в объектив. Постановщики с явным умыслом выстраивали видеоряд: расстегнуты именно две пуговки на блузке, не больше и не меньше, никаких следов насилия ни на теле, ни на лице, но видны потеки туши – следы слез. Этими мелочами режиссеры – Феллини, бля, – давали недвусмысленный посыл: пока все хорошо, но твоя жена целиком и полностью в наших руках и в нашей власти, и в любой момент мы можем эту власть применить. А, как известно, в искусстве сильнее всего воздействуют именно мелочи...

Гриневский откинул стул, схватил столовый нож, рядом с которым заранее положил руку, прыгнул на стол... вернее, попытался запрыгнуть. Те хлопчики, между которыми был помещен за столом Таксист, сработали, следует признать, безупречно. Один подсек Грине ноги, и тот рухнул грудью на стол, второй хлопчик как-то невообразимо ловко взвился со своего места и в каратистской технике ребром ладони врезал Таксисту по шее. Петр сразу обмяк, сполз со стола на пол.

Хлопчики подняли Гриневского, вновь посадили на стул, завели за спину руки и защелкнули на запястьях наручники.

Мысль Гриневского читалась легко – взять заложником Зубкова и с ножом у горла начать встречную торговлю. Добраться до олигарха он мог рассчитывать, только запрыгнув на стол и сиганув сверху вниз на Зубкова. К этому маневру он и прибег... вот только и сторожа оказались готовы к подобному повороту.

Происшедшее развеселило Зубкова и наконец-то пробудило аппетит. Олигарх вволю посмеялся, потом принялся кушать пирожок, запивая все той же минералкой.

– Зря я тебе, Уксус, доверил общение с гостями. Запугал мне гостей, одного чуть не довел до особо тяжкого, – сказал Зубков, стряхивая пирожковые крошки со своего темно-синего спортивного костюма.

– Так ведь правду сказал! – Уксус изобразил притворное сожаление.

– Правду по-разному можно сказать, – наставительно произнес олигарх.

– В какой-то умной книжке утверждается, что правду говорить легко и приятно, – выдал очкастый тип с «ежиком» на голове.

– Вот, – Зубков вытянул палец в его сторону. – Истину глаголит товарищ Доктор... Ага, гражданин Таксист очухался, очень кстати. Полагаю, ты не будешь больше изображать тут Брюса Виллиса? Потому как чего ты этим добьешься? Ну, пристрелят тебя, как чумную крысу, а чем ты жене-то поможешь, как это ее убережет от бед и страданий? Никак.

Зубкову не померещилось – Гриневский пришел в себя. Петр обнаружил на руках браслеты и рыпаться по новой, разумеется, не стал, неизвестно, какие думы он сейчас вынашивал, слышал или не слышал, что говорят вокруг, он сидел, положив руки на колени и уткнув взгляд в скатерть.

– Поп, – сказал Зубков, повернув голову налево, мы тут за смешными разговорами ничего не упустили? От тебя же ничего не могло укрыться.

Поп поерзал на стуле, кашлянул в кулак.

– Я тут подумал, что наши... гости, может быть, неверно поняли, чего от них хотят.

– Тогда расскажи, – Зубков откинулся на спинку стула и завел руки за голову.

– От них требуется, чтобы они выступили свидетелями на суде и дали правдивые показания. Всего-то. Еще раз подчеркну – свидетелями, а не обвиняемыми. А что суд будет, так сказать, неформальный, так для них это еще и лучше. Они попадут под программу защиты свидетелей. Мы, в отличие от официальных судов, умеем защищать свидетелей...

– Так что видите, ребята, – Зубков обвел взглядом поочередно каждого из них троих, как до этого делал Уксус, – все очень просто, все очень по-доброму. А ведь я мог бы засунуть каждого в отдельный семизвездочный погреб, обеспечив удивительными ощущениями, и добиться, чего хочу.

– И когда же состоится этот... суд? – спросил Карташ, в общем-то понимая, что ответов на свои вопросы не получит. Но иногда важна и форма отказа.

– Вам скажут «когда», – ответил Поп.

– А что за люди, перед которыми надо исповедоваться?

– Люди будут что надо люди, – не скрывая раздражения, сказал Зубков. – Очень большие люди, тебе такие даже не снились. А тебе не все равно, москвич?! Ладно, что-то мне наскучило представление. Гоша, уведи их.

Глава 8

Как любят спорт в Нижнекарске

Шестнадцатое сентября 200 года, 17.46.

Карташ проспал даже не четырнадцать, а целых двадцать часов. Допинг выгреб все резервы организма без остатка. А проснувшись, Алексей еще часа полтора лежал с закрытыми глазами и размышлял, иногда снова забываясь непродолжительным сном.

В этом зыбком, подвешенном между сном и явью состоянии Карташу всегда хорошо думалось. Мысль порхала в свободном полете, плавала в некоем парафиновом эфире, не отвлекаясь ни на что и ни на кого.

«Из плена в плен... А чего ты, собственно, хотел? Прыгнуть выше головы не получилось, был один-единственный шанс проскочить между жерновов спецслужб и мафий, но шанс уплыл. Что происходит теперь – вполне закономерно, и, может быть, даже стоит поблагодарить судьбу за то, что мы все еще живы, за то, что за каким-то лядом еще кому-то понадобились, что еще кто-то согласен брать в плен, а не просто шлепнуть и закрыть вопрос навсегда...» Карташ не успел ознакомиться со всеми плюсами и минусами узилища, кое им отвели. Уже в машине, когда их только везли сюда из ресторана «Приют олигарха», Алексей начал отключаться, поэтому путь до кровати помнил смутно, сквозь какие-то провалы, а едва коснувшись постели, тут же отрубился. И только сейчас выплывал потихоньку из глубин провала.

"Раз Зубков оставил нас в живых, значит, сильно мы ему нужны. Зачем? Если он не врет – а на это необходимо делать поправки, потому как чего ж ему нам не врать, спрашивается? – то понадобились мы ему для дачи свидетельских показаний.

Ну, допустим. Чего ж мы такого исключительного знаем? Тем более отбрасывая Туркмению, которая ему неинтересна... правда, опять же по его словам. Тем более ему и без нас известны главные факты. Какое-то судилище, важные люди..." Мысль Карташа, погруженная в промежуточное между сном и явью состояние, скакала по ключевым словам, как по болотным кочкам. Судилище. Важные люди.

«Платина моя, Зубкова».

Фрол.

Фрол... Фрол, которого, по слухам, Зубков ненавидит смертной ненавистью.

Впрочем, ненависть не главное, ненависть может лишь накладываться поверх, катализируя процесс, а вот то, что Фрол стоит на пути Зубкова, мешает Зубкову прорваться в Шантарск и развернуться там, – это га-араздо существеннее.

"Так-так. А если предположить, что Пугач брал платину по прямому приказу Фрол а... Это более чем вероятно, если предположить, что Пугач был человеком Фрола. А чьим еще он мог быть человеком, скажите на милость, если был назначен править в пармской зоне, расположенной неподалеку от Шантарска, что без согласия Фрола просто невозможно? Тогда, выходит, мы – я, Гриня, покойный Гена и Маша – сорвали планы не кого-нибудь, а самого Фрола...

Понятно, что все это – гадание на тумане, но, по крайней мере, на чистой стене вырисовывается хоть какая-то версия.

Попробуем внятно ее выстроить. Итак, Зубков нападает на поезд и возвращает принадлежащую ему платину. Попутно он узнает (кстати, той еще неразрешимости вопросец: «А откуда наш алюминиевый олигархушка все узнает?», – вряд ли обошлось без «протечки» в ведомстве белобрысого...), так вот, узнает про то, что вместе с драгоценными ящиками перевозят и виновников торжества, двух неудачливых охотников за брильянтами и одну охотницу. «Пожертвовать этими пешками или попробовать сыграть ими в какую-нибудь игру?» – задается Зубков вопросом. И в хитромудрой голове олигарха вспыхивает комбинация, с помощью которой, кажется, можно завалить самого Фрола, о чем наш олигарх давно и страстно мечтает...

Теперь попробуем просчитать комбинацию Зубкова. Зуб доказывает неким людям – назовем их важняками, – что это именно черный губернатор Шантарска по имени Фрол организовал бунт на зоне и нападение на прииск. Для выдвижения убедительного доказательства мы ему и нужны. И что мы лично можем подтвердить?

Ну, я и Маша, мы обитаем где-то сбоку, мы лишь сможем дополнить историю живописными подробностями... А вот Таксист получается ключевой фигурой. Ведь для Зубкова интересны в первую очередь дела сугубо воровские, имена, клички, кто кому какую фразу обронил, на кого сослался, кто конкретно входил в группу Пугача. Хотя...

Хотя, думается, и мы не менее, чем Таксист, важны для Зубкова. Как на любом процессе – есть главный свидетель, а есть свидетели косвенные, и без вторых показания главного звучат не слишком неубедительно, всегда остается сомнение: «а не клевещет ли главный свидетель по каким-то своим неведомым причинам на хорошего человека?» К тому же мы, я и Маша, сами не можем знать, какого рода подробности заинтересуют Зубкова и важняков.

Но почему в этом случае важняки пойдут против Фрола? Подумаешь, вор у вора дубинку украл, дело-то рядовое. Или мне только так кажется? Явно не хватает звена (или даже звеньев), что, впрочем, не значит, будто версия плоха. Просто мало информации. Может быть, бунт на Пармской зоне принес тому сообчеству, что стоит над Фролом и которому тот подчиняется, невосполнимый вред, и Фрол, как организатор и вдохновитель бунта, должен сполна ответить. Может быть, что-то еще. Не хватает информации...

Ясное дело, никто нам лишнюю информацию подкидывать не станет. Что получили, тем и будьте и довольны, даже больше нужного получили. Не исключено, что накануне выхода к важнякам Зубков дополнительно вразумит, как правильно отвечать, что еще говорить помимо правды с истиной, какие имена обронить, может быть, при помощи своих верных шестерок проведет заключительную обработку...

Сейчас, думается, нас запугали лишь слегка, ровно настолько, чтобы мы и не думали пускаться в бега или шалить с попытками захвата заложников.

А вообще, какие нам оставлены возможности? Пока не видится ни одной.

Бежать? Предположим, нам это удалось. Хотя вырваться из города, который полностью контролируется людьми Зубкова и его территория является для нас зоной не очень строго режима, мягко говоря, не просто. Но, предположим, убежали, нас не догнали, мы скрылись... А где скрыться-то? Ну, скажем, все на той же заброшенной «точке», которую я предлагал еще раньше, когда мы не знали куда податься с этой долбаной платиной. И сидеть там до конца жизни? Или исхитриться выйти на связь с викингом... А нужны ли мы ему – без платины-то? Кому еще, кроме Зубкова, мы нужны без платины?!

К тому же Гриня на побег не пойдет, рисковать женой не станет. Это Карташ может обезопасить своих родителей, вовремя добравшись до телефона и попросив своих московских друзей помочь увезти стариков в безопасное место, пока все не уляжется. Жена Гриневского в руках у Зубкова, и тот ее не отпустит до самого конца. Если вообще отпустит...

А как махнуть рукой на все рукой, вот просто взять и всецело положиться на Зубкова, понадеяться на то, что он после всех игр и комбинаций не прикажет закопать в лесу ставший ненужным человеческий материал, а прикажет наградить жизнью, отпустить на все четыре и насыпать каждому в дорогу полные карманы алюминия..." Вот по таким кругам бродила мысль Карташа, когда он проснулся после глубокого и продолжительного сна. Ну а по пробуждении его ждали открытия.

Открытие первое заключалось в том, что их бравую троицу раздели на три равные части, и каждая из этих частей до пресловутого «часа Икс» – а когда он пробьет, про то известно одному А. В. Зубкову, будет проживать в отдельном доме. Решение следовало признать разумным: пленникам не сговориться на побег, не поделиться догадками и не поднять друг другу боевой дух.

Открытие второе было в прямом смысле открытием. Спала опухлость и открылся левый глаз. Губа, правда, еще не отошла и побаливала, доставляя неприятные ощущения во время приема пищи.

Открытие третье, приятное, заключалось в том, что никто не собирался держать Алексея Карташа на цепи – ни на длинной, ни на короткой, – ему дозволялось свободно бродить по дому и по двору, пользоваться всеми удобствами.

А удобств хватало. Имелся даже мини-спортзал, где стояли тренажеры и висели боксерские «груши». (Как Карташ узнал несколько позже от Попа, Таксист чуть ли не все дни напролет проводит в этой комнате, исступленно молотя «грушу» и изводя себя штангой и тренажерами. Совсем как тот, кто, по слухам, до последнего дня тело свое каленое китайской гимнастикой мучил.) Сам же Алексей большую часть времени проводил во дворе. Ходил-бродил по дорожкам, качался на садовых скамейках, потягивая преимущественно малоградусные спиртные напитки (бар никто на ключ не запирал, пожалуйте, пользуйтесь, гостюшка дорогой, хоть вусмерть упейтеся). Однако Алексей возможностью напиться вдрызг не пользовался, облегчал бар исключительно на сухие вина, потягивал их, покачиваясь на садовых скамейках, и размышлял. Размышлял Алексей все о тех же материях, что и прежде, и раз за разом приходил к тем же выводам, что и раньше.

Ясное дело, что без сторожевого пригляда никто его не оставлял. Два караула, по три человека в каждом, сменяли друг друга на боевом посту, работая по графику «сутки через сутки». Надо признать, сторожевую работу хлопцы проводили ненавязчиво, но следили неотступно. Рядом с Карташем на садовую скамейку никто не плюхался, не ходил за ним назойливо по пятам, но в любой момент поверти головой – и обнаружишь силуэт в окне или фигуру в камуфляже на дальней скамеечке. Охрана, как вскоре выяснилось, осуществлялась людьми Попа.

Будь охрана поручена людям Уксуса, с которыми Карташ до этого встречался на пустынных туркменских дорожках, о чем вовек не изгладятся воспоминания, дело, думается, было бы поставлено несколько иначе, проводилось бы несколько в другом стиле.

Карташ всего лишь однажды попробовал завязывать общение с представителем караульной общественности, больше от скуки, чем в надежде выудить полезную информацию, но услышал в ответ: «Извини, друг, но нам в разговоры вступать не положено, все просьбы и пожелания через Попа», – и отступился навсегда. Ясное дело, что эти ребятки следят не только за Карташем, но и друг за другом тоже, и рисковать своим сытым положением при алюминиевом князьке ради сомнительного удовольствия поговорить с заключенным не станут.

Был в доме и телевизор, но Карташ его не смотрел. События мирового и российского масштаба его на сегодня не волновали нисколько, касаемо же блока шантарских новостей, в которых чисто теоретически могла бы проскочить некая полезная информашка... Разок Карташ заставил себя сесть смотреть такой блок.

Увидел губернатора Шантарского края, разрезающего ленточку на открытии какой-то автотрассы и славословящего при этом президента, единственно благодаря которому-де и построили, увидел симпатягу-мэра Шантарска в кимоно на краевых соревнованиях по дзю-до среди мэрий разных городов (в зале над судейскими местами висел огромнейший портрет Путина, украшенный разноцветными ленточками), увидел усердно пыхтящих на татами толстожопых чиновников, чуть не проблевался от подобного противоестественного зрелища и выключил телевизор.

Так прошло два дня. За это время Зубкова он не видел, что, впрочем, было нисколечки не удивительно. Олигарх за один неполный день наигрался в игрушку под названием «Москвич и его компашка», игрушка быстро исчерпала себя, стала неинтересной, и он перепоручил своим подручным решать дела с этой троицей. Что касается подручных, то Уксус заходил всего один раз, поболтался по дому, заглянув в каждую комнату, и, ничего не сказамши, отбыл. Зато Поп навещал по долгу службы ежедневно.

Надо отдать должное бывшему менту, а ныне советнику по общесиловым вопросам при алюминиевом князьке Зубкове, он был с Карташем приветлив и общителен. На вопросы как там Маша и Таксист, Поп всегда отвечал – мол, все хорошо, все в порядке, отдыхают, набираются сил. Иногда даже выдавал какие-нибудь живописные детали, вроде того, что Гриневский не вылезает из спортзала, а Маша, главным образом, смотрит видео, грызет орешки и пьет мартини. Поп шутил, балагурил, даже травил какие-то анекдоты. Ну а, собственно, чего ему было не шутить, у него-то отчего настроение должно быть плохим...

А третий день заточения принес неожиданность.

Часу эдак в шестом вечера возле дома просигналила машина, и один из охранников выдвинулся открывать ворота. Карташ уже разобрался, что особнячок, который ему отвели под беззаботное проживание, является так называемым гостевым домиком, то бишь тут останавливаются почетные гости города Нижнекарск и лично господина Зубкова. Домик был оборудован системой видеонаблюдения: одна камера располагалась над воротами, что позволяло видеть, кто пожаловал, другие – по периметру двора. Про то, что видеонаблюдения не избежали и внутренние покои, приходилось лишь догадываться, но Карташ не сомневался, что так оно и есть. А проверять свои догадки, откручивая плафоны или снимая со стен зеркала, ему было совершенно незачем. Ну а комната с мониторами, где безотлучно находится один из стражей, разумеется, располагалась в крыле дома, целиком отданном караулу. В том таинственном крыле Карташ не бывал и вовсе не рвался там побывать.

Во двор въехала новенький «Опель Вектра-Б», остановился сразу за воротами, и из машины выбралась... Пловчиха. Причем прибыла она в совершеннейшем одиночестве, без телохранителей, без шофера и без своего друга-олигарха.

Прибытие сей нерядовой, как ни посмотри, особы Карташ наблюдал из окна.

Понятное дело, он не припустил стремглав наружу выражать почтение и целовать взасос ручку местной принцессы. Ему-то какое до всего этого дело, уж точно прынцесса не по его душу пожаловала. Однако неожиданно оказалось – по его...

Вскоре в комнату к Карташу вошел один из охранников, распорядился от двери:

– Попрошу пройти за мной.

Алексей «прошел» – чего там по пустякам артачиться, в конце концов, любая неожиданность в его положении может одарить крупицей информации, и не стоит разбрасываться этими крупицами...

Охранник сопроводил Карташа до «опеля», открыл левую переднюю дверцу, показал рукой: забирайся. Пожав плечами, Алексей сел в машину. На водительском месте уже восседала Пловчиха, а на заднем сидении устроились два караульщика из тех, кто нес охрану домика.

«Неужели пора? – подумал Карташ. – Но почему меня вывозит эта дамочка, почему меня одного?»

– И куда мы направляемся? – как можно более беззаботным голосом поинтересовался Алексей.

– Тут недалеко, – коротко ответила Пловчиха, задним ходом выезжая из ворот. И больше не произнесла ни слова.

Карташа отчего-то тоже не тянуло заводить и поддерживать светскую беседу.

Может, из-за двух обломов, молча сопящих сзади, может, из-за того, что ему от этой барышни ничего, собственно говоря, не надо. А что ей потребовалось от него – выяснится, куда оно денется, ведь есть же у этой поездки пункт назначения...

Пунктом назначения оказался бассейн. Они подъехали не к парадному входу, а к заднему крыльцу, все трое вошли внутрь здания, никого не встретив по пути, прошли какими-то коридорами, поднялись на второй этаж. Здесь их сплоченная до сего момента группа разделилась. Пловчиха вошла в открытую перед ней одним из караульщиков дверь с цифиркой "1", небрежным жестом поманила Карташа за собой, а вот караульщики остались по ту сторону двери и дверь эту закрыли. «Ого! – изумился Карташ. – А как же быть с неусыпным охранением моей персоны? Вдруг я чего выкину против самой грандмадамы, против примы здешнего театра? И пущусь в бега?» Но пускаться разумнее всего было бы вплавь, потому что дверь с цифрой "1" вывела их к двадцатипятиметровому бассейну. Все как положено, как и в любом другом бассейне: прозрачная вода голубого отлива, водная поверхность разделена вдоль веревками с нанизанными на них оранжевыми пластиковыми кругами, большие часы на стене. Вот только доселе Карташу не приходилось бывать в безлюдных бассейнах, где не видно ни души и не слышно плесков, фырканья-визгов-разговоров и шлепанья босых ног по кафельным плиткам.

– И... что? – вырвалось у него.

– А ничего, – повернулась к нему Пловчиха, – купаться будем.

– Ага, – Алексей изо всех сил старался сохранить лицо. – Что ж... дело хорошее.

– А что вам не нравится, в толк не возьму, – она расстегнула молнию спортивной куртки, обнажая закрытый купальник. – Или вам больше нравится взаперти торчать?

Карташ смотрел в ее серые холодные глаза, в которых не обнаруживал ни намека на лукавство, никаких тебе смешинок там не вспыхивало. Она говорила абсолютно серьезно. И не просто говорила, а продолжала раздеваться. Сбросила куртку, сняла кроссовки, стянула спортивные штаны. Подошла к шкафчику, каких вдоль стены с десяток, распахнула дверцы одного из них, достала оттуда две пары пляжных шлепанцев-"вьетнамок", бросила одну под ноги Карташу.

– Если не желаете плавать голышом или в том, что у вас... под верхней одеждой, в этом шкафчике найдете плавки. Новые, в упаковке.

Объясняя Карташу, где чего взять, она уже успела натянуть на волосы (благо короткие) купальную шапочку.

– Я смотрю, у вас тут все помешаны на двух вещах, – Карташ присел на край бассейна, не торопясь следовать чужой прихоти с нерассуждающей лакейской готовностью. – На спорте и на желании испытать меня каким-нибудь очередным состязательным видом. Просто какая-то олимпиада для отдельно взятого москвича.

– Заплывов наперегонки я с вами устраивать не намерена. Вам у меня все равно не выиграть.

– Значит, вы все-таки занимались плаванием?

– Что значит «все-таки», – сказала она без всякого выражения. И вообще пока мало-мальских эмоциональных перепадов Карташ за ней не заметил, Пловчиха производила впечатление крайне холодной и надменной особы... Впрочем, знакомство их было недолгим и выводы делать было преждевременно. – Просто занималась, если вам интересно. Даже входила в молодежную сборную России.

Может, сейчас входила бы и во взрослую.

– Что же помешало?

– Кто, – поправила она, направляясь к лесенке в воду.

Карташ не стал уточнять, был ли это алюминиевый магнат или кто-то совсем другой, от кого уж она перешла почетным трофеем к алюминиевому магнату.

Собственно, какая разница?..

– А если я вместо того, чтобы плескаться аки карась, возьму вас в заложницы? – спросил Карташ. Хоть он и придал голосу игривости, однако обдумывал этот вариант всерьез, и у него получились мысли вслух. Вариант, понятное дело, манил своей доступностью, только прежде требовалось просчитать все последствия...

– Пожалуйста, – она пожала развитыми плечами и положила ладони на поручни лесенки. – А что вы станете требовать и от кого, простите?

– От кого, понятно, – от вашего... друга, от господина олигарха.

– Придется сразу огорчить, – сказала она, спустившись в воду по лесенке уже по грудь. – Моего друга здесь нет. Хотя с ним немедленно свяжутся, и он сможет руководить операцией по моему спасению по телефону. Ему не впервой руководить по телефону. И что, дальше от вас последует обычный набор: вертолет, мешок долларов, милиции не сообщать?

– Добавим к этому набору освобождение моих товарищей.

– Где же знаменитая московская голая циничная расчетливость? – она оттолкнулась от бортика. – Ну тогда торопитесь, пока я далеко не уплыла.

– Я могу и подождать немного. Когда-то же вы приплывете назад, – Алексей закатал рукав и опустил руку в воду.

– Вода спортивной температуры, вас не пугает? – она плавными движениями рук удерживала себя на спине.

– Спортивная – это сколько?

– Восемнадцать градусов.

– Чего там пугаться, моя любимая температура...

Карташ ощущал в голове полнейший сумбур, слишком внезапно свалилось еще и это. Он пребывал во вполне понятной растерянности, нынешняя ситуация сравнима с такой: ходишь, мечтаешь, как в один день вдруг разбогатеешь, и вдруг совершенно неожиданно видишь открытые двери банка, на полу лежит туго набитый купюрами мешок и никого вокруг. И застываешь в параличе, понимая, что такой шанс, наверное, больше в жизни не представится, что надо действовать, но вместо действия лихорадочно раздумываешь: где подвох, где спряталась засада, как такая великолепная ситуация вообще могла сложиться? Хотя, может, насчет великого шанса он преувеличивает? Нет никакого шанса, одна лишь видимость, и барышня спортивного сложения все заранее просчитала холодным, расчетливым умом...

– Хорошо. Быть взятой в заложницы вы не боитесь. А как насчет того, что я могу убежать? Что скажет ваш... друг, когда вернется неизвестно откуда?

– Почему ж неизвестно, очень даже известно откуда. Вы что-нибудь слышали про Олений Склон?

– Нет, – ответил Карташ, чувствуя, что неуклонно поддается чужому течению.

Она подплыла, ухватилась за бортик.

– Есть такое место на Чукотке, называется Олений склон. Его еще в советские времена геологи обнаружили. Некая природная аномалия... или наоборот – нормалия, от которой мы отвыкали, изгадив природу где только можно.

Представьте себе холм, южный склон которого каждый год покрывается грибами, густо, так что живого места от грибов нет. Каждый год одна и та же картина.

Опять же каждый год точно по этому холму проходит тропа миграции оленей.

Разумеется, они вытаптывают склон, что твои слоны. А весь кайф заключается в том, чтобы собрать грибы, когда олени на подходе, в зоне прямой видимости, посадив и вертолет на оленьей тропе. Не все находят в этом мероприятии кайф, но он не просто находит, для него ежегодный вылет на Олений склон крайне важен.

Что-то вроде жизненного талисмана. Если сообщат, что олени пошли, он срывается откуда угодно и мчится на Чукотку. Однажды даже с Кипра сорвался... Разве что из мест заключения сорваться не мог.

– Вы меня дразните, сманиваете на побег?

– Вы надеетесь, что сможете далеко убежать? – ответила Пловчиха вопросом на вопрос и, оттолкнувшись от борта, медленно поплыла по дорожке бассейна.

"Допустим, побег, который я исполняю в лучшем виде без помарок, – размышлял Карташ. – Допустим, я иду сейчас к двери, успешно вырубаю двух караульщиков, забираю себе их «беретты», вяжу ручки-ножки этой девочке... И далее? Далее разживусь мобильником Пловчихи, видел в ее «Опеле» мобильник, звоню в Москву по поводу родителей. Освободить Машу и Таксиста нереально, значит, придется уходить одному. Даже если шухер поднимется не сразу, фора в час-два мне ничего не даст, даже если я угоню тачку, перехватят на трассе за милую душу. Значит, только пешедралом по тайге, и никак иначе. Однако главный вопрос в другом: зачем мне это нужно одному? А ведь есть еще не менее значимые дополнительные вопросы, например, такой: а не элементарная ли это провокация?

Меня испытывают на стойкость к побегам, как доселе испытывали боксом, и на самом деле все под контролем, все просматривается, простреливается..." И был еще один вопрос, который Карташ не мог не задать водоплавающей панночке. И задал, когда Пловчиха вновь оказалась напротив него:

– Ну хорошо, я не смогу далеко убежать, но вы-то поплатитесь за свою... легкомысленность?

– Кто вам сказал, что это я поплачусь! – Она удерживала себя в вертикальном положении, неспешно работая ногами. – А насчет того, чтобы взять меня в заложницы, я вам так скажу – пробуйте. Только, увы, я заложник не ценный. Меня без колебаний продырявят вместе с вами, ляжем рядышком. Увы, по выражению одного нашего общего знакомого, я – вещь заменимая. Из незаменимых женщин для него на этом свете существует лишь одна – Лариса.

– Это не та ли суровая дама в очках, что сидела за общим столом?

– Ага. А сейчас с вашим участием или без вашего я все же поплаваю нормально.

Если до этого она медленно плавала на спине в стиле черноморских курортников, то, перевернувшись на живот, пошла кролем. И тут было на что посмотреть. Всегда приятно посмотреть на настоящего профессионала в работе, будь то десантник или пловец, будь то мужчина или женщина. Если у Карташа и оставались какие-то сомнения насчет ее спортивного прошлого, то теперь он мог с ними проститься, доказательство получено неоспоримое.

Карташ больше не раздумывал, чем ему заняться. В конце концов, когда еще доведется поплавать в бассейне! Он переоделся в плавки, обнаруженные в шкафчике, прыгнул с бортика.

Понятно, состязаться с подругой Зубкова он не стал ни в скорости, ни в отточенности техники, где уж там тягаться. Карташ плавал в свое удовольствие незамысловатым, спокойным брассом, подруга Зубкова получала свое удовольствие – от спортивного кроля. Так и плавали они: как бы вместе, по соседним дорожкам, но все-таки порознь. Из воды вышли, правда, одновременно.

– Если вы еще не передумали меня похищать или спасаться бегством, я попробую вам помочь, – сказала она, надевая пляжные шлепанцы. – Идите-ка за мной.

В комнате, куда Алексей зашел следом за Пловчихой, имелось окно, целиком закрашенное, как в поликлиниках и в общественных уборных, белой краской.

– Оно выходит на улицу и легко открывается. Если вы не слишком торопитесь прыгать со второго этажа, то, будьте так любезны, достаньте из холодильника сок. Мне – апельсиновый, себе – что пожелаете.

Окно и холодильник – не единственное, чем располагала комната, хоть и была она невелика. Еще здесь стояли два топчана, кресло с феном-колпаком, какие встречаются в парикмахерских, вертикальный солярий, шкаф, не иначе, набитый вещами первой плавательной необходимости, висела на стене аптечка...

Пловчиха легла на топчан, вытянула, скрестив, длинные ноги.

– Комната для массажей и прочих релаксаций? – поинтересовался Карташ, вручая здешней прынцессе заказанный пакет апельсинового сока с прилагающейся к нему соломинкой. – Чего еще желаете, пока я не выпрыгнул в окно?

Ему ответили не словами.

Признаться, чего-то подобного Алексей ждал, перебирая варианты. Но никак не ожидал, что все произойдет так быстро и так... откровенно. Да уж, все происходило откровенней некуда.

Пловчиха гибко приподнялась с топчана, запустила пальцы под резинку его плавок, провела длинными пальчиками там. Проделывала она свои манипуляции, склонив голову к плечу и глядя на него с откровенной подначкой.

– Ну? – спросила с вызовом. – Вам, сударь, изложить мое желание в словесных оборотах или, может быть, еще прикажете в письменном виде?

Какие уж там обороты. Какие уж там письмена. Просквозил в душе холодок осознания того, что его собираются откровенно использовать в роли эдакого жиголо, мол, ну-ка, покажи, москвич, чему тебя там, в столицах, обучили. Однако в подобной ситуации, когда красивая молодая самка предлагает себя, мужчина с негодованием оттолкнет проказничающие ручки только в том случае, если он законченный импотент или, как говорится, проходит по другой части. Поскольку Карташ ни в первых, ни уж тем более во вторых категориях не числился, то...

Впрочем, его принадлежность к самой пока, слава богу, распространенной категории выдало предательское естество. Извечные инстинкты брали дело в свои руки.

С чувством приятной обреченности Алексей опустился рядом на топчан. Она закинула руки ему на шею, прильнула. Карташу оставалось лишь не оплошать при исполнении.

И, думается, Карташ не оплошал. Происходившее на массажном топчане более всего походило на показательные выступления в виде спорта под названием синхронное совокупление. Умело, профессионально, отточенно, обязательная программа, произвольная программа, трюковой каскад, задняя поддержка, двойной сексуальный тулуп, вращение с подкруткой, завершающий поклон. Когда позади остался первый раунд, Алексей подумал, что не случайно на ум приходят спортивные термины. Прынцесса здешних алюминиевых краев занималась с ним любовью так же, как ежедневно плавала для здоровья, как занималась на тренажерах и совершала регулярные променады: отдавалась тренированным телом без чувств и эмоций, лишь для телесного здоровья, используя его не более чем хорошего спарринг-партнера. Однако Карташ никак не мог бы сказать, что ему происходящее категорически неприятно. Отнюдь, отнюдь. Кто говорит, что спорт высших достижений – это обязательно плохо...

– Но ведь сторожа доложат обо всем твоему покровителю, тебя это не тревожит? – спросил ее в паузе Алексей, поднимая с пола так и не вскрытый пакет с соком.

– Слушай, а кто тебе сказал, что они доложат? Не забивай голову моими сложностями, нашими сложностями, тебе все равно не понять, что у нас тут, как у нас тут, и знать тебе это не обязательно.

«Как сказать», – подумал Карташ. Но уже понял, что на все его расспросы, чего бы они ни касались, а уж тем более если будут касаться действительно важных для него вещей, он не добьется никакого вразумительного ответа. Он также знал, что эта вылазка в бассейн закончится для него возвращением в гостевой дом предварительного заключения. Ну разве что не столь быстро последует это возвращение.

И материальным воплощением последней мысли стал раунд второй, начавшийся после непродолжительно перерыва, взятого участниками соревнований...

Таким происшествием отметился третий день заточения. Но и день четвертый вышел отнюдь не заурядным. Вернее, вечер выдался незаурядным, день-то как раз прошел по скучному сценарию первых двух дней заточения...

Глава 9

Пикник в багровых тонах

Восемнадцатое сентября 200 года, 20.15.

В восемь вечера во дворе уже включали фонари. Все-таки подступала, царапалась в дверь осень, и темнело с каждым днем все раньше.

Шашлычный дух плавал по двору. У мангала орудовал Поп. Несмотря на прохладный вечер, он скинул куртку и остался в одной зеленой, армейского образца футболке – видимо, согревался от углей. Невысокий, плотный, во всех движениях расчетливый, сейчас он особенно походил на заядлого охотника, готовящего только что настрелянную дичь.

Алексей едва проснулся. В лучших латиноамериканских традициях он устроил себе сиесту, то бишь послеобеденный отдых. Правда, в отличие от донов Педро и сержантов Лопесов, завалился днем в кроватку не из-за дневной жары, а по более прозаической причине – поздно лег спать, где-то лишь часа в четыре утра. Уснуть ему не давала не спортивная красотка Пловчиха (с ней вышло в точности как Карташ и предполагал – матч по сексболу закончился, и они распрощались), а собственные мысли. Кажется, в голове Алексея начал вызревать план... сложный, чертовски сложный план, требующий скрупулезнейшего продумывания, требующий тщательно все взвесить... Вот полночи Карташ обдумывал и взвешивал, а досыпал днем.

– Это тебе повелели или сам придумал? – Алексей спустился во двор и подошел к Попу.

– Что-то среднее, – сказал Поп, помахивая над углями картонкой. – Зуб звякнул по телефону, поинтересовался, не заскучали там мои гости дорогие, в одиночках-то. «Не жаловались», – говорю. «Что не жаловались, то похвально, – говорит. – Ну организуй им, типа в награду за примерное поведение, чего-нибудь по своему выбору».

Поп так и сказал: «Звякнул по телефону». Насколько Карташ изучил этого человека, случайно проговориться он не мог, значит, сказал так специально. Тем самым показав, что знает про то, что я знаю об отсутствии Зубкова, про Олений склон и прочую фигню, а также Поп дает мне понять, что знает и о моих амурах с русалками. Конечно, не приходилось всерьез надеяться, что от него укроются амуры, однако ж в очередной раз невольно напрашивается вопрос: почему госпожа Пловчиха нисколько о том не беспокоится, плюс о том, что ее благоверного проинформируют тож. У-уф, как тут все сложно закручено, в империи-то гражданина Зубкова...

– Сие значит, если я тебя правильно понял и если обратить внимание, сколько шашлыков ты заготовил, ожидается коллективный ужин. И я увижусь наконец после долгой разлуки со своими товарищами по счастью, по неземному счастью от пребывания в городе Нижнекарск?

– Значит, значит. Я ж говорю, за примерное поведение вам пожалован вечер встреч, а выбор программы доверен мне.

– И ты выбрал шашлыки? – Карташ сунул в угли щепку, зажег, прикурил от нее.

– Хотя, не поверишь, шашлык как блюдо уважаю не очень, зато люблю его готовить. И запах, особенно запах люблю. Шашлычный запах – это, я тебе скажу, восьмое чудо света.

– Когда других привезут?

– Скоро. Уже выехали за ними, – Поп бросил картонку на землю, вытащил из заднего кармана брюк плоскую фляжку. – Не желаешь?

– Давай, – Карташ принял фляжку, понюхал, отхлебнул, одобрительно покивал.

– Хороший коньячок. Импортный, небось.

– Ага, португальский, – Поп тоже отхлебнул, помотал головой. – Хорош. Такого коньяка у нас пока не вырастишь. Правильно говорит Зуб: чего у нас не растет, надо завозить не думая. Тут я его целиком и полностью поддерживаю.

– А есть вопросы, где не целиком и полностью?

– Зачем подкалываешь, москвич? Тебе с нами тут жить... еще какое-то время, чего ради портить отношения, не пойму...

– Согласен, – искренне признал не правоту Карташ. – Нервы и прочее. А может, все оттого, что о многом хотел бы у тебя спросить, да уверен, что напорюсь на вежливый – а то и не очень вежливый – уход от ответа.

– Попробуй, может, и не напорешься, – Поп вновь протянул фляжку Карташу.

– Попробовать можно, отчего ж не попробовать... Вот скажи мне для затравки, дорогой товарищ Поп, все эти Швеции-Хренеции, биогаз, переработка отходов, очистка стоков... не означают ли, что твой хозяин готовится если не к восьмому, то уж точно к двенадцатому году? Набирает пакет, с которым выйдет к народу на президентских выборах. Передовые технологии, забота о детях и все такое прочее... А если при этом еще и продемонстрировать крупный город, тот же Шантарск, к примеру, широким шагом обновляющий облик и технологии, то, глядишь, и выберут, а?

– Было бы неплохо, – рассмеялся Поп. – И я, может, на что сгожусь. Уж силовой министр из меня получился бы не хуже нынешних. Ну, о чем еще спросишь?

– Как вы узнали о нашем вагоне?

– Думаешь, я в курсе? Ты не у меня про то спрашивай, ты у Зуба спроси. Как полагаешь, что он тебе ответит? Вот то-то, москвич. На, хлебни-ка еще коньячку.

С вопросами у нас не очень получается... Знаешь, лучше я тебе историю одну расскажу. Вроде и по ситуации положено истории травить. Выпили, задымили, костерчик, считай, имеется, до тайги рукой подать, дело лишь за охотничьими побасенками. История тоже в каком-то смысле охотничья.

Карташ пожал плечами, мол, чего бы и не послушать, сел на деревянный ящик.

Поп снова принялся обмахивать мангал своей картонкой и поворачивать шампуры. И эти занятия он совмещал с рассказом:

– Ты уже в курсе, что я служил в ментовке. Бегал по земле оперативником. И происходило это в... ну, название произносить не будем, ни к чему оно, скажем просто – в городишке обыкновенных российских размеров, тысяч эдак на двадцать народу-населения. И вокруг тамошнего народунаселения, как сплошь и рядом бывает с подобными городишками, гнездилось несколько воинских частей. Раз есть части – значит, из них, случается, бегут. И вот сбежали очередные дезертиры из какого-то там пехотного полка. Сбежали нехорошо: положив трех своих товарищей, прихватив в дорогу «калаш» и два полных магазина. И мне, например, как-то сразу стало ясно, что хлебнем мы с этими парнями кислых щей.

Вообще-то, бегуны обыкновенно ведут себя до крайности глупо. Либо забуриваются в тайгу, где либо с концами пропадают, либо выходят сдаваться ободранные и голодные, либо нападают на хутора, чем обнаруживают себя, и дальше ими уже занимаются военные – окружают и обезвреживают. Другие, кто не бежит тайгой, обычно подаются на трассу и устраивают там шумный, с пальбой, захват автотранспорта, на котором, как правило, успевают проехать не больше сотни километров, после чего их догоняют и обезвреживают, если раньше они сами не влипают в аварию. А как правило, именно что влипают.

Эти же бегуны вели себя по умному, что было необычно. Спрятались где-то в городе, отсиделись, раздобыли гражданскую одежку, незаметно проникли на вокзал.

Правда, при посадке в поезд их все-таки срисовали. При этом в руках у одного из них был замечен длинный сверток, который мог быть только автоматом.

Вокзальные менты захват проводить забздели... И в общем, правильно забздели, полезли бы – таких дров наломать могли, что ой-ей-ей. Короче, перекинули проблему на нас. Мы тут же распорядились по телефону, чтоб поезд придержали минут на пять, но никак не дольше – никак нельзя было спугнуть дезертиров. После чего мы попрыгали в «уазик» и помчались... но не на вокзал, а на ближайшую к городу станцию. Там дождались поезда и подсели в него.

Дошли до вагона, в котором ехали дезертиры, заваливаем в проводницкое купе, вводим бабешек в курс дела, потом успокаиваем, пресекаем истерики, расспрашиваем, что и как. Одна из проводниц говорит, что заходила в купе к этой парочке, больше в том купе никого нет. Говорит, ей сразу бросилось в глаза, что парни заметно на взводе. А вот ни автомат, ни сверток ей на глаза не попался.

Но у нас не было сомнений, что «калаш» у парней под рукой, что он не на предохранителе и они начнут палить из него при первом шухере. А патронов у них до дури.

Начинаем обмозговывать захват. Впустую, ради одной разведки, в купе соваться незачем. Чего там разведывать, все и так ясно. Ясно, что единственная сложность – это автомат. Удастся перехватить автомат, не допустить стрельбы – считай, взяли. А как это сделать, когда парни держат палец на курке, нервишки у них напружинены, и на любое отодвигание двери может сыграть очко и дернуться палец на спуске? А уж тем более, ежели вдруг в купе просунется подозрительная рожа.

Кому идти – спички не тянули. Тут оно как бы выходило без вопросов, едва только повнимательнее друг на друга взглянули. Я получался самым подходящим, без конкуренции, бляха: небритый, с синевой под глазами, то есть на мента похожий меньше остальных, что в данном случае было важнее всего остального-прочего. Для пущей непохожести меня вдобавок соответственно обрядили. Нашли мне какой-то ватник, потертую кепку из дерматина, ботинки я поменял с приличных на откровенно народные, нечищеные, с въевшимися в ботиночную кожу каплями белой краски. Водка, ясное дело, у проводниц имелась, пришлось конфисковать бутылочку. Побрызгал я из нее на ватник для запаха, хлебнул граммов сто для куражу, сунул бутылку в ватный карман, в другой карман пихнул стакан и пошел.

– А чего это ты мятый и небритый на службу приходил?

– Так в засаде всю ночь просидел. Как сейчас помню, тогда джедаев ловили, вот их и подждал. Но только на этот раз проторчал ночь впустую.

– Кого ловили?..

– Джедаев. Так у нас звали шайку домушников, гастролеров из Архангельска. Они обнесли в соседнем городе две зажиточные хаты, сдернули оттуда в тот же день и, по верным сведеньям, залегли на дно не где-нибудь, а именно у нас. По наводкам «барабанов» устроили засады по нескольким адресам. С адреса я и пришел в отдел, доложиться и попал как раз на выезд.

– Потом-то словили джедаев?

– Ловят только бабочек и триппер. А мазуриков задерживают. Ты погоди со своими джедаями, речь сейчас про дезертиров. Так вот, порешили мы тогда, что самым правильным, то есть самым безопасным, будет разыграть незамысловатую сценировку «русский мужик в поисках собутыльников». Незамысловато, но предельно жизненно.

Солдатиков я оповестил о своем прибытии заранее. Если вломиться к ним без предупреждения, дескать: «Ага, не ждали!», – то пристрелят железно. Поэтому я сперва вломился в соседнее купе, пошумел там малость с пассажирами и уж потом взялся за дверь солдатского купе. Отодвинул, типа вгляделся пьяными глазами и заорал радостно: «Во, вы мне и нужны! А то одна интелихенция едет и дряхлые старухи!» Ну и, не дожидаясь приглашения с согласием, в полном соответствии с образом, вваливаюсь и плюхаюсь на лавку. Сразу вытаскиваю бутылку и стакан.

Только сев на лавку, я осторожно глянул им в глаза. Внутри все похолодело.

Глаза у них огромные и дурные, как юбилейные рубли. Понимаю, что шмалять начнут по первому нервному дерганью. И воздух в купе наэлектризован до густоты, прямо как желе колышится. Короче, одно неверное мое движение, и кердык.

Где автомат, я, понятное дело, сразу от порога срисовал. Лежит на коленях у того, кто слева, завернут в тряпицу. Прятали они его, надо сказать, крайне неаккуратно. Сквозь дырки в мешковине металл поблескивает. К тому же одна рука у солдата засунута под тряпку – любой догадается, что тут нечисто. Ну а я что?

Я делаю вид, что ни хрена не замечаю. Наливаю себе, им. Понимаю, что расспрашивать их ни в коем разе нельзя, ни о чем нельзя, потому сам балаболю без умолку, травлю байки, сыплю анекдотами.

Хлопнули и они по стакану, чутка расслабились. Главное – солдат руку с автомата убрал. Все, теперь не было никаких причин откладывать захват. Что делать – яснее ясного. Рвануть автомат на себя, просто, не мудря, отпрыгнуть в сторону, вопя во всю глотку «Атас!» или чего на ум придет. Наши должны уже быть на стреме в коридоре, услышат, поймут, сходу влетят и вмиг скрутят бегунов.

Сижу, чувствую, надо начинать. И вот эту грань между эпохами я четко осознаю, как живую, блин. Как государственную границу со вспаханной полосой и со столбиками, где с одной стороны воюющие державы. Перешел – возврата нет. И только от меня зависит, когда переходить или нет. От меня зависит, сколько они еще будут дышать свободой, которую они потом нескоро увидят, если увидят вообще. Парни расслабились, в их глазах несколько потух чумовой огонь. Уж не знаю, чего они сдернули из части, чего и с кем не поделили, с виду обыкновенные молодые парни, чьей молодости отмерян срок ровно до той секунды, когда я начну работать.

Ну я, понятное дело, долго затягивать процесс не стал, права такого не имел. Болтая очередной анекдот, потянулся к бутылке на столике, резко изменил траекторию, сдернул с колен тряпицу с автоматом, отпрыгнул на дальний от них и ближний к двери край полки. Закричал что-то там дурноматом. Наши парни вломились в купе с первым моим воплем, повязали дезертиров в две секунды, не встретив никакого сопротивления. Те вообще рыпнуться не успели. Не профессиональные ж террористы, прошедшие спецподгтовку. Ну а меня потом представили к премии размером в полоклада.

– Поздравляю, – сказал Карташ.

– Ну что, москвич, хорошую байку я тебе рассказал? Понимаешь, про что она? А про то, что все мы на самом деле постоянно пребываем в таком пограничье, какое я в том купе почувствовал шкурой. Пьем, жуем, чего-то планируем, а кто-то в этот момент решает твою судьбу. Иногда ты видишь, от кого именно зависит твоя судьба, иногда не видишь, однако все равно кто-то в этот момент решает твою судьбу.

– Да ты философ, как я погляжу, – усмехнулся Карташ.

Из дома вышел один из охранников, прошествовал к воротам. Видимо, ему позвонили, сказали, что подъезжают, потому что он сразу пошел открывать ворота.

И где-то через полминуты в ворота въехал джип.

Вот, как говорится, и встретились. Вот и воссоединились спустя три с половиной дня.

Бурной радости от встречи никто не выразил, в общем-то, не та у них ситуация, чтобы могло что-то обрадовать, ну разве что если вдруг каким-то немыслимым, совершенно фантастическим образом их отбросило бы во времени, перенесло бы вновь в Туркмению, в тот день, когда предотвращенное покушение на Ниязова было уже позади, а платина была еще на складах неприметной товарно-грузовой станции Буглык, ни о каком Кацубе они еще тогда и слыхом не слыхивали и все еще можно было переиграть, если знаешь, что ждет впереди, тогда еще запросто можно было убраться от греха подальше в любую из сопредельных стран, пользуясь расположением самого всесильного Туркменбаши. Обиднее всего не когда не можешь никак словить птицу счастья, а когда уже поймана – и вдруг ускользает из рук...

Гриневский за эти дни осунулся, под глазами легли темные круги, резче обозначились скулы. Маша выглядела так же, как и прежде... разве вот во взгляде появилась отрешенность. Ну а внешность Карташа претерпела изменения, правда, в его случае – к лучшему. Помнится, когда их расставали, выглядел он совсем неважнецеки, побитый, опухший. Сейчас, если зеркало не врет, он смотрится получше, почти нормальным человеком смотрится.

– По поводу чего праздник? – спросила Маша, оглядываясь во дворе.

– Чтоб к кнуту добавить пряник, – в рифму Гриневский достал пачку «беломора».

– Даже штрафбатникам во время войны давали роздых и усиленный паек, – усмехнулся Карташ.

– Эй, земляне, шашлыки готовы, – Поп сдвинул шампуры с «жаркой» стороны мангала на ту, где углей меньше. – Банкуйте. Посуда на кухне. Напитки в баре. Вам, наверное, хочется побыть наедине, поговорить, есть что обсудить...

– С чего это такая доброта? – Петр резким выдохом продул «беломорину».

– Зря ершишься, Таксист, – Поп накинул куртку. – Плохо с вами здесь пока что не обходились, несмотря на то, что вы перед нами крепко виноваты.

– Насчет вины я б поспорил. Только что толку...

– Вот именно, толку никакого, поэтому не будем. Если что-то имеешь против вечера отдыха, только скажи, тебя тут же вернут обратно.

На это Гриневский пробурчал что-то неразборчивое.

– Веселитесь, – и Поп направился к тому крылу дома, что было отведено под караульные нужды.

Веселитесь... Веселья в себе Карташ не ощущал. А вот что он ощущал в себе, так это непонятную тревогу. Больным зубом ныло так называемое чутье. С чего бы?..

Сейчас в зоне видимости находился один из трех охранников – сидел неподалеку на скамейке, скромненько и незаметно, однако не приходилось сомневаться, что он надежно держит свой участок. Еще один караульный должен находиться в комнате с мониторами, ну а где третий... бог его знает, третий вышел из машины и скрылся в направлении все того же крыла дома, отведенного под караул... Нет, в отношении охранников ничего необычного вроде бы не наблюдается. Однако тревога не унималась. А за последнее время – особенно за последнее время – Карташ привык всецело полагаться на чутье.

Его о чем-то несущественном спросила Маша, он что-то ответил невпопад, Гриневский выдал какую-то реплику, что-то насчет Зуба...

Какая-то мысль... или, скорее, бледный, по воде писанный вектор подозрения высветился в мозгу. А у любого вектора есть свойство указывать направление...

– Пойду-ка прогуляюсь до бара, заодно посуду прихвачу, – громко, чтобы слышал охранник во дворе, сказал Алексей.

И не дожидаясь, что там скажут или не скажут в ответ Маша и Таксист, Карташ быстро зашагал к дому. В доме, опять же быстрым шагом, прошел в гостиную, где и находился бар, вытащил из бара что подвернулось под руку – а под руку подвернулась литровая бутылка водки. Выйдя в коридор, Алексей свернул в спальную, свет включать не стал, прошел к окну, распахнул его, сунул бутылку в карман и перемахнул через подоконник. Он старался не произвести ни малейшего звука, и у него это получилось.

Спальня располагалась поблизости от караульного крыла, только за угол повернуть. Карташ повернул. Небольшое крыльцо освещала лампочка, которую не выключали даже днем. Дверь, что вела в караульные покои, были приоткрыта.

Карташ колебался недолго. В конечном счете, вытащит из кармана фуфырь, сработает под дурака, типа – «Пришел за тобой, Поп, пошли-ка лучше вмажем»... А проверить свои подозрения необходимо.

Среди необъяснимых вещей, творящихся на подконтрольной Зубкову земле, должны же хотя бы в порядке разнообразия происходить вещи объяснимые. В частности, объясняющие, зачем потребовалось Попу собирать пленников всех вместе, когда гораздо спокойнее лично ему этого не делать? Возможно, не расскажи Алексею Поп свою ментовскую байку, Карташ бы и не дернулся, кушал бы сейчас шашлык, запивал бы водкой, перебрасывался бы с Машей и Гриневским невеселыми шутками. Однако сработало чутье. И среагировало оно, вполне возможно, не на что другое, как на философскую подкладку Поповской байки: кто-то в данный момент обязательно решает нашу судьбу, а мы, дескать, и не догадываемся об этом. Поп, очень похоже, элементарно проговорился, сам о том не подозревая. Взял и облек в форму байки то, что вертелось у него в подсознании.

Карташ, ступая со все осторожностью, поднялся на крыльцо, прильнул к стене, придвинулся к приоткрытой двери. Услышал приглушенные голоса, доносившиеся из глубины крыла, – естественно, слов было не разобрать... нет, не голоса, а голос. Голос одного человека. Ага, вот, кажется, звякнула посуда...

Алексей аккуратно потянул на себя дверь, та отошла, не скрипнув (а хозяйство содержат в образцовом порядке, с-суки), заглянул внутрь. Увидел дремлющие в полумраке сени, куда выходят две двери, из-под одной пробивается свет, оттуда же доносится и голос.

Карташа не сильно беспокоило, отразился он мониторах или нет, попал ли он в фокус какой-нибудь камеры или удачно камеры избежал. В конечном счете, если все не так, как он себе напридумывал, и его поймают за столь малопочтенным занятием, как подглядывание с подслушиванием, – ну не ухудшит же он себе жизнь!

Расстреливать в назидание другим не станут, ну, усилят режим, переведут на более строгий, всего и делов-то... разве что шашлыки накроются, вот чего действительно будет жаль.

А если все так, как он напридумывал, то... то какие-то мониторы и камеры роли уже не сыграют.

Человек за закрытой дверью, из-под которой пробивался свет, продолжал что-то бубнить. Карташу необходимо было разобраться слова. Вполне возможно, от этих слов зависит жизнь некого старшего лейтенанта ВВ (бывшего или действующего, это как кому угодно считать) и его товарищей по многочисленным несчастьям...

Алексей вскользнул в сени. Наконец-то спортивный стиль жизни, культивируемый в империи Зубкова, принес реальную помощь – сейчас следовало радоваться, что на ногах мягкие, пружинистые кроссовки, а не тяжелые говнодавы...

Когда Алексей под влиянием безотчетной тревоги задался вопросом, а зачем понадобилось Попу затевать весь этот балаган с коллективными шашлыками, да еще в отсутствие пахана по кличке Зуб, то его внезапно озарило ответом – верить в который никак не хотелось, но зато он, ответ этот, объяснял все непонятой. Вот именно что в отсутствие пахана, только и затевать в отсутствие пахана! Потому что...

Твою мать! По крыльцу, с которого только что убрался Карташ, затопали башмаки. Бля! Попал, как грецкий орех в клещи. Спереди тупик, сзади напирают.

На принятие решения было от силы секунды две.

Карташ метнулся через сени, распахнул дверь, из-под которой никакой свет не пробивался, скользнул внутрь и прикрыл дверь. Успел? Заметили?

Сквозь щелку Алексей увидел, как распахнулась дверь напротив, вырвавшийся из помещения электрический свет желтым прямоугольником упал в сени, и в проеме нарисовалась кряжистая фигура Попа. Поп, разумеется, расслышал Карташево шебуршание за дверью, распахнул дверь и... увидел того человека, что как раз ступил с крыльца в сени.

Поп шагнул вперед, навстречу вошедшему, уходя из поля зрения Карташа – Алексей не стал рисковать, не стал приоткрывать дверь шире.

– Слушай, Поп, – услышал Алексей голос одного из охранников, – тут...

И больше охранник ничего не сказал. Раздался хлопок, и охранник словно поперхнулся словами. Спустя мгновенье что-то мягко прошуршало, сразу за чем последовал громкий отчетливый стук.

Хлопок не мог быть ничем иным, кроме как выстрелом из бесшумки, а остальные звуки походили на те, что издает упавшее на пол тело.

И Карташ ничуть не удивился. Не удивился хотя бы потому, что в комнате напротив уже заметил вытянутые ноги лежащего на полу человека. Да и вообще имелись причины ожидать подобного – то бишь скверного развития событий.

Он замер, обратившись в слух, жадно ловя звуки. Что там делает Поп?

Заскрипели половицы – Поп, в отличие от Карташа, обут был в тяжелые армейские ботинки, да и весит килограммов на тридцать больше, несмотря что ростом на голову ниже. Так... Похоже, Поп обходит убитого, ага, судя по звукам, присел возле него на корточки. Видимо, хочет убедиться, что правки не требуется. Сейчас он щупает пульс на шее, оттягивает лежащему веко или проделывает что-то в этом роде.

А спустя секунду-другую раздался шорох, потом скрипнули коленные суставы (не иначе, Поп выпрямился), коротко вжикнула «молния» (скорее всего, карманная), прозвучал негромкий щелчок, и в сенях послышался хрипловатый голос Попа.

– На связи. Вторая сложность разрешена... – Пауза. – Да, возьму на себя.

В общем, неясностей не оставалось. За исключением, может быть, одной – убивать их будут или в плен брать?

Вот зачем потребовался Попу этот странный пикник – собрать всех пленников в одном месте, потому что поодиночке ему их было даже не перестрелять и уж тем более не взять в плен. Уже одно то, что ему бы пришлось класть девятерых своих охранников вместо трех, делало подобный план нереальным.

Была изначальная странность в этом шашлычном мероприятии, но Карташ слопал версию Попа, что, дескать, причиной всему блажь Зубкова. Чего ж тут не слопать, когда олигарх за их недолгое знакомство постарался зарекомендовать себя как раз с этой стороны. Спасибо Попу, который явно прокололся со своей байкой, та пробудило дремлющее чутье, чутье выдало сигнал опасности и, наконец, заработала мысль. И Карташ вдруг четко осознал простую вещь: старый мент Поп не стал бы создавать самому себе проблемы охранного характера, даже если Зубков там чего-то и приказал, Поп придумал бы тысячу железных отмазок, почему не сможет выполнить его указание.

Ага! Поп вновь завозился в сенях, одежда зашуршала, вот Поп крякнул натужно... Бляха, да ведь он собирается оттащить покойника в комнату к покойнику номер один! И зачем ему это понадобилось, позвольте узнать? Поп – бывший мент... Что-то в этой мысли есть. Но додумывать Карташ не стал, некогда было додумывать. Он получил шанс, равного которому может уже не представится никогда.

Поп находился сейчас спиной, и находиться ему так пару-троечку секунд, не более, к тому же обе руки у него сейчас заняты, он пятится в неудобной позе...

Так хрен ли ждать?!

Карташ вырвался в коридор, выхватывая на ходу из кармана, как гранату, свое единственное оружие литровую бутыль водки-"зубковки".

Поп оборачивается. Отпускает убитого. Выпрямляется. Все как в замедленной съемке.

Если бы Поп не потянулся к рукояти, что торчала у него из-за пояса, вместо того чтобы стать в правильную стойку и подготовить руки к защите, то Карташу пришлось бы хуже. Завязалась бы возня с равными шансами на успех. Но Поп сделал ставку на огнестрел и – прогадал. Видать, утратил оперативные навыки на сытой руководящей работе, тогда как Карташ только и делал, что практиковался в боевых условиях по программе «Выживание, выживание и еще раз – я сказал, тварь!выживание».

– Йэ-эх! -. с резким выдохом Карташ опустил бутыль на голову Попа, который успел выхватить волыну, но вот навести и выстрелить...

Литруха «зубковки» разлетелась вдребезги, заливая оседающего на пол Попа сорокаградусной жидкостью. Метнувшись, Алексей подобрал с пола вывалившийся из рук Попа «Глок» с навинченным на ствол «глушаком». И быстро отступил на два шага назад. Нет, Поп не пришел в себя наимоментально, и признаков того, что собирается прийти в ближайшие мгновения, тоже не наблюдалось.

– А мне твоя тыква казалась попрочнее, – едва слышно прошептал Карташ. – И что теперь с тобой сделать? К праотцам тебя определить или в больницу?

Вопрос был чисто риторический. Не мог Карташ вот так вот взять и пристрелить безоружного, не сопротивляющегося человека. С которым, вдобавок ко всему, недавно пил португальский коньяк. Поэтому Алексей ограничился тем, что огрел Попа рукоятью по темени, дабы не скоро очухался, да еще для надежности надел на него наручники, содрав их с пояса убитого охранника. Было бы, конечно, совсем неплохо потолковать с Попом по душам, выяснить, чей он человек. Но вот незадача – некогда.

Чей, чей... Карташ видел двух возможных претендентов на роль хозяина Попа: белобрысую сволочь и Фрола. Хотя за Попом мог стоять и некто, совсем неизвестный Карташу. Хрен их тут разберет, кто против кого и чего замышляет!..

Но кто бы ни был истинным хозяином Попа, он разработал операцию так, чтобы сохранить своего штирлица на прежнем месте. Ради пешек, пусть и в количестве трех штук, штирлицами в здравом уме не разбрасываются.

Поэтому и обязаны появиться на сцене таинственные нападающие, которые должны обеспечить Попу алиби.

Поп – бывший мент. Значит, умеет не только раскрывать, но и инсценировать преступления. Он задумал какую-то инсценировку, для того и потащил убитого к убитому. Стал бы он заниматься этим, если бы собирался линять вместе с остальными? Не стал бы. Значит, Поп намеревался остаться тут и предстать пред грозны очи Зубкова, что-то наплести олигарху, выгородить себя, а то и, еще лучше, представить себя главным героем отшумевших баталий, добиться главного – сохраниться возле властелина земли алюминиевой. Но как он оправдает, объяснит свое, мягко говоря, легкомысленное решение собрать пленников в одном дворе? Или действительно от Зубкова по телефону поступило такое распоряжение? Черт, знать бы наверняка!.. Но не отвлекаемся.

Его слова по рации: «Возьму на себя», – подразумевали устранение третьего охранника. Но почему тогда вообще всю операцию не взял на себя, чего ему стоило перекоцать всех до единого, включая и нашу троицу? Боялся, что мы разбежимся по двору, лови нас потом? Нет, ерунда, у нас, безоружных, нет ни единого шанса.

Тогда что выходит? Надо вычислить план противника. Думай, Карташ, думай, от этого зависит жизнь твоя и Маши с Гриней, иными словами – все от этого зависит, – подхлестывал себя Алексей. И мысль работала в усиленном режиме. Кто у нас самый бесполезный как свидетель чего бы то ни было? Маша. Вот ее, скорее всего, и «спасет», «отстоит» Поп, а она подтвердит, как он героически бился с вражиной.

Собираются их брать в плен или убивать? Карташ обязан был исходить из худшего.

Он выскользнул наружу. Уже совсем стемнело, стало неуютно. Двор залит светом, они как на ладони. Надо срочно уводить со двора.

Мелькнуло вдруг: а если он ошибается и это люди белобрысого черта пришли их спасать? А он их будет гасить?..

И куда со двора уводить, скажите, пожалуйста? Ситуация нарисовалась ну очен-но не комильфорная: весьма рисковое это дело – будучи обвешанным оружием, выскакивать во двор, где торчит охранник нумер три, которому, вероятно, и дан строгий приказ: «Беречь нас изо всех сил, а не убивать при первой же возможности», – однако ж рефлексы и сила самосохранения могут оказаться сильнее. Хоть кричи ему Карташ на бегу почти правдивые слова: «Измена! Попа убили! Нас атакуют!», – хоть не кричи – своим глазам старж поверит скорее. И обезопасит свою жизнь меткой очередью по Карташу. Ну, может, насмерть и не станет убивать, всего лишь ручки-ножки прострелит, но и подобное удовольствие получать отчего-то не тянет.

Алексей принял решение. В конечном счете, как поется в одной старой песне:

«Ты нам не друг и не брат». Не захочешь поверить в неочевидное и невероятное, когда тебя возьму на мушку, извини. А мне надо уводить своих из зоны обстрела, потому как этот обстрел может вот-вот начаться.

Он передвигался, почти прилипая к стене дома, которая пребывала в относительной тени. Свернул за угол. Значит, пробежать до следующего угла, там во двор, до охранника метров пятнадцать, заставить его под прицелом бросить оружие, которое пускай подбирает Гриня, попробовать что-то по-быстрому втолковать одному и другому. И всем – укрыться в доме, там можно держать оборону. А после видно будет.

Оп-па!

Он поймал краем глаза движение справа. Замер, повернулся. Через двухметровую кирпичную ограду переваливал темный силуэт. Ага, поперли гости.

Кого зазывал по рации Поп и кто может сразу начать убивать бедных сибирских пленников.

Карташ не колеблясь вскинул «Глок» и выстрелил. «Скалолаз», уже успевший взобраться на гребень стены, закрутился винтом, взмахнул руками и провалился обратно в темноту; судя по шуму и треску он рухнул в заросли кустарника.

Карташ, уже не таясь, ни к какой стене больее не прилипая, помчался в направлении двора. Охранник наверняка услышал хлопок, наверняка правильно опознал его. А вот что ему в голову придет в качестве вывода?..

Очередь остановила Карташа, едва он вывернул из-за угла и едва успел за этот угол вновь отпрянуть. Там, где прошлась очередь, разлетелась осколками плитка, какой была выложена дорожка, и взмыл фонтанчиками песок по бокам от дорожки.

– Нападение, идиот!!! – заорал Карташ что есть мочи, высовываясь из-за угла. – Маша, Гриня, падай! На землю, за машину!

В отличие от Поповского пистолета, на автоматных стволах охранников глушителей не было, поэтому звучный автоматный треск должен взбудоражить округу не хуже пожарного рельса. Короче, если незваные гости хотели сработать под ниндзя – напасть внезапно, отстреляться бесшумно и раствориться в ночи, – то этой идее им придется прошептать «гудбай». Зато им теперь абсолютно незачем сдерживать друг друга, прикладывая палец к губам: «т-с-с», можно шуметь, нисколько не стесняясь, скажем, и гранатами пошвыряться.

– Твои убиты! Поп вас сдал! Перебьют же, как курей! – прокричал Карташ и вместе с последним словом рванул из-за угла.

Он промчался дистанцию метра в три и прыгнул, уходя под защиту огромной шины от «Камаза», внутри которой была разбита цветочная клумба. Прострекотала очередь, но пули, вопреки ожиданиям Карташа, не процокали по стене дома за его спиной и не вычертили штрих-пунктир вокруг его укрытия. Охранник, похоже, лупил совсем по другим мишеням.

Алексей поднял голову над камазовской шиной – действительно, охранник, стоя на одном колене за скамейкой, лупил короткими очередями поверх забора.

Маша пробиралась на корточках вдоль «джипа», а вот Гриневского с этой точки Карташ не увидел.

– Оба в машину! – прокричал охранник, быстро обернувшись в сторону «джипа». – Эй, ты, за клумбой, тоже в машину!

Ага, кажется, до него дошло, что Карташ не превратился вдруг в Рембо-четыре и не пошел крошить всех подряд. Охраннику надо было кого-то увидеть на стене, чтобы наконец сообразить: Карташ ведет себя категорически не правильно для того, кто лелеет планы по-тихому перестрелять конвой и незаметно улизнуть.

Оглядываясь вокруг, Карташ спуртовал к «джипу». Он дважды выстрелил, когда показалось, что кто-то мелькнул за углом и у ограды. Гриня выскочил ему навстречу из-за массивного кузова «тойоты».

– Я за руль! – подлетел и охранник.

Гриня запрыгнул на соседнее с водителем сиденье, Маша была уже на заднем, а Карташ медлил, стоя возле открытой дверцы. И не зря медлил – из-за угла дома выдвинулась фигура стрелка. Карташ давил на курок, пока не иссякла обойма, и Карташ со злостью отбросил «Глок». Нужно раздобыть оружие!..

– В машину! – заорал охранник. Карташ запрыгнул в джип-"тойоту", захлопнул дверцу и пригнул голову Маши к сиденью.

– Не высовывайся!

Автомобиль взревел, резко взял с места, задев и уронив мангал с несъеденными шашлыками, развернулся.

Боковое стекло разлетелось, засыпая осколками салон. Опомнились, твари!

Хорошо еще, никого не задели...

Вообще-то нападающие чуть запаздывали с правильными решениями. Видимо, были здорово обескуражены тем, что их встретил автоматный огонь, а не объятия Попа, цветы и горячий ужин. И это после того как Поп сообщил, что все идет нормально, все у него под контролем! Их сомнения понятны: а не переметнулся ли Поп, не заманил ли в ловушку? Похоже, гражданам потребовалось небольшое время на координацию плана.

А охранник, развернув «джип», направил машину на ворота.

Сила – это, как вдалбливали в школе, скорость, помноженная на массу. Пусть приличной скоростенки «джип» набрать не сумел, зато с массой у него был полный порядок. И под этой массой воротные петли вышибло из креплений, железные створы могучий удар бампера повалил наземь, и машина выскочила на улицу.

Дом, в котором Карташ провел четыре дня своей жизни, располагался на окраине Нижнекарска. Но окраина окраине рознь – на этой оконечности Нижнекарска простой народ не проживал, а проживали лучшие люди алюминиевого города, то бишь приближенные Зубкова, ну и еще стояли гостевые домики, ворота одного из которых только что снес джип-"тойота".

А «джип» понесся почему-то поперек улицы, устремляясь к противоположному ряду домов.

–Эй! Куда?! – закричал Карташ.

Но крик его был бесполезен – водитель повалился грудью на руль. Бляха, значит, водилу все-таки зацепило той очередью, рассадившей «джиповские» стекла!

«Джип» рыскнул, выскочил на тротуар, сшиб, как невесомую картонку, уличный стенд с газетами и понесся на фонарный столб.

Карташ вскинулся с заднего сиденья, перегнулся через спинку ... но его опередил Таксист – Гриневский толкнул водителя, навалился на руль, стал выкручивать.

От столкновения с фонарным столбом, что могло запросто окончиться огненным столбом в небо, Таксист машину увел и направил ее на темный ряд невысоких кустов.

«Джип» пробил заросли кустарника, утонув на миг в шорохе и треске, выскочил на ровно подстриженный газон с поливальной установкой по центру – здесь Гриневский заставил машину развернуться почти на сто восемьдесят градусов и замереть.

– Живо из тачки! – закричал Карташ, распахивая дверцу и за руку вытягивая Машу наружу.

Когда его возили в бассейн, Алексей приметил, где и что у них тут расположено. В частности он номнил, что почти напротив его гостевого домика, взять метров на пятьдесят вправо, строится очередной типовой особняк, построен он лишь наполовину, и там, разумеется, никто не живет. А сразу за недостроем начинается тайга.

– Не копайся, Гриня! – Карташу показалось, что Таксист слишком медленно выбирается из «джипа». «Ч-черт, у охранника был автомат, надо забрать!.. Не успею, черт, черт, черт...» И они побежали, пригибаясь, чтобы головы не торчали над кустами. Карташ то и дело оборачивался.

– Падай! – закричал он, подскакивая к Маше и подсечкой валя ее на землю, закричал, когда, обернувшись в очередной раз, увидел белый дымный след, дугой вытягивающийся в их сторону откуда-то с той стороны дороги.

Граната угодила точнехонько в «джип». Грохнуло, ясное дело, будь здоров.

Тугая волна ударила по ушам, затем вторая волна, волна хлынувшего в стороны жара, прошла над прижавшимися к земле людьми, обдав горячим на излете прикосновением. Где-то совсем рядом с ними со звоном шваркнулось об землю нечто крупное, весомое. Приподняв голову, Карташ увидел покореженную, оплавленную дверцу, лежащую на земле в трех метрах недолета до них. А то, что было джипом «тойота», сейчас превратилось в желтый вперемешку с антрацитово-черным огромный огненный факел.

«Фрол, – понял Карташ. – Ну кому еще нужно посылать людей, чтобы убить нас?! Вот разве что только...»

Глава 10

«Ой, ромалэ, елы-палы...»

Девятнадцатое сентября 200 года, 01.03.

– Так, стойте, – выдохнула Маша. – Стоп-машина, суши весла и все на берег. Я больше не могу...

Она опустилась на землю и закрыла лицо руками. Ее колотило. Гриневский привалился спиной к сосне, похлопал себя по карманам – сигарет не было. Мрачно сплюнул.

– Нельзя так резко останавливаться, – задыхаясь, сказал Карташ. – Сердечки посадите. Походить надо...

Никто на него внимания не обратил. Он пожал плечами, сел на выворотень, шумно перевел дух. Вокруг жила своей осенней жизнью тайга, шебуршилась в зарослях не то зверушка, не то птица, и глубочайше плевать тайге было на троих заблудившихся в ней людишек.

– Ну? – сказал он, достал пачку, вытряхнул одну, протянул Таксисту.

Таксист взял ее дрожащими пальцами, прикурил.

– Что делаем дальше? По тайге в этой одежке мы долго не прошляемся. К тому же осенью по ночам тут прохладно, это тебе не июль месяц...

– Твою мать, как надоело убегать! – крикнул Гриневский, сломал сигарету и отшвырнул в сторону. – То от урков, то от урюков, то вообще хрен знает от кого! Сколько ж можно-то?!

– Вот только орать не надо, – спокойно сказал Алексей. – Истерикой тут не поможешь... Делаем, короче, так. Наломаем лапник, переночуем, а к рассвету...

– А к рассвету те перекроют все тропки, – резко перебила Маша. – Или люди Зубкова. Дай-ка и мне сигарету... Спасибо. Так вот. Нижнекарск – городок не маленький. Не закрытый. Не военный. Значит, и дорог от него ведет немало, и постов на въезде-выезде быть не должно. Пока либо те, либо эти организуют засаду, мы должны первыми выйти на дорогу, поймать попутку и свалить отсюда к чертовой бабушке... А отдыхать после будем.

– Ага, – мрачно хмыкнул Гриневский. – Ты, подруга, извини, но ты на себя-то смотрела? И на нас тоже? Да ни один водила не остановиться, газ втопит и улетит поскорее, едва нас завидев. Робинзон и то поопрятнее был...

– Тогда машинку реквизируем в пользу беглых авантюристов, – пожал плечами Карташ. – Бревно поперек дороги положим, он притормозит, тут мы его... Кто у нас таксист, а, Таксист? Разберешься с любыми секретками. Хозяина спеленуем, потом отпустим.

– Ну да. На первом же посту ГИБДД – где его отпустят, а нас спеленуют.

– А мы выйдем раньше...

– И дальше что?

– А доберемся до Шантарска, и дальше посмотрим.

– Золотые слова, – фыркнула Маша. – Чего смотреть-то? И так все видно невооруженным глазом. У нас ни документов, ни оружия, зато толпа каких-то уродов на хвосте висит. В городе нас спеленуют еще вернее, это точно...

– И что ты предлагаешь? – разозлился Алексей. – Рвануть в Байкальск, отмерить круг в полсотни километров и искать заимку нашего белобрысого друга, который всю эту кашу и заварил? Или сразу ментам сдаться?!

– Вы, ребята, как хотите, – вдруг тихо сказал Гриневский, – а я в Шантарск. Там Танька...

– Танька – это еще кто? – раздраженно чуть ли не заорал Карташ. – Подруга дней твоих суровых? Хозяйка воровской малины, где отсидеться можно, пока кипеж не утихнет?!.

– Это моя жена... – еще тише сказал Таксист. И добавил: – ...начальник.

Возникла пауза.

– Фу, бля... – Карташ с силой потер лицо. – Я, признаться, несколько и подзаб... Так, стой. Ты что же, думаешь она там, в городе?

Гриневский вяло пожал плечами:

– Она была в городе. Эта запись... ее сделали у нас на квартире. Обои, заяц этот дурацкий на подушке... Наша квартира.

– Погоди-ка, – осторожно сказала Маша. – Ее же могли потом перевезти куда угодно, хоть в Нижнекарск...

– Могли. – Взгляд Таксиста был устремлен в пространство. – А могли и нет... Но по-любому, в квартире обязательно караулит пара-тройка пацанов на случай, если мы туда явимся.

– Это уж к бабке не ходи, – кивнул Карташ. – И что?

– А я с ними побеседую. По душам.

– Идиот, – шумно выдохнул Алексей. – Ну не идиот ли?! Они же ждут тебя, ты же сам сказал!

– Ну так пусть подождут. И дождутся...

И он хищно оскалился.

– Успокойтесь на минутку оба, а? – повысила голос Маша, до побелевших костяшек сцепив пальцы в замок. – Просто посидите и успокойтесь... Вот так.

Лезть в квартиру, разумеется, никто из нас не будет, это форменное самоубийство... Но другого выхода, кроме как добраться до Шантарска, у нас действительно нет. Отец... мой отец был знаком с этим Бортко, главным ментом в Шантарске. Если удастся с ним переговорить, глядишь, и не посадят тут же, хотя бы от погони уберегут... В общем, некуда нам больше податься, кроме как в Шантарск...

– А в какой стороне дорога, знаешь?.. – угрюмо спросил Карташ.

– Тихо, – вдруг сказал Гриневский. – Вон там, слышите? Кажется, мотор...

Притихли. И в самом деле, где-то в отдалении угадывалось приглушенное взрыкивание двигателя. И даже вроде бы на секунду лес посветлел на северо-западе, будто там поворачивала машина с включенным дальним светом.

– В чем-то девушка, безусловно, права... – сказал Карташ. – Ладно, сейчас докурим и двинемся... Но сначала скажите мне вот что. Я вот тут подумал... Вам, дорогие мои, не приходило в голову, что вся эта херня была спланирована белобрысым?

– В смысле?

– А в том смысле, – Алексей со злостью пнул мшистый камень, – что какого черта он послал с платиной, которая стоит черт-те сколько, именно нас, да еще с тупоголовым конвоем, да в простом товарняке? Не надежнее ли было отправить ее самолетом, спецрейсом, под надежной охраной?.. Не-ет, ребята, скажу вам честно: он сам это нападение на поезд и придумал, сука белобрысая. Потому как операцию провалил. Зубковскую платину у него из-под носа там, на руднике, ребята Фрола увели? Увели. Свидетелей положили? Положили. Гена-археолог погиб? Погиб.

Осталось всего лишь два ящика, которые особой роли не играют: Москве нужны либо вся платина, либо головы тех, кто ее добывал. А до Зубкова ему не добраться, доказательства-то вместе со свидетелями того – тю-тю... Остались только мы, те, кто в курсе его провала. Вот он и решил, что труп синицы лучше журавля за решеткой... Нет платины – нет свидетелей. Орден он операцию он все равно не получит, так почему же не прикарманить пару ящиков, а посторонних убрать?

– Когда я слышу слово «платина», – со злостью сказал Гриневский, – мои два пальца тянутся ко рту.

– То есть ты думаешь, что на нас напали люди этого белобрысого? – подняла брови Маша.

– Ну, или, может быть, Фрола. Или викинг разыграл так, чтобы все подумали, что это был Фрол. Чтобы уж окончательно задницу прикрыть. Дескать, набросился злобный черный губернатор, сокровище отнял, последних свидетелей в расход пустил. Шито-крыто. Ящик Зубкову, ящик Глаголеву – и все сыты и довольны...

Вновь на северо-западе посветлело – нет, определенно это машина, молодец, Машка. Если только это не облава. Хотя вряд ли, слишком уж быстро...

– Но ведь Зубков говорил, что... – задумчиво сказала боевая подруга.

– Мало ли, что этот царек наплел! Может, он вообще заодно с этим фээсбэшником. А может, белобрысый развел его так же, как и нас. А может, еще что-нибудь... Поймите, – с нажимом сказал Карташ. – главное то, что теперь мы не можем доверять абсолютно никому. Абсолютно. Ладно, двинули на свет...

...К шоссе они вышли минут через сорок – ободранные, исцарапанные и вусмерть измученные продиранием сквозь непролазные ночные заросли. Вышли и тут же, без команды и не сговариваясь, залегли в придорожных кустиках, на холодной траве.

В мире царили пастораль и умиротворение: над тайгой висел огромный бубен луны, кроны сосен серебрились в ее свете, маслянисто блестела бетонка... А у обочины стояла грязная, потрепанная жизнью и временем «Нива», фары были выключены, но мотор работал – в недвижном воздухе вился сизый дымок, подсвеченный «габаритами» и озвученный по-кошачьи тихим урчанием движка. В салоне находился один человек, водитель, в ожидании чего-то (или кого-то?) постукивая пальцами по баранке, курил в приоткрытое окно; до них доносилось приглушенная музыка из радиоприемника что-то такое явно нерусское, печальное, с индийским, вроде бы, уклоном. Мужик был одет в дешевое цивильное, небрит и нечесан и никаким боком не походил на бойца из засадного полка – будь то полк товарища викинга, господина Зубкова, или какого прочего из всех прочих возможных засадных полков. Ибо позволить себе рассиживаться в тачке, слушать музон и курить, при этом находясь на боевом посту, может позволить себе только самый раздолбайский салабон с какой-нибудь северной, забытой богом и Министерством обороны «точки». А таких разгильдяев, Карташ голову был готов дать на отсечение, ни в одной из гоняющихся за ними армий не было и нет. Не те это были армии, чтобы держать в своих рядах подобных вояк... Однако, блин, что-то же он делал здесь, посреди ночной трассы, от городов и всяких прочих поселений вдалеке?..

Со спины раздалось:

– Шевельнись, и ты труп.

Одновременно за этой банальнейшей фразой, произнесенной напряженным шепотом, причем с сильным акцентом, горла Алексея коснулось нечто холодное и острое; рядом сдавленно охнул Таксист, пискнула Машка.

Ну, вот и влипли, блядь...

– Не шевелюсь, – по возможности испуганно, но стараясь не переигрывать, сказал Карташ, – Братишка, ты чего, убери перо, а?..

– Туристы мы, – сдавленно добавил Гриневский. -Заблудились в тайге, вышли вот к дороге...

– Пасть закрой, – скомандовали сзади. А потом тот же голос произнес несколько слов на абсолютно непонятном языке, но явственно с вопросительной интонацией. Другой голос, тоже мужской, что-то недоуменно ответил.

Сколько их было, этих зашедших со спины ребятишек, оставалось загадкой. И ведь как тихо подобрались, суки! Ни сучок под не хрустнул, ни травка не шуркнула... Охотники? Пес знает. Кто угодно может быть. Много всякого люда по тайге шарится...

Алексей скосил глаза на Таксиста. И судя по выражению лица Гриневского, тот понимал не больше Карташа.

Потом их рывком подняли на ноги, скоренько обыскали, и Карташ возвел хвалу Господу, что у них при себе нет оружия, тогда б точно кранты. Ребятишек оказалось двое, молодые, не больше восемнадцати каждому, определенно восточной внешности – черноглазые и черноволосые, крючконосые, один в кожаной жилетке поверх цветастой рубахи-бадлона, второй в футболке и перепачканном грязью пиджаке. Тот, что в жилетке, в одной руке держал обрез двустволки, нацеленный троице в ноги, а в другой картинно сжимал устрашающе кривой кинжал. Ну чисто благородный разбойник из псевдоисторических венгерских фильмов, которые любили крутить в кинотеатрах при советской власти, серьги в ухе разве что не хватает.

Размером этак с добрый браслет... Второй же был вооружен лишь небольшой штыковой лопатой с налипшими комками земли, но Алексей моментально просек, что из этих двоих он наиболее опасен. Копатель стоял в расслабленной позе, немного в сторонке, однако лопату держал грамотно, а незамутненный, наивный даже взгляд его не оставлял сомнений, что, если начнется заварушка, он покрошит своей мотыгой все вокруг в мелкую капусту раньше, чем напарник успеет поднять ствол.

Лезвие лопаты покрывали подозрительные темные пятна, при взгляде на которые у Карташа отчего-то неприятно похолодело в желудке. Но это явно была не засада на них, вообще не засада, ребятки были не готовы к этой неожиданной встрече и ошарашены были не меньше, чем сам Алексей, по лицам видно, хотя они и стараются изо всех сил ошара-шенность скрыть. Так сыграть невозможно... А если и возможно, то зачем, скажите на милость, засад-никам играть! Повязать всех, и дело с концом.

– Туристы? – прищурился тип в жилетке. – Странная одежка для туристов... А где рюкзаки, палатки?

– Так я ж говорю, мужики, – Алексей подпустил в голос еще больше нервозности, испуганно косясь на обрез и краем глаза держа всю поляну, – заблудились. Вечером за хворостом намылились, отошли от палатки подальше, и все, труба. Ночь бродили, думали, вообще не выберемся... Где мы хоть находимся, а?..

– Здесь, – лаконично подал голос человек с лопатой. – И было бы лучше, если б вы находились не здесь. А где-нибудь в другом месте... – И сдвинулся немного левее.

Машка, молодчина, разумно держалась чуть позади и не отсвечивала, чтобы, в случае чего, не ограничивать мужчинам оперативный простор... А простор, Алексей яйцами чуял, понадобится им с секунды на секунду. Похоже, Гриневский тоже это понимал и подобрался. Ясно как день, что сейчас их будут убивать. Точнее, попытаются убить. Поскольку они стали свидетелями того, у чего свидетелей быть не должно по определению. И, буде свидетели все же окажутся, их надлежит незамедлительно умертвить... Другой вопрос – удастся ли горячим смуглым парням умерщвление. Двое на двое – не такой уж плохой расклад, можно и попытаться воспрепятствовать закланию... Впрочем, не стоит забывать и о водителе «Нивы».

Если он откроет огонь им в спину... Значится, так: бросок вперед, удар ребром ладони венгерскому киноперсонажу по горлу, кувырок под прикрытие вон тех славных кустиков... Таксист не оплошает, не должен оплошать...

И тут шаг вперед сделала Машка, разом изменив расстановку фигур на доске.

Резким движением откинула непослушную челку со лба и спокойно сказала:

– Вам, ромалы, привет от Пашки-Пальчика...

Опа! В стане противника возникло легкое замешательство. Смуглые быстро переглянулись, и копатель недоуменно дернул подбородком:

– Эй, откуда Пашу знаешь?

– Встречались... – с вызовом сказала Маша. – Ну так будем разговаривать нормально?

На дороге лязгающе хлопнула дверца, судя по всему, не закрылась, последовал еще один удар, вовсе уж разъяренный, и хриплый голос о чем-то раздраженно поинтересовался на все том же незнакомом языке. «Жилетка» бросил взгляд на «пиджак», пожал плечами и что-то прокричал в ответ. Причем в его фразе отчетливо прозвучало «Паша-Пальчик».

...И тут Карташ вспомнил. Почти полтора месяца назад, товарный поезд, споро везущий их и два ящика проклятущей платины в Туркмению, станция где-то неподалеку от российско-казахской границы, бойкий цыган-шалопай, которого искали мелкие бандюшататамошнего разлива... Точно: шалопай так и представился – Пашка-Пальчик. Которого, дескать, знают все цыгане от Москвы до самых до окраин и который дал им наводку. Если, мол, попадете в переплет, подавайтесь в любой табор и скажите, что от Паши-Пальчика, – цыгане должны помочь.

Ага, ага... Стало быть, сие и есть местные ромалы... Умница, Машка, вовремя вспомнила о вагонном знакомце...

По траве прошуршали шаги, и на сцену выступил еще один персонаж – очередной крючконос, невысокий коренастый цыган лет шестидесяти, с черной гривой волос и совершенно седой бородкой, с изрезанными глубокими морщинами лицом, однако с глазами голубыми, ясными и бессмысленными, как у младенца. Или как у профессионального убийцы. Он гневно что-то бросил «пиджаку» и «жилетке», резко повернулся к Маше. И сразу стало понятно, кто главный в этой троице.

– Ну? – сварливо поинтересовался старикан. – Что еще за Паша-Пальчик? Я такого не знаю.

«Врет, – понял Карташ. – Иначе так резво бы прискакал, козел нерусский...»

– Пашка, сухопарый такой, приземистый, очень загорелый, – быстро сказал Таксист, тоже почуяв, куда ветер дует. – Мы видели его на железнодорожном переезде, недалеко от Казахстана...

– Н-да? И что он вам сказал?

– Сказал, что цыгане нам помогут, если мы на него сошлемся.

– Правда, – честно добавила Маша, – он имел в виду ашхабадских цыган, мугати ашхабади. Но ведь все цыгане – это одна большая семья, или я ошибаюсь?..

– Мугати ашхабади... И это все, что он сказал?

– Вроде все... – Таксист пожал плечами.

– Нет, – перебил Алексей. – Если дословно, то он сказал так... сейчас... он сказал, чтобы мы сказали: «Привет вам, ромалы, от Пашки-Пальчика. Кланяется Пашка и передает, что жив-здоров, чего и вам желает».

Коренастый задумчиво пожевал ус и уже более миролюбиво спросил:

– И чем же вы ему так понравились, что Пашка замолвил за вас словечко?

– Да помогли там кое-чем... – осторожно ответил Карташ.

– И от нас чего вы хотите?

На шее предводителя блеснула золотая цепь толщиной пальца в три, надетая поверх полосатого серо-черного свитера.

– До Шантарска не подбросите?..

«Жилетка» вдруг разразился злобной тирадой, достаточно, прочем, сдержанной – не иначе, из уважения к сединам. Предводитель ромал презрительно ответил, потом в спор вступил и «пиджак». Цыгане курлыкали о своем минуты две, причем в разговоре то и дело проскальзывали слова «Пашка», «гадже» и «Пальчик», потом главный резко вскинул растопыренную ладонь, и подчиненным будто кляп с размаху в рот загнали. Старик повернулся к троице, сказал раздумчиво:

– Мои сыновья, Леня и Руслан, считают, что вас нужно убить. Потому что вы оказались не в том месте и не в то время... – И вдруг круто спросил: – Что вы видели?

Алексей помолчал и очень медленно проговорил:

– Я клянусь своим Богом и вашим богом, если вы не православные, я клянусь жизнями моих друзей и всех родных и близких: мы вышли к дороге, увидели автомобиль, спрятались в кустах. А потом нас... нашли твои сыновья. Больше ничего.

– Такими клятвами не разбрасываются, ты знаешь?

– Я знаю.

– Почему же вы спрятались?

Карташ на мгновенье замялся и сказал:

– Это долгая история, уважаемый... Если подвезти нас до Шантарска сложно, то предлагаю такой вариант: давайте разойдемся миром. Вы нас не видели, мы вас. Вы едете своей дорогой, мы ждем попутную ма...

– Но – вы знаете Пашу-Пальчика, – перебил старик. – Но – вы не туристы, я же вижу, нет, вы опаснее любого туриста, от вас просто пахнет опасностью. Но – Пашка сказал вам заветное слово, а его слово для нас весит немало. Но – вы гадже , а мы не хотим лезть в проблемы гажде, у ромал хватает своих проблем...

Но, но, но – сплошные «но»... Поэтому я, Михай Руденко, не могу решить этот вопрос. Пусть им занимается тот, кто поглавнее меня будет... Скажи мне только одно, гадже: недавно в городе Нижнекарске был большой шум. Вы имеете к этому отношение?

– Увы, – мгновенно прокачав в мозгу варианты ответа и выбрав правдивый, вздохнул Алексей и обезоруживающе развел руками, – самое непосредственное. Одни плохие люди решили выкрасть нас у других плохих людей. Нам удалось бежать, и теперь нас наверняка ищут, так что предупреждаю сразу: мы беспокойные пассажиры...

– Ни слова больше, – вторично поднял руку старик Руденко. – Мне это не интересно. Мы довезем вас до Шантарска. И вы будете иметь беседу с... ну, чтобы было вам понятно, с начальником табора. Он и решит вашу судьбу. Согласны?

– С Басалаем? – негромко уточнил Гриневский.

– Знаешь Басалая? – ухмыльнулся Михай. – Нет. Басалай... в отъезде. Вы будете говорить с его... заместителем. Согласны?

– Да хоть с самим Будулаем, – сказал Карташ. – Нам бы побыстрее, а? Не ровен час, ментов на ноги поднимут...

– Насчет этих злых повелителей мигалки и полосатых палок не беспокойтесь... Едем.

– ...Интересно все же, что они там делали, ночью, в тайге, – пробормотала Маша, когда они подходили к «Ниве».

Алексею мигом представилась себе живописная картинка: небольшая полянка посреди темного леса, залитая мертвенно-белым светом луны; где-то ухает филин, и два человека, отбрасывающие длинные тени, не люди-только силуэты, закапывающие нечто, обернутое в богатый ковер, на глубину этак метра два...

Он пожал плечами, ответил нейтрально:

– Наверное, грибы собирали.

– Ага, – хмыкнула Машка. – Ночные грибники-экстремалы. А лопата потому, что они шампиньоны искали, да?

– Ну вот, сама все понимаешь...

– Леш, мы... мы выберемся?

– Из которой из передряг, малыш?..

Маша не нашлась, что сказать.



...Разместились: Алексей, Маша, Гриневский и «пиджак» по имени Леня на заднем сиденье, «жилетка» – Руслан на переднем, Михай Руденко за рулем. Водитель вырубил музыку, зажег дальний свет, повернул ключ...

Завелась «Нива» разика с десятого, на всякую попытку тронуть себя с места отвечая то недоуменным кудахтаньем невключающегося зажигания, то яростным скрежетом шестерен в коробке передач, то издевательским воем мотора, работающего на повышенных оборотах, и все это под бэк-вокал Михася, шепотом матерящегося по-своему – не иначе, проклинающего тот день, когда он сел за баранку этого пылесоса. Таксист смотрел на сие безобразие, будто на его глазах вживую препарируют кошку, но молчал до поры до времени. Когда же терпение его наконец лопнуло и он открыл было рот, чтобы высказать все, что он думает по поводу совместимости потомственных конокрадов и коней железных, «Нива» сдалась и рванула со второй передачи.

Полное складывалось впечатление, что Михай Руденко вел автомобиль впервые в жизни. На второй скорости он разогнал несчастную машину до пятидесяти кэ-мэ, со второй перескочил на четвертую и с четвертой уже не слезал, утопив педаль акселератора практически до упора и напрочь позабыв о понятии «тормоз». Как ему удавалось вписываться в повороты – одному богу известно, пассажиров нещадно кидало друг на друга, от одного борта к другому, визжали покрышки, мелькали километровые отметки и указатели направления на всяки-разны населенные пункты, в пучок дальнего света то и дело выскакивали стволы кедров, сосен и прочих елей, бросались прямиком на «Ниву», а потом непостижимым образом отпрыгивали в сторону, вновь уступая место бетонному серпантину... Карташ, сидючи справа, всерьез стал подумывать о том, что много лучше было бы им попасть в лапы Фрола или вернуться в плен к алюминиевому корольку – по крайней мере, и там, и там есть шанс выжить, однако... Однако Леня и Руслан воспринимали происходящее как само собой разумеющееся, однако мотор работал на удивление ровно, однако Гриневский начал смотреть на Руденко с легким недоумением, а потом и вовсе уж с нескрываемым уважением. Из чего Алексей сделал вывод, что пока все путем. Типа, так все и должно быть. Правильно боевая подруга сказала – экстремалы.

Грибники-экстремалы, так и этак их маму цыганскую... Он успокаивающе сжал ее руку.

А потом дорога перестала петлять, выровнялась, и «Нива» споро полетела вперед, рассекая ночь белым светом фар. И незаметно для себя, под урчание движка (как пить дать, форсированного), Карташ задремал, положив голову на плечо боевой подруги. Трудно сказать, какие такие защитные механизмы человеческого тела включились, но поток адреналина, хлещущий, аки Ниагара, по кровеносным сосудам, неожиданно пошел на убыль, мысли успокоились, вопросы, проблемы, загадки отошли на второй план, и Алексей погрузился в полудрему-полуявь. Молодчина организм, чует, что испытания еще не закончились, и автоматически перешел в режим «standby». «Ожидание» то бишь. Отдохнуть и поднакопить силенок перед очередным броском. Который, как показывает практика последнего времени, ждать себя не заставит.

Глава 11

Шоссе, но тоже в багровых

Девятнадцатое сентября 200 года, 08.14.

На гибэдэдэшный пост они напоролись у поворота на Зубатовку, когда уже почти рассвело – черт Знает, сколько прошло времени, много. Карташ проснулся рывком, будто его толкнули в бок, резко сел. Небо на востоке было серым и холодным, тайга была серой, весь мир был серым. Накрапывал мелкий дождик, а «Нива», вот удивление, плавно притормаживала перед освещенным двухэтажным домиком силикатного кирпича на обочине; наперерез цыганскому железному конику, размахивая светящимся жезлом, выбегал парнишечка в серой форме. Пыхтящий от усердия, совсем юный сержантик. На бойца засадного полка похожий столь же сильно, сколь и ромалы.

– Ничего, гадже, – невозмутимо сказал Михай Алексею, останавливаясь, – обычное дело. Руслан с таможней договорится... Руслан!

«Жилетка» неторопливо выполз из тачки, облокотился на приоткрытую дверцу, дожидаясь сержантика. Тот с бега перешел на степенный шаг, приблизился с видом вовсе уж гордым и несуетным, как и полагается истинному властелину автострады, и, придерживая болтающийся на плече автомат, бросил коротко:

– Сержант Пономаренко. Документики на машину попрошу.

– Володя, дорогой, не узнал, да? – расплылся в искреннейшей улыбке Руслан. – Мы же сегодня уже мимо тебя проезжали, забыл, а? Документы показывали. Ну на, посмотри еще раз... – При этих словах в карман сержанту перекочевала сложенная пополам бледно-зеленая бумажка.

Сержант Володя пополнения кармана вроде бы и не заметил, однако ж был явно сбит с толку. Он заглянул в салон, посмотрел на пассажиров и посмурнел еще больше.

– Узнал, как не узнать, – почесал жезлом лоб. -Только тут петрушка такая получается... В общем, сводка поступила, что из зоны трое урок в рывок ушли, велели бдительность усилить, каждую тачку шмонать, даже подкрепление вон прислали... Ты уж не обижайся, Руслан, работа такая... Это кто у тебя сидит?

Алексей прошелся взглядом по освещенным окнам гаишного поста. Шторы нигде не задернуты, силуэты в окнах вроде не маячат, на крошечной парковке одиноко мокнет черный «джип»...

– Это? – «жилетка» обернулся на машину. – Это гости, брат. Домой едем, праздник у нас сегодня.

– А... документы у гостей имеются? – Володя мельком оглянулся на пост, и Карташ подобрался.

– Э, брат, тебе мало тех документов, что я тебе уже два раза показывал? Есть у них документы, какой нормальный человек сейчас без документов ходит!..

На крыльцо вышел человек в форме, с «калашом», небрежно висящим на плече стволом вниз, лениво выщелкнул сигарету из пачки, захлопал себя по карманам в поисках зажигалки, стрельнул взглядом в сторону «Нивы»...

– Ай, Руслан, перестань, – преспокойно сказал Карташ. – Служба, что ж мы, не понимаем, что ли. Сейчас, товарищ сержант, момент, будут вам документы... А что за подкрепление-то?

Он неуклюже заворочался на тесном сиденье, полез в карман.

– Да понаехали тут на ночь глядя хрен знает кто на «джипаре», – уныло сказал сержантик. – Не знаю я, майор с ними трендел...

Человек на крыльце немного повернулся, закрывая огонек зажигалки от ветра, при этом автомат вроде как случайно соскользнул с его плеча...

Карташ и сам не понимал, какая сила толкнула его на действие. Не иначе, включился тот самый биокомпьютер, который уже помог ему без особых потерь для здоровья выдержать шоковый удар от разрыва световой гранаты – там, в тайге, во время нападения людей Зубкова на поезд. Откуда, почему пахнуло опасностью, нет, не опасностью даже – смертью, было непонятно, но выискивать причинно-следственные связи времени не оставалось.

Выходя из машины, Руслан положил обрез между сидений. Его-то Карташ и подхватил, одновременно дергая ручку и вываливаясь на мокрый асфальт, одновременно гаркая: «Гриня, засада!..» Больно ударился локтем, перекатился на бок, вскинул обрез...

«Бах!..»

«Так-так-так-так-так!..»

Выстрел из дробовика и автоматная очередь слились. И все ж таки Карташ успел первым. Заряд дроби шибанул человека на крыльце в грудь, его смело с крыльца, как картонный манекен, однако за миг до того, прежде чем упокоиться навсегда, он успел вдавить курок. На конце «калашного» ствола расцвел ярко-желтый мерцающий цветок, в тарахтящем грохоте очереди звук удара пуль о металл и сдавленный чей-то вопль были почти не слышны. Карташ перекатился влево, обратно к машине, прямо в лужу, сбивая прицел противнику, и шарахнул из второго ствола по окнам поста, не целясь, просто чтоб те пригнулись, попрятались. Отбросил дробовик – все равно патронов больше нет, – вскочил на корточки, быстро огляделся...

Открытую дверцу «Нивы» наискось пересекала цепочка аккуратных отверстий. А за ней был Руслан... Судя по всему, он так и не успел ничего понять, очередь прошила дверцу насквозь, и пули закончили свой путь в теле сына Михая. Руслан лежал навзничь, повернув к Алексею белое лица с широко открытыми глазами, на котором застыло выражение легкого удивления, цветастая рубаха быстро темнела от крови. Рядом ворочался, стонал, прижимая ладошку к боку, давешний сержантик Володя. Его тоже, видать, зацепило. Автомат свалился с плеча, другой рукой он царапал асфальт и пытался до автомата дотянуться...

Алексей метнулся к нему, подхватил «калаш», передернул затвор, досылая патрон. Услышал, как клацнула дверца «Нивы», – Леня выскочил из тачки как чертик из табакерки, пригнувшись, прыснул под защиту багажника, сжимая в обеих руках блестящий пистолет, непрерывно матерясь и путая русские слова с цыганскими. Таксиста с боевой подругой видно не было, Гриневский, едва завертелась карусель, бросил себя на Машку и повалил на пол, между сидений, закрывая своим телом от пуль... По крайней мере, Карташ истово в это верил.

Один лишь Михай Руденко сидел за рулем истуканом, разинувши рот, с выпученными зенками, – пребывал в ступоре. Кретин кочевой, бля, будулай недоделанный, ведь мишень же великолеп...

Все дальнейшее происходило быстро.

В оконном проеме на первом этаже поста мелькнул силуэт, раздался одиночный выстрел, со звоном посыпалось стекло, и тут же грохнул ствол Лени-"пиджака".

– По окнам бей! – яростным шепотом скомандовал Карташ. – А потом отца вытаскивай!..

Нарисовался и Гриневский – волчком вывернулся из «Нивы», кинулся к углу поста. Уже с пистолетом в руке. Где-то раздобыл уже, черт уголовный...

– Что с Машкой? – быстро спросил Алексей, Треснули выстрелы Лени.

– Порядок, начальник!

– Давай-ка прикрывай...

– Нападение... на сотрудников... – в полузабытьи пробормотал сержантик Пономаренко, все еще шаря вокруг себя в поисках автомата. Глаза его закатились, открывая страшно блестящие белки.

Карташ, конечно, мог бы объяснить ему, что «сотрудники», особливо проверяющие, не начинают палить почем зря без предупреждения, что «сотрудники», особливо проверяющие, носят форму, а не армейские штаны вкупе с милицейским бушлатом, и что проверяющие вряд ли станут раскатывать на «джипах» с частными номерами, что...

Впрочем, на объяснения времени не было. Они действовали так, как будто всю жизнь бок о бок прослужили в каком-нибудь СОБРе, – не сговариваясь, скользнули к двери, Таксист ударом ноги распахнул ее и прижался к стене, Карташ пустил внутрь короткую очередь, прыгнул внутрь и сразу же влево. Следом на территорию поста проник Гриневский и сразу же вправо. Стол, стул, телефон, пульт, разбитое окно, кушетка, возле кушетки в нелепой позе раскинувшееся тело в ментовской форме, в лапе «Макаров», лестница на второй этаж...

Оттуда, со второго этажа, ударила очередь, неприцельная, суматошная какая-то, посыпалась штукатурка. Карташ прошелся ответной очередью по верхним ступеням, рванулся к лестнице, выцеливая дичь... Ага, вот ты где! Человек стоял за углом, лихорадочно дергая затвор, – видать, патрон перекосодрючило. Ну, сие не моя вина. Не я первый начал, прости, дружок... Он вскинул автомат, и спустя три выстрела очередью труп неприятеля скатился к его ногам...

...Больше никого на посту не оказалось – равно как не оказалось документов и у двоих из присутствовавшего здесь квартета ментов. Впрочем, чего удивляться, картинка открывалась предельно ясная: сержантик Пономаренко и майор Ручкин (чей труп лежал у кушетки), были постовыми настоящими, с соответствующими корочками, бумажками и табельным оружием, а вот двое других, проверяющих якобы, на самом деле являлись теми самыми бойцами пресловутого засадного полка, прибывшими на «джипаре», – подкрепление якобы. Пономаренко тормознул «Ниву», один из пришлых вышел глянуть, узнал... ну, тут и понеслось. При первых же выстрелах второй боец завалил майора и занял оборону. И вопрос – как это бедовый майор Ручкин допустил на пост столь явных «оборотней» даже без сопроводительных документов – не вставал: вон он, ответ, торчит из нагрудного кармашка Ручкина, несколько аккуратно сложенных пополам заокеанских купюр сотенного достоинства...

– Жаль, что ты никого не оставил в живых, – сказал Леня. – Таких нельзя убивать сразу. Таких надо привезти в табор и там спрашивать...

– Извини, так уж получилось... – вздохнул Карташ и спрятал в карман найденную на трупе у крыльца портативную рацию. – А этот твой приятель, сержант... с ним что?

– Умер, – кратко ответил цыган, и Алексей не стал спрашивать, от чего – от раны или же по какой другой причине.

Уже совсем рассвело, дождь усилился, стал злым, холодным. Михай, с лицом белее его собственной бороды, стоял на коленях возле мертвого Руслана, держал над телом снятый с себя свитер – прикрывая. Капли стекали по его жилистому торсу. Маша из машины не выходила, так и сидела, прижав ко рту ладони. Тело сержантика лежало на прежнем месте, тряпичная кукла. Михай бормотал под нос, и Карташ с трудом разбирал слова:

– Дэвлалэ, Ту capo дыкхес... И амари бибахт... Мэ Тут мангав: потангинэ, Дэвлалэ... Пошун ман...

«Молится, что ли...» – подумал Алексей. Руденко поднял голову и глухо сказал:

– Прав я был, гадже. От вас опасностью так и разит... Но ваши собратья на этот раз промахнулись. На этот раз они обидели не своих – они обидели цыган. И душа Руслана не будет знать покоя, пока табор не отомстит...

– Я говорил, – только и нашелся что ответить Карташ:. – Мы – пассажиры беспокойные...

Михай тяжело поднялся на ноги.

– Знаю. Едем, гадже. Нам надо торопиться. Леня, помоги уложить Руслана...

– С вашего позволения, отец, еще одно дело, – сказал Карташ.

...Они мчались сквозь утро, уносясь все дальше от горящего гибэдэдэшного поста все дальше и дальше. При помощи Гриневского Алексей постарался запутать следы как можно тщательнее – все четыре трупа в форме были отнесены на второй этаж, «джип» подогнан вплотную к крыльцу и примитивным образом подожжен.

Рвануло – будьте-нате, огонь тут же перекинулся на здание, и к тому моменту, как «Нива» удалилась от места бойни на пару километров, полыхало уже вовсю, несмотря на дождь. И плевать, что пожар очень быстро привлечет внимание. Вот пусть и гадают, что тут произошло – то ли беглецы расстарались, то ли бандитские разборки имели место... Смущали, конечно, труп Руслана в багажнике и прошитая очередью дверь, но Леня, связавшись с кем-то по мобильнику, успокоил: их встретят на подъезде к городу и машину поменяют.

– Одного не просекаю, – негромко сказал Гриневский, выруливая к городу – за «баранкой» теперь находился он, Михай сидел сзади, между Леней и Машей, глухо шепча молитвы. – Что-то уж больно куцую засаду на нас сработали. Или нас за людей не держат?

– Наверное, просто никто из наших упрямых друзей не предполагал, что мы повстречаем ребят со стволами и что эти друзья будут знакомы с сержантиком, – подумав, ответил Алексей и посмотрел на пальцы. Пальцы дрожали. – Безоружных-то нас вывоволокли бы мигом и почикали, как куропаток... Ай, да что гадать, выкрутились и выкрутились...

В кармане у него зашуршало, и сквозь треск помех донесся невнятный голос:

– Каргин, мать твою, почему на связь не выходишь? Опять водку там жрете, сучары?..

Карташ достал из кармана хрюкающую рацию-трофей, повертел в руках и выбросил в окно.

...Свернули они к Ольховке, самому, пожалуй, одиозному району Шантарска.

Карташу тут еще бывать не доводилось, но наслышан о нем Алексей был весьма и теперь с прямо-таки детским любопытством смотрел в окно.

Рассказывали, что Ольховка – это центр по торговле наркотой всевозможных категорий прихода, несовершеннолетними девочками, оружием и абсолютно всем, что запрещено законом. Рассказывали, что человек посторонний, случайно забредя в Ольховку, может сгинуть тут навсегда, совсем как в Гарлеме. Рассказывали, что здесь расположены резиденции местных наркокоролей, полководцев армий ни щих и попрошаек, генералов воровского мира, цыганских баронов, паханов, бугров и авторитетов различных мастей... На первый же взгляд окраина Ольховки более всего напоминала деревеньку, мирно подыхающую от отсутствия денег, рабочей силы и желания творить счастье собственными руками. Покосившиеся деревянные домишки, рассохшиеся заборы, заросшие огородики и грядки... Где-то лениво, скорее для порядка, брехала собака, на дорогу, извилистую и колдобистую, с видом гордым и неприступным, как у привокзальной шлюхи, вышла тощая грязная курица, посмотрела на «Фольксваген Гольф», брезгливо отвернулась и удалилась обратно в придорожные кусты. («Ниву» на «Гольф» они сменили у самого въезда в Шантарск. Сие чудо немецкого автомобилестроения было подогнано двумя хмурыми ромалами; без лишних слов ромалы помогли перегрузить тело Руслана в багажник «Фольксвагена», молча обняли Михая, пересели в «Ниву» и были таковы.) Попетляв по ольховским закоулкам, импровизированный катафалк выехал к местам более цивилизованным – домишки теперь попадались все больше каменные, с башенками и горгульями, все больше за впечатляющими кирпичными заборами и, на первый взгляд, стоимостью в цифирку с не меньше чем шестью нулями зеленых американских долларов США, – и наконец свернул во двор строеньица скромного и нешибко богатого – одноэтажного ухоженного домика из шлакоблоков, остановился у крыльца. Невесть откуда набежала толпа женщин, закутанных в черные одеяния, чем-то напоминающие грузинские, машину тут же облепили чумазые детишки... Михай и Леня выбрались наружу, женщины, причитая в голос и не обращая на прочих ни малейшего внимания, обступили их и увели куда-то за угол – не иначе, цыганское радио (а скорее, мобильная связь) уже известило табор о несчастье с сыном Руденко. Карташ почувствовал себя неуютно, неизвестно, как воспримет таинственный баро, «начальник ромалов», появление чужаков на своей территории – тем более чужаков, так или иначе имеющих к смерти одного из семьи...

Единственные русские в радиусе как минимум километра вышли из машины, и пацанят тут же как ветром сдуло; Алексей решил было, что детишки испугались их, но – нет. Не их. Через двор навстречу незваным гостям широким шагом двигался молодой человек в распахнутой на груди рубахе и замызганных джинсах, светловолосый и голубоглазый, однако, несомненно, так же принадлежащий к кочевому племени. Черт знает, какие такие черты и признаки выдавали в нем цыгана – не то маслянистый, хитроватый блеск глаз, не то офигенной толщины золотая цепь под грязной рубашкой. Он остановился шагах в пяти от машины, внимательно и без всякого выражения оглядел приезжих, кивнул каким-то своим мыслям. Сказал негромко:

– Добро пожаловать. Достой, гости. Пусть и в недобрый час вы посетили наш табор, однако законы гостеприимства непреложны для любого случая, пусть и самого траурного... Подождите здесь немного, дядя Сергей встретится с вами с минуты на минуту.

– Здравствуйте и вам, – осторожно ответил Карташ. – Дядя Сергей – это, насколько я понимаю, заместитель Басалая?

Парнишка чуть улыбнулся.

– Можно и так сказать. Ждите.

Он слегка поклонился, отвернулся и был таков. Трое бродяг остались одни.

– Ай, ем-заем-переем, Дэвлалэ, Дэвлалэ, ай-на-нэ!

Выкрик заставил их обернуться, схватиться за оружие.

И странно, что никто из них не выстрелил. Видимо, нервы еще не пошли окончательно вразнос от всех перипетий и переживаний, еще держались в упряжке воли.

А повод открыть огонь имелся еще какой! То, что поднималось из травы возле забора, легко могло вызвать неподконтрольные делания – и среди прочих желание немедленно палить.

Когда они проезжали мимо забора, Карташ разглядел в траве нечто продолговатое и коричневое, но принял сей предмет за поваленное дерево. И уж никак не мог подумать, что это может оказаться живым... Живым человеком.

Впрочем, если б не человечья речь, то и по сей момент нельзя было бы утверждать наверняка, что перед ними человек.

Существо таращилось на них сквозь спутанные космы цвета здешней грязи, спадающие на лицо и почти полностью его скрывающие. Таращилось и глухо ворчало.

Невысокое, кажущееся еще ниже из-за сильной сутулости, тело прикрывает невообразимое рубище коричневого цвета – скорее всего, бывшее некогда банным халатом. На груди, на белой капроновой нити – связка из отколотой ручки от чашки, пластмассового колечка, каких-то разноцветных лоскутков... Пол этого существа одним наружным осмотром определить было весьма затруднительно, равно как и возраст. Тот визг, что они услышали, мог издать как мужчина, так и женщина. А, собственно, какая разница?

Существо таращилось на них, они – на существо. Никто ничего не предпринимал... да и что в подобной ситуации обычно предпринимают, кто ответит?

– Тьфу, напасть! – сплюнул Гриневский и забросил автомат на плечо. – Псих, юродивый, местный дурачок!

– Ну да, блаженный, – согласился Карташ, но автомат пока не опускал. Мало ли что у этого «крейзи джипси» припрятано в рубище и что выкинет в следующую минуту неспокойный ум – а вместе с ним и беспокойные руки. – А чего удивляться, в каждой уважающей себе деревне должен быть сельский сумасшедший...

Существо вновь заговорило. И довольно внятно:

– Там, где нет людей, появляются звери. Звери лучше людей. Иногда я думаю, что не так уж и плохо для людей было бы вновь одичать. Звери не завистливы. Звери не убивают ради удовольствия. Звери не сжигают леса, в которых живут. Звери не мешают жить тем, кто не мешает им.

Блаженный говорил по-русски, без акцента, но как-то... деревянно, что ли.

И несильно раскачивался в такт словам, повесив руки по бокам, как плети.

Этот его монолог прозвучал настолько здраво по отношению к облику существа и его предыдущей бессвязице, что подействовал на людей посильнее давешнего выкрика и появления этого чучела из травы. Настолько подействовал, что Карташ решился заговорить с незнакомцем.

– Эй! – окликнул Алексей. – Тебя как зовут?

– Гурд, – ответило существо.

– Гурд, а ты...

Но закончить вопрос у Карташа не получилось. Гурд резко повернулся к забору, вскинул руки, выгнулся и... И принялся точить когти о доски. Вернее, именно так это выглядело: что уж он там точил – или не точил, а только изображал – вглядываться и выяснять напрочь не тянуло. В любом случае, зрелище было преотвратное. Маша отвернулась, да и Карташу пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить рвотный спазм.

Человек в лохмотьях недолго предавался игре в кота. Покончив с заточкой, он повернулся к людям спиной и побрел прочь. Потом вдруг встал на четвереньки, прошелся таким макаром метров пять, вновь вскочил на ноги, оглянулся, громко прокричал что-то-совсем уж невнятное, после чего расхохотался и бросился наутек.

– Да, ексель-моксель... – Гриневский тряхнул головой. – И много здесь, интересно... таких?

– Один, – сказали сзади. – Это сын дедушки нашего баро. Он слаб разумом, но крепок телом и душой. Кто же осмелится прогнать родную кровь из табора? Все равно что отрезать самому себе руку...

Они обернулись. На пороге домика из красного кирпича стоял невысокий плотный гражданин в свитере с высоким горлом, чем-то неуловимо напоминающий старину Хэма на известной фотографии, с окладистой бородкой и в небольших очочках в тонкой золотой оправе. Стоял и печально смотрел на гостей табора.

– Отчего же он на улице, да еще и голый? Не май месяц, – несмело сказала Маша. Бородач пожал плечами.

– Каждый выбирает себе жизнь по вкусу. Гурду больше нравится жить на воле, а не в доме... Настоящий цыган. Я – дядя Сергей, замещаю шэро баро Басалая, пока тот... в отъезде.

– Алексей.

– Маша.

– Петр. Можно просто Таксист.

– Пойдемте в дом.

Первое впечатление товарищ замбарона (хотя никто из знающих людей вожаков табора баронами не именует – баро зовется предводитель племени, баро, и никак иначе), так вот, первое впечатление он производил самое благоприятное.

Несомненно, образованный, несомненно, воспитанный в лучших европейских традициях, ничего общего с классическим образом цыгана – того, что в красной рубахе, с серьгой в ухе, востроглазого и мечтающего облапошить и стырить че-нибудь... Ничуть не бывало. Они уселись за опрятный стол в гостиной, тяпнули по стопочке «Хеннесси», настоящего, категории «ХО» – за упокой души Руслана...

И наконец дядя Сергей плавно свернул беседу на рельсы мягкого, ненавязчивого и доброжелательного допроса. Кто такие? Откуда знаете Пашу-Пальчика? Как и чем помогли ему, раз он дал наводку на цыган? Что делали в лесу и что видели? Что случилось в Нижнекарске? Почему за вами охотятся? И тэ дэ и тэ пэ. Очень аккуратненько, тщательно взвешивая каждое слово, Карташ поведал их историю, опустив, разумеется, танцы вокруг платины, туркменские приключения и белобрысого фээсбэшника. Из его рассказа выходило, что трое горе-авантюристов просто-напросто оказались не в том месте и не в то время, а злобный королек Зубков решил использовать их в своих грязных делишках. А в лесу ну ничегошеньки не видели и зачем бравым сынкам Михая Руденко понадобилась лопата – ни малейшего понятия, Христом-богом клянемся. А также Аллахом и Кришну.

Дядя Сергей задумчиво огладил бороду, покивал размеренно, как дьякон.

– Да, слышал я о нападении на особняк в Нижнекарске... Странные нынче дела творятся, однако. В Шантарске уже стрелять начали посреди бела дня, Шнура вчера застрелили – знаете его? Парнишка хороший был, дань с кавказцев мирно собирал, не жадничал, не беспредельничал... Еще нескольких человек положили...

– А что это за большие люди, о которых Зубков говорил? – спросил Гриневский. – Перед которыми мы должны выступать с тронной речью?

Сергей помолчал задумчиво и наконец проговорил:

– Цыганы не хотят вмешиваться в ваши дела, гадже. Мы не знаем. Но... ходят разговоры, что в Шантарск скоро съедутся авторитетные воры со всей страны и даже из-за ближних границ. Будут судить-рядить, что делать дальше, как жить и воровать... Мы не вмешиваемся, у нас своих дел много. Вот и все, он опустил тяжелые ладони на столешницу. – Мы не вмешиваемся. Но сегодня была задета честь нашего табора. Нам плюнули в лицо, и мы этого безнаказанно, конечно же, не оставим... Я принял решение. Если Паша-Пальчик попросил помочь вам, мы вам поможем. Один раз. А тех, кто послал убийц Руслана, найдем сами. Таково мое слово. Говорите, какая помощь вам нужна.

«Чего ж их искать, – подумал Карташ. – Ниточка либо к Зубкову ведет, либо к Фролу... Либо к фээс-бэшному викингу...» Но произносить вслух свои догадки, естественно, не стал. Меньше говоришь, спокойнее живешь, проверено практикой.

– Я должен найти свою жену, – твердо сказал Гриневский. – С вашей помощью или без.

– А что с ней такое?.. – цыган наклонился вперед.

Часть третья

Ромалэ и авторитеты

Глава 12

Последнее перо переломило спину верблюда

Двадцать первое сентября 200года, 12.11.

...Они сидели в машине, замызганном «жигуленке» пятой модели, в одном квартале от дома Гриневского, и ждали возвращения цыганенка по имени Ромка.

«Ромы» по имени Рома. Цыгане, в общем-то, могли больше ничего для них нe делать. И так спасибо, помогли немало. Особую благодарность им, конечно, следовало принести за оружие. Странное дело, но Карташ чувствовал, что с волыной за поясом или там автоматом на плече он ощущает себя значительно увереннее и спокойнее. А вот без волыны или там автомата он – как голый на званом вечере... И ладно бы только он, вэвэшник, который, по идее, должен давно привыкнуть к ношению оружия, – и Гриневский, и Маша, по их глазам было видно, также вели себя гораздо тверже, нежели без оного... Да-с, господа, человек очень быстро приспосабливается к новым, изменившимся условиям среды обитания, бляха-муха.

Помимо помощи в вооружении отряда и доставки его на место, замбарона решил, что большого урона табору не выйдет, если на разведку сходит один из его бойких чумазых пацанят. Дело-то преобыденнейшее, мало ли цыган и цыганок болтается по подъездам – например, предлагая купить «мед прямо с пасеки по дешевке» и всучивая под видом меда коричневатый сахарный раствор. А цыганенок Рома, отправившийся на разведку, прихватил с собой для маскировки кучу разноцветных рубашек от неустановимого производителя, какими цыгане обычно бойко торгуют под видом распродаж на рынках или возле вокзалов.

На водительском месте «пятерки» сидел, барабаня пальцами по рулю, молчаливый усатый цыган, примерно ровесник Карташа. Алексей находился рядом с водителем, Гриневский и Маша расположились на заднем сидении. Все молчали, слушали музыку. Водитель вставил в магнитофонную деку кассету с русским шансоном, а вовсе не с цыганской музыкой, поэтому из салонных динамиков простуженно хрипели, а не выводили зажигательные «ай-нэ-нэ» и «очи черные, очи сатарастные». И это был никакой не знак уважения к русским пассажирам – Карташ пересмотрел от скуки все кассеты, валяющиеся на «торпеде»: чего там только не было, за исключением вот разве классической музыки и музыки цыган.

«Ну и ситуация, – думал Алексей. – Мы знаем, что нас ждет засада, и добровольно лезем в капкан. Засада же не просто ждет нас, но, в свою очередь, догадывается, что мы можем подозревать о ее существовании. Они знают, что мы знаем, что они знают.... Откуда это? Ах да, так фильм один назывался, ну, примерно так, шедший в еще советском прокате. Вроде бы итальянский. Ну а раз итальянский, да еще купленный советским прокатом, – голову можно прозаложить, что про мафию. В те давешние годы киношная итальянская мафия представлялась советским зрителям грозной силой, „чур-чур нас от такого“, – заклинали зрители про себя. Но прошло каких-то десять лет ряформ, и вот мы получили свою собственную мафию, по сравнению с которой итальяшки выглядят сущими детьми, немножко шаловливыми, и не более того...» Карташ размышлял главным образом о вещах несущественных, потому что все существенное было говорено-переговорено, оставалось только дождаться последней информации... и действовать.

Из-за угла дома вывернул Рома. Он шел, нисколечко не торопясь, вертя головой по сторонам и помахивая клетчатой сумкой. Обыкновенный подросток, одет, как и большинство его сверстников. Из цыганского в нем только чернявость и плутовской взгляд, перехватывая который, невольно ощупываешь карман – на месте ли кошель...

Когда Рома взялся за дверцу «жигулей», водитель вырубил очередного хрипуна, с фальшивой тоской вспоминавшего пересылки, лесосеки, лагеря и прочие тра-ля-ля-ля.

– У цыган глаз-алмаз, – с гордостью сказал Рома, плюхнувшись на заднее сиденье и бросив под ноги сумку. – Надо цыганскую милицию открывать. Вот плати нам, чтоб мы довольны оставались, чего хошь в городе разыщем...

– А если без лирики, – сказал Карташ.

– Без чего? – слово «лирика» оказалось для Ромы непосильным.

– Без вступлений.

– Тогда порядок, дядя. Все схвачено. Я ходил и спрашивал, кому тут еще мужские рубашки могут понадобиться, мне указали и на квартиру тридцать восемь, сказали, что ее снимают какие-то парни.

Ага! Карташ и Гриневский переглянулись. Их предположения полностью оправдались. В многоквартирном доме, да еще в эпоху тотальной борьбы с терроризмом, опасно шнырять таинственным незнакомцам, да еще выходить-заходить в квартиру, где вроде бы проживают совсем другие люди. Напуганные телевизором жильцы могут и позвонить куда следует, да еще присочинят: де, не просто подозрительные личности слоняются по нашему подъезду, а вдобавок и лица кавказской национальности. Спецгруппу, конечно, по такому сигналу не вышлют, но участковый придет. И что? Изобразить, что никого нет дома? А вдруг участковый дотошный попадется или, что еще хуже для противника, умный? Придет еще раз, спросит соседей, а те скажут, что шаги слышим наверху, свет горит по вечерам.

Вот тут уже и спецгруппу могут выслать. Короче говоря, чтобы не погореть за здорово живешь или не засветиться по-глупому, разумнее для засадников разыграть вариант «хорошие квартиросъемщики». Это когда со всеми жильцами раскланиваешься, всем улыбаешься и рассказываешь, как повезло недорого снять приличную квартиру на то время, пока хозяйка уехала в санаторий. И лиц соседи, будьте уверены, толком не запомнят, так, какие-то «среднего роста, обычные-симпатичные ребята».

– Что у нас с машинами? – спросил Карташ.

– Стоят, – ответил Рома. – Чтоб перед домом и не стояли! Машины как машины... Но стоит и микроавтобус с темными стеклами, как раз напротив вашего подъезда.

«Не исключено, что наш клиент», – подумал Карташ.

Разумеется, если сидящие в засаде не последние лохи, они приглядывают и за подъездом. Или из окна поглядывают, или дежурит человечек, скажем, сидит в машине и поглядывает. Они ж не тупые, могут представить себе такой вариант:

Гриня входит в дом и натыкается на одного из знакомых соседей, слово за слово, «ах, вы значит, квартиру сдаете, хорошие ребята у вас поселились, тихие, вежливые». После такого разговора Гриня должен развернуться и бежать. Поэтому необходимо оставить засаду и внизу...

– Рубашку-то хоть одну продал? – невесело улыбнулась Маша.

– Да чтоб я и не продал! Пять штук всучил. А один толстый дядька в пижаме и с собакой спаниелем аж две купил.

– Это Кирилл Григорьевич, – задумчиво сказал Таксист. – Из сорок второй...

– Ромка и не продаст! – завелся цыганенок не на шутку. – Ты, тетенька, меня еще не знаешь, захочу и тебе сейчас продам, ты и сама не поймешь, как купила мужскую рубаху!

– Как ты меня назвал? Какая я тебе тетенька!

– Ай, да ладно! – махнул ладошкой Ромка.

– Все, выяснения, кто есть кто, на потом, – сказал Карташ. – Всем спасибо за службу. Пошли...

Все было заранее обговорено. Все было вычерчено на плане прилегающей к дому местности, было выстроено на плане дома и квартиры. Оставалась сущая малость – исполнить.

Они выбрали маршрут так, чтобы не попасться на глаза людям, которые, возможно, поджидают их у подъезда. Обогнув дом, вышли к первому подъезду, наиболее удаленному от родного подъезда Грини и скрытому от него уже подернутыми осенней желтизной деревцами. Поднялись в лифте на последний этаж. В спортивных сумках, что несли Карташ и Таксист, помимо оружия имелись еще и кое-какие инструменты – на тот случай, если вдруг люки окажутся запертыми.

Хотя, как утверждал Таксист, никто никогда их не закрывал. Но мало ли...

Нет, в лучших традициях расейского разгильдяйства люк на крышу на замок был не замкнут, вылезай, ходи, прыгай, бегай. Они выбрались на крышу. Держась середины, не выходя на край огибали антенны, надолбы выходов вентшахт, забытые когда-то и вконец истлевшие рулоны рубероида. И через еще один люк они попали в подъезд, где находилась квартира Гриневского.

Возможно, и такой ход с их стороны кто-то предвидел. Ну что ж, в этом случае их шансы против имеющихся значительно уменьшатся, только и всего.

Они опять воспользовались лифтом. Квартира Таксиста располагалась на шестом этаже панельной брежневской девятиэтажки. Стандартная постройка, стандартная планировка, в соответствии со стандартами на каждой лестничной площадке по шесть квартир: одна посередине, две торцевые, и четыре промежуточные, так сказать, по обеим сторонам. Квартира Таксиста относилась как раз к промежуточным, а направились они к соседней с ней, торцевой.

Пришлось пройти мимо двери с номером «тридцать восемь». «Нырять» перед «глазком» не стали. Вероятность того, что кто-то из засадников целый день напролет проводит в коридоре, не отрываясь от «глазка», – в общем-то, ничтожна.

Это каким же фанатом засады надо быть!

Карташ втопил кнопку звонка квартиры «тридцать девять». Маша и Таксист встали так, чтобы их не видно было в «глазок» и чтобы не их не заметили, когда откроется дверь.

...Юрка, сосед Гриневского по площадке, был распространеннейшим на родных просторах типажем: убежденный алкоголик с завидным трудовым стажем, завсегдатай вытрезвителей и ЛТП, перебивающийся случайными заработками (в основном на вещевом рынке), пьющий ежедневно, без пропусков, и, разумеется, приводящий к себе в дом кого попало. Соседство с Юркой семью Гриневских никак не радовало, вряд ли могут радовать бесконечные звонки в дверь и просьбы «выручи червончиком взаймы», шум за стеной по ночам, болтающиеся мимо ваших дверей пропитые типы, кое-кто из которых может заночевать на вашем коврике.

Но сегодня именно такой сосед, как Юрка, стал для них сущей находкой.

Ага. За обшарпанной фанерной дверью послышалось шарканье, грохот упавшей мебели, глухие матюги.

На случай они, разумеется, не полагались. Утром они позвонили Юрке – разговаривал с ним Карташ:

– Здорово, Юрок! Как кто? Не узнал, что ли! Я тебе долг занесу, будешь дома днем, где-то с часу до двух? Хоть бабки и немалые, а наскреб, проспоренные баксы законно надо отдавать, такой уж я человек, за что и страдаю... Короче, мне некогда, будешь дома или нет?

Ну еще бы тот сказал «нет». Деньги – это выпивка. Чужие деньги – это выпивка на халяву, что есть мечта любого алкоголика. Ясно, что, как и любой много и со вкусом выпивающий человек, Юрка не мог помнить наверняка, с кем и о чем говорил или забивался на спор. Да и напрягать извилины, вспоминая, не станет. Зачем? Ведь не он проспорил, а ему...

Дверь открылась без всяких: «Кто там?», – и пристальных разглядываний в «глазок». Нет, все-таки хорошо иметь дело с выпивохами. Юрка, невысокий, тщедушный мужичок, видимо, только что проснулся, был взъерошен и хмур.

– Здорово, Юрок, – сказал Карташ, сразу протягивая ему пачку денег. – Должок платежом красен.

Перемена в соседе была мгновенной и разительной. Куда подевался невыспавшийся, приторможенный и злой на весь свет типаж? Сосед хватанул деньги так же жадно, как, наверное, опрокидывает в себя свой первый, утренний стакан.

Собственно, эти деньги и означали стакан, стаканы, много стаканов. Ощупав и осознав материальность купюр, Юрка пробежал взглядом по пустым карманам и ладоням Карташа, даже не взглянув на лицо, воскликнул удрученно:

– Ты че, братан, ниче по дороге не купил? Пустой?!

Карташ виновато развел руками.

– Ну это мы мигом! – деловито засуетился Юрка. – Ща быстро сбегаю. Заходи!

Сбегать ему не пришлось. Когда он повернулся спиной, Карташ приобнял его захватом, заткнул рот ладонью и слегонца так придушил. Алексей взял на себя миссию разностороннего общения с Юркой-соседом, потому что Гриневского не стоило светить перед собственными знакомыми, оставлять след для... да для кого угодно не стоило оставлять след.

– Зато деньги у тебя никто не отберет, после будет чем залить горе-печаль, – шептал он, пристраивая обмякшего Юрку в коридоре.

Карташ распахнул дверь пошире, впустил Машу и Таксиста, а сам быстро пробежался по квартире: мало ли кто тут еще заночевал. Первая комната. Пусто.

Вторая комната, пусто. Выглянуть на балкон, пусто. Кухня, туалет, ванная – пусто. Можно возвращаться к нашему больному.

Вдвоем с Гриневским они связали Юрка подручными шарфами и веревками, натянули ему на глаза вязаную шапку – на тот случай, если вдруг очнется раньше времени. Незачем ему видеть чужие лица.

Суть их замысла состояла в том, что балконы Гриневского и Юрки соприкасаются. Собственно, это был один большой балкон, разделенный между квартирами железными прутьями. Чтобы перебраться с одного на другой, достаточно поставить табуретку.

Но прежде всего они открыли сумки и достали оружие. Карташ и Гриневский взяли по короткоствольному «узи», навинтили глушаки, Алексей вдобавок сунул за пояс «беретту», да Маше на всякий случай вручили четырехствольную пукалку, все же надеясь, что ей не придется пускать его в ход.

– Готова? – спросил Карташ, деловито вынося из кухни табуретку. Маша кивнула.

– Тогда начинаем КВН, – сказал Алексей. – Выжди-ка минутку...

После чего он и Гриневский вошли в комнату, открыли балконную дверь, присели на корточки, чтобы не засветиться перед взглядами с улицы, перебрались таким манером к нужной оконечности балкона. Дело это оказалось не таким уж простым, потому как Юркин балкон был завален всяческим хламом. Зато и табуретка не понадобилась – как раз в конце балкона была пристроена на вечное хранение высокая тумбочка с отломанной дверцей, под завязку набитая некондиционными пустыми бутылками.

Они были готовы к рывку. Им лишь осталось дождаться, когда Маша позвонит в дверь квартиры «тридцать восемь». Неизвестно, сколько человек засело в квартире, где и кто из них находятся, прислушиваются ли к звукам извне. Поэтому требовалось, как учили Карташа в училище на занятиях по тактиктие и стратегии, отвлечь внимание противника на ложный объект и зайти с тыла. Вот и пускай противник сползается к входной двери.

– Что бы ни случилось, одного оставь, – шепотом напомнил Гриневский. Он уже черт знает сколько раз говорил это.

Трель звонка была слышна и на балконе.

– Взялись, – выдохнул Гриневский и пошел первым.

Ухватившись за ржавые вертикальные арматурины, перегораживающие общий балкон, он перебросил одну ногу через перила, другую, и очутился на территории собственной квартиры. Карташ проделал тоже самое. Спрыгнул на груду каких-то железок, накрытых от дождя ребристым пластиком. Бросил взгляд мельком вниз – никто из редких прохожих голову вверх не задрал, шли себе мимо...

Балконная дверь оказалась запертой, но этот момент сложным не представлялся. Уж кому, как не Таксисту, знать особенности собственной квартиры! Например, такую особенность, как слабый шпингалет балконной двери, который отлетит, если дернуть посильнее – не говоря уж про то, что если рвануть со всей дури. Жена всю плешь проела, чтобы поставил замок понадежней, неровен час кто-то заберется, но у Петра не так уж много было времени заниматься делами домашними, надо было деньги зарабатывать...

Под рывком Таксиста дверь широко распахнулась, звякнуло стекло, и они ворвались в комнату. Здесь находился только один. Сидел в кресле перед журнальным столиком, спиной к балкону. При первом же постороннем звуке он гибко наклонился к столу, схватил что-то, лежавшее на газетах среди бутылок и шоколадных оберток, начал оборачиваться... И в этот момент Гриневский, прыгнув двумя ногами вперед, сшиб его на пол, навалился сверху.

Карташ не смотрел, чем закончится дело, он пролетел комнату насквозь, за шаг до двери упал на пол и, прокатившись по паркету, оказался напротив дверного проема... И вовремя. Хлопнул смягченный глушителем выстрел, пуля прошла над Алексеем... а не упади он – ввинтилась бы точнехонько в живот.

Карташ вдавил спуск «узи», и стрелявший задергался в коридоре, прошиваемый автоматной очередью.

А вот с третьим вышло неладно. Оч-чень неладно.

Оказывается, этот третий уже успел открыть дверь и, сходу сориентировавшись, выдернул на себя Машу, прикрылся ей как живым щитом.

– Бросай ствол, падла! – завопил этот третий, приставив к Машиному виску «зауэр». – Замочу биксу!

– Хорошо, хорошо, – изобразил Карташ полную покладистость. – Смотри, я кладу пистолет на пол...

«Ну! Ну же! мысленно заклинал Карташ. – Или знак тебе подать?!» Звук походил на тот, какой издает пакет из-под молока, когда его надует какой-нибудь гопник, а потом шарахнет по нему ладонью. На миг глаза их третьего противника во всю ширь распахнуло удивление, а потом его глаза стали быстро тускнеть из них уходила жизнь. Ну откуда ж он мог знать, что девочка сжимала в руках четырехствольную дуру, одинаково скрытно помещающуюся и в женскую ладонь, и в барсетку: из всех четырех стволов она и засадила со спины в брюхо. «А он рыжий, – механически пометил Карташ. – Был. А говорят, что рыжие везучие...» Пистолет, выпавший из его рук засадника, Алексей ногой зафутболил подальше и кринул:

– Гриня, как у тебя?

– Ништяк, – отозвался Петр.

Карташ быстро пробежал квартиру Таксиста, осмотрел, как давеча осматривал квартиру Юрки-алкоголика. Нет, никого, кроме этой троицы, больше не было.

Фу-у-у...

Закрыл входную дверь, толкнул застывшую Машу в сторону комнаты, где находился Гриневский (боевая подруга не могла оторвать застывший взгляд от умирающего, а тот все никак не мог отойти, его выгибало в агонии, крючило, он выплевывал кровь и слюну).

Гриневский уже приготовил своего клиента к разговору – тот сидел на стуле, руки сведены за спиной и обмотаны капроновым шнуром, лодыжки таким же шнуром примотаны к ножкам стула. Ба, знакомые все лица, как же это мы сразу не разглядели, кто к нам попал!

А попался не кто иной, как Михалыч, которого Карташ поименовал про себя отставным культуристом. Впрочем, немудрено было его сейчас не узнать – в каких-то джинсах и свитере, помнится, прислуживая на обеденном сходняке у Зубкова, Михалыч щеголял в смокинге и при бабочке...

– Сам будешь или мне? – спросил Алексей.

– Сам, – коротко ответил Петр, пряча в нагрудный карман фотографию, которую только что вынул из рамки, стоявшей на комоде.

Маша опустилась на диван, уткнулась лицом в подушку и разрыдалась. Ладно, нехай проревется, решил Алексей, не каждый день случается человека замочить, пусть и полную гниду...

Таксист взял еще один стул, поставил его напротив пленника спинкой вперед, сел верхом, положив локти на спинку. И вперился взглядом в лицо Михалычу.

Михалыч, надо признаться, выглядел спокойно. Ну еще бы, когда такая глыба, как Зубков, стоит за твоей спиной! Он верит в агромадные возможности своего хозяина, даже, думается, смерть подручных не сильно его обеспокоила. Ведь положили рядовых шестерок, а его тронуть не посмеют, приберегут как ценного заложника – недаром ведь до сих пор не тронули. Бывают такие люди, которым трудно перестроиться и уловить серьезность наступившего момента, очень уж они привыкают к безбедовой жизни, к тому, что с ними ничего не случается, а значит – возникает сама собой такая иллюзия, что случиться и не может. Трудно Грине его будет сломать...

Карташ увидел на журнальном столике рацию-переноску с кольчатой антенной.

Если запиликает на вызов, надо будет уходить. Не дождавшись ответа, сюда запросто нагрянут бойцы, дружеская встреча с которыми уж никак в их планы не входит. В конце концов, последнего из могикан по имени Михалыч – Большой Мускул можно вытащить на крышу и там завершить потрошение. Кстати, пора бы Гриневскому и начать. Хватит, пожалуй, в гляделки-то играть.

Словно услышав мысли Карташа, Гриневский заговорил, тихо, размеренно и чуть устало, как учитель, ведущий сотый урок на одну и ту же тему:

– Моей жены тут нет. Мы, правда, особо не рассчитывали, что вы станете держать ее здесь... Куда вы ее увезли?

– Не знаю я, мужик, ни о каких женах, – постарался улыбнуться Михалыч. – Мое дело простое. Дождаться вас и передать слова Босса – мол, что уговор остается в силе, все, что произошло той ночью, он предлагает считать досадным недоразумением и забыть.

– А он согласится вписать в графу «недоразумения» тех двоих в коридоре? – спросил Карташ.

– Ну. Босс предполагал, что наша встреча может пройти не вполне гладко.

– Значит и твой труп он легко занесет в недоразумения, – сказал Таксист.

Такой выворот темы Михалычу явно не понравился.

– Слушьте, вы же умные ребята. Должны же вы понимать, что проиграете? Не получится у вас Босса переплюнуть. Ну никак. Одиночки побеждают только в говенных фильмах. Убьете меня или не убьете – вам это ровным счетом ничем не поможет. Но пока вы себя не загнали в угол, из которого уже не выбраться...

Таксист почти без размаха выбросил вперед кулак, короткое «клац», голова пленного резко дернулась, – и продолжал как ни в чем не бывало:

– Тебе, кажется, был задан вопрос. А ты почему-то отвлекаешься.

– Да я же сказал, что не знаю!.. – истерично выкрикнул Михалыч. Юшка из носа ручьем текла на воротник.

– Ты не правильно себя ведешь, здоровяк, – укоризненно сказал Гриневский. – Обманывать нехорошо, а ты обманываешь. Ай-ай-ай. То ли веришь, что твои дружки вот-вот подоспеют и вызволят, то ли не веришь, что мы посмеем посягнуть на твою драгоценную персону. Короче, никак тебя не проберет всерьез, я погляжу...

– Что вы из себя строите! – взорвался Михалыч, дернувшись в путах. – Тоже мне, супермены, блядь!!! Ну сколько вам еще бегать? Не сегодня так завтра точно догонят, и тогда разговаривать уже иначе будут. Вам последний – понятно вам? – последний раз сейчас предлагают решить по хорошему. Если б у вас была хоть капля ума, вы б двумя граблями ухватились за эту корягу, что суют вам в трясину. Вон зеркало, гляньте в него и поймите ж наконец, кто вы такие на самом...

– Ах, во-от оно как, – протянул Таксист, и его глаза превратились в узкие щелки. Сказал еще более неторпливо:

– Тогда слушай сюда, культурист. Тебе оно, может, и неизвестно, но я одно время кантовался в местностях, объединенных под вывеской Чечня. И живет там народ такой, чечены зовутся. Народец дикий и жестокий, но воевать умеют, этого у них не отнять. А где война, там и пытки.

Они, чечены эти, знают толк и в пытках. Мы у них тоже кой-чему научились.

Например, есть такой хороший способ, особенно годный для экстренного потрошения. Резать человека по мелким кускам и бросать ошметки перед пытаемым.

Боль терпеть – это одно, а смотреть, как перед тобой растет кучка из кусманов собственной плоти, эт-то, я тебе скажу... Ты готов смотреть!

Таксист вскинулся со стула, навис над побледневшим Михалычем.

– Я тут недавно слышал восточную поговорку: «Последнее перо переломило спину верблюда». Это навроде нашей «последней капли, которая переполнила чашу».

Так вот, здоровяк. Ты станешь просить меня, чтоб я тебя дорезал, сжалился, ты будешь мне вываливать и вываливать все, чего знаешь про себя, про дружков, про маму с папой, будешь вываливать без остановки, вымаливая уже не гарантии или снисхождение, а быструю смерть. Но я тебя не услышу, потому что рот твой поганый заткну тряпкой, чтоб не очень орал, соседям не мешал... И знаешь что? Я оставлю тебя тут в виде куска мяса, который не может шевелиться, может только долго-долго и очень мучительно подыхать. И ты станешь вымаливать у бога то самое последнее перо, чтобы оно переломило твою спину.

Таксист достал из кармана складной нож, выщелкнул лезвие.

– Я тебе не буду давать минуту на раздумье, я тебя просто спрашиваю. Твое «нет» – и мы тут же начинаем. Для начала я отчекрыжу тебе ухо, потом проткну барабанные перепонки. И вот тогда тебе будет уже никак не отыграть назад.

И он приставил лезвие к уху Михалыча.

– Будешь говорить? Да или нет? Считаю до трех. Раз. Два. Начальник, уведи Машу. Три...

– Стойте...

Наконец Михалыча пробрало до основания.

– Но я действительно почти ничего не знаю.

– Вот это «почти» и вываливай.

...И Михалыч начал «вываливать». Он и вправду знал немного, и Карташ ему верил. В самом-то деле, ну не посадят же в засаду человека, посвященного во все детали! Не дай бог, засада провалится (как, кстати, оно и случилось), информированного возьмут за жабры, он и расколется... Да, жена Гриневского была здесь какое-то время. Где-то с конца июля. Зачем она понадобилась Боссу, Большой Мускул не знал, так, слышал краем уха, что-де ей известно что-то о восточных дружках мужа. Нет, ее не пытали, просто пригрозили – она и выложила тут же про Туркмению, про какого-то Поджигая... (Клац! – «За что?!.» – «Продолжай, тварь».) И все! Потом ее куда-то увезли, а Босс велел организовать на квартире засаду на тот случай, если, значит, гости... то есть хозяева пожалуют...

Действительно, все. Больше он действительно ничего не знал. И Карташ, без всякого удивления для себя, окончательно убедился, что они вытянули пустышку.

Да и нелепо было бы предполагать, что здесь, в доме Таксиста, они найдут ниточку к его жене...

– Выйди-ка, начальник, – глухо сказал Гриневский, когда поток суматошных признаний иссяк. – И Машу с собой прихвати, не надо ей смотреть...

...Мобильник зазвонил через три минуты. То есть не зазвонил, звонок был загодя отключен, сработал вибровызов. Будучи на кухне вместе с боевой подругой и ожидаючи, когда Таксист закончит.

Алексей достал «трубу», посмотрел на дисплей. «Подавление номера», – горела надпись под изображением трезвонящего колокольчика. «Ромалы, что ли? Предупредить, что к нам гости идут?!.» Он быстро нажал кнопку приема, поднес «Сименс» к уху.

(Вручали им мобильники весьма своеобразным образом. Выслушав просьбу о телефонах или рациях, замбарона повел Карташа и Гриневского в чулан, там снял с полки коробку, откинул картонные лепестки – тара оказалась битком набита сотовыми самых разных моделей, цветов и размеров. "Как пишут в газетных объявлениях: «Покупаем потерянные телефоны», – замбарона хитро подмигнул.

– Выбирайте любой из потерянных...")

Но звонили не ромалы.

– Господин Карташ Алексей Такойтович, – незнакомый мужской голос не спрашивал, а утверждал. И потом представился – без всякого сомнения в том, что его могут и не знать:

– Это говорит некто Гордеев, Фрол Степанович. Фрол, ежели по-простому. Ваш номер мне дал один наш общий знакомый, просил понять его и не таить обиду...

«Ну вот и звиздец, – с какой-то бессильной тоской понял Карташ. – Сдали ромалы...»

– Звоню самолично, чтобы до вас быстрее дошло и чтоб меньше думали насчет всяких там бестолковых фокусов, – продолжал бесплотный голос. -Я тут повертел так и эдак и решил, что можно изыскать способы оставить вас в живых. Как и что, сообщу при встрече. Торговли не будет, не тот случай. На все про все у вас три минуты. Так что решайте. Или оставляете оружие в квартире, выходите и сдаетесь, аки Горбатый из подвала, или через три минуты беседовать будете уже с другими.

Теми, кто с крыльями и нимбы на башках носят. Разумеете?

В наушнике коротко запиликал отбой, а на дисплее зажглось «Соединение завершено».

– Смотри! – вскрикнула Маша, вытянув руку и показывая Карташу на грудь.

Алексей опустил голову – по куртке плавно-перемещалась красная точка лазерного прицела.

Глава 13

Разгадки и... новые загадки

Двадцать первое сентября 200 года, 18.24.

Вживую Фрола, «черного губернатора» града Шантарска, они видели впервые.

Слышал же хоть что-нибудь о Фроле. каждый из них: Таксист – от своих корешей по зоне, Карташ – от многих людей в Парме (как от людей в форме, так и от людей в робе), Маша – от Карташа и Гриневского. А нынче сия легендарная личность находилась прямо перед ними. Или, если правильно ставить акценты, то, конечно, это они находились перед легендарным Фролом.

Место, куда их доставили и где уже поджидал Фрол, сумело удивить Карташа немало, хотя ему казалось, после всех-то перипетий последнего месяца, что он навсегда разучился удивляться. Однако вот поди ж ты... А доставили их бедовую троицу не куда-нибудь, а на военную «точку», расположенную в лесу под Пижманом.

И ладно бы просто на «точку». Так ведь на ту самую, где Алексей Карташ предлагал укрыться с грузом платины, когда они на прииске возле захваченного вертолета до хрипоты спорили, куда им теперь со всем этим счастьем деваться.

Бог ты мой, как же давно это было...

Откуда Фрол узнал о существовании «точки», что он хотел сказать этой демонстрацией – Карташ не гадал. Охоты никакой не было гадать. Фрол сам скажет, если сочтет нужным, а не сочтет... ну, значит, про другое толковать будем.

Раньше на этой территории, охватом километр на полтора, нес боевую вахту сокращенный боевой расчет технического дивизиона. Дивизион тот некогда являлся составной и неотъемлемой частью зенитно-ракетного комплекса «С-65», с которым наши пэвэошники воевали еще во Вьетнаме, наводя ужас на штатовские «Фантомы». С тех пор времени прошло порядочно, военно-техническая мысль на месте не стояла, появлялись новые, все более совершенные комплексы ПВО, в этой области мы всегда обгоняли штатников, а значит, шли и впереди планеты всей, и вся планета с завистью и злобой произносила названия наших новых разработок: сперва «С-125», потом «С-300». Однако одно дело изобрести, другое – изготовить в достаточном количестве. Тем более, когда в стране начинается не пойми что, страна трещит по швам и, как куски сгнившего мяса, от туловища империи отваливаются куски территорий, и каждая территория жаждет непременно обзавестись собственным воинством незалежным, а чтоб все было, как у больших, подавай им и свою ПВО.

Впрочем, разодрать – не сшить, особенно когда приходится резать по живому. Это все равно как распилить дом, пройдясь пилой по всем коммуникациям: по проводке, трубам, по коридорам общих квартир. Очень долго после этого приходится заделывать повреждения...

Точно так же обстояло и с ПВО. Это ж не только ракеты, нацеленные в мирное небо. Это и производственные цеха, и ремонтные заводы, и исследовательские институты, и испытательные полигоны, и военные училища, и всякое другое. И все находилось в разных местах – скажем, большинство ремонтных заводов размещалось на территориях Украины и Белоруссии, полигоны – в Казахстане, а электронную начинку ЗРК изготавливали на оборонных предприятиях Питера. Теперь все живут порознь, живут, как правило, исключительно советским наследием, поодиночке латают дыры в тришкиных кафтанах. К чему приводит разрыв единой ткани, прекрасно известно, достаточно вспомнить стрельбы украинских ПВО над Черным морем, в результате которых был успешно сбит израильский гражданский самолет.

Ну, не нам в России нос задирать. Взять ту же «точку» под градом Шантарском. Денег на переоснащение нет, денег на содержание в прежнем виде тоже нет. И «точка» законсервирована до лучших времен, потихоньку хирея в ожидании лучших времен. Ангары, склады, казарма, котельная, караулка, автомобильные боксы, металлические эстакады и крановые площадки, – все то, что спрятано среди насыпных холмов и окружено лесом, постепенно разваливается, разрушается, ржавеет. Что-то быстрее, как здания, выстроенные при Никитке-кукурузнике, ну а что-то еще не один век простоит и, доведись, темоядерный удар выдержит, как, скажем, толстостеннные бетонные бункеры...

Когда Карташу доводилось бывать тут, ему всегда вспоминался фильм «Сталкер», здесь, на этой натуре в самый раз снимать продолжение: строения, внутри которых наблюдаются сплошь сюрреалистические картины (например, молодые осинки, тянущие стволы сквозь пустые ракетные стеллажи, или свисающий под потолком на тросе кирзовый сапог, зачем-то выкрашенный в шаровую краску), ласточкины гнезда под крышей, похожие на елочные украшения, потому что неразумные птицы натаскали для них тонкие полоски фольги под неофициальным названием «шум», которые сбрасывают с самолетов для обмана вражеских радаров, надпись «ДМБ – ...», а год дембеля скрыт от глаз зеленым мхом, накренившаяся, но пока не рухнувшая деревянная караульная вышка, напоминающая Карташу подбитый марсианский треножник, грибная поляна на спортплощадке, заячьи и лосиные следы на плацу, ржавые автомобильные скелеты, утопающие в траве, а на крановой площадке раскачивается под малейшим ветром, поскрипывая, металлическая цепь с крюком...

Для встречи с ними Фрол выбрал бетонный бункер, в котором раньше помещался командный пункт. Находился бункер внутри насыпного холма, имел два выхода, над холмом торчала антенная вышка метров в тридцать высотой. Один из выходов был завален осыпавшейся землей; засыпь второй – и получится реальный могильный курган, который холм и без того напоминал.

– Хвалю, хвалю, господин Карташ. Славное место вы отыскали. Мне нравится, – Фрол расхаживал вдоль длинного, явно командирского стола. Остановился, пощелкал тумблером, под которым имелась табличка из оргстекла «площадк. № 1». – Сам люблю неожиданные места. Например, одно время, было дело, назначал важные встречи на собачьем питомнике, куда посторонний втихую, сами понимаете, не подберется.

Слышь, Вася, обратился Фрол к своему адъютанту, простоватому с виду светловолосому пареньку, который сидел с АКМ-ом на коленях на фоне таблицы «Нормативы прохождения ракет по техническому потоку», – а и вправду, почему мы до сих пор не прибрали к рукам что-нибудь подобное? Очень удобно. Скажем, грузы складировать, устраивать тут стрелки и толковища... уж я молчу про то, как мило в этой патриархальной тишине вести задушевные разговоры с неразговорчивыми товарищами. Может, не размениваясь на договоры со сторожами, просто выкупить объект у Минобороны, раз он им ни к чему?

– Возьмем на заметку, – вполне серьезно пообещал Вася. – А господину Карташу придется выписать премию за рацуху.

– Выпишем, Вася, обязательно выпишем, – сказал Фрол, открыл тумбочку, достал оттуда какую-то брошюру в сиреневой бумажной обложке и открыл наугад. – Только, Вася, я передумал связываться с минобороной, сейчас генералы про объект напрочь забыли и еще не скоро вспомнят, а так мы им память освежим, они тут же начнут радостно торговаться, взвинтят цену до небес...

Фрол замолчал, что-то в найденной книжице привлекло его внимание.

А три пленника были помещены за сколоченный из реек каркас перегородки, за которой, в годы оны, располагался технический персонал командного пункта. Маша и Таксист сидели на остатках стульев, Карташ – на пустом приборном шкафу...

Алексей решил нарушить молчание:

– Может, оно и не вовремя, но хочется спросить: а где, собственно...

– ...ваш добрый знакомый, который оказывал кое-какие небольшие, но взаимовыгодные услуги некоему старлею Карташу из поселка Парма? – понятливо подхватил Фрол, оторвавшись от книжицы. – Могу успокоить, ничего непоправимого с ним не произошло. Посидит немного под замком, отоспится и вновь заступит на дежурство по военно-историческому памятнику.

– Я устроил его в бомбоубежище для укрытия личного состава в атомную войну. Там, где бочка, нары. И собачки его целы, – добавил Вася, – не постреляли, нешто мы злыдни какие. Полагаю, благодаря его собакам и не растащили это хозяйство?

– Населенных пунктов поблизости нет, поэтому и набегов немного, – механически сказал Карташ. Он не понимал, чего ради Фрол тянет резину, не начинает разговор, но разгадывать эти ребусы не хотелось категорически, потому что даже правильные разгадки ни хрена теперь не изменят...

Пара его боевиков остались в соседней комнате, которая раньше использовалась под хранение запчастей аппаратуры, аккумуляторов, катушек с «полевкой», и по первому же зову пахана ворвались бы к нему на помощь со стволами наперевес. Один из боевиков, пошушукавшись с Фролом, куда-то отлучился из бункера, теперь вернулся и возился, задвигая за собой тяжелую дверь.

– "Рекомендация по действиям комсомольского актива военной части в условиях начала военных действий", – прочитал Фрол на обложке книжицы, вздохнул и бросил книжицу на командирский стол. – Нет, каков штиль, а? Дыхание ранешних времен! Теперь так писать не умеют... Лохматый, ну что там?

Лохматый просунул наголо бритую голову (отсюда, конечно, и кличка) в дверной проем:

– Все ништяк, Фрол. Никаких накладок не будет.

– Ага, значит, мы остаемся, – удовлетворенно рказал Фрол и достал сигареты. – Одна беда у твоей «точки», старлей: мобила не берет. Пришлось Лохматому сбегать в сторожевой дом. Как выяснилось, не зря сбегал... Ну что, приступим. Разговор у нас, надеюсь, получится долгий. – Фрол закурил. – Был такой законник по имени Батенька, он бы одного только факта нашей беседы не одобрил. Эх, воплей было бы! «Вор не должен иметь дело с вохрой, бабу к делам подпускать нельзя!» Я, разумеется, с большим почтением отношусь к тому, что именуется воровскими понятиями, но считаю, что ничего не стоить превращать в окаменелую догму. Тем более, в наших беспрерывно меняющихся условиях, к которым если не приспособишься сам, то тебя приспособят насильно... приспособят, как в той байке про Прокруста и одноименное ложе. На этом, запев, зачин и прочие увертюры считаем законченными, и я буду слушать главную партию в нашей опере.

Фрол подвинул ногой стул, бросил на грязное сиденье какую-то газету, сел, закинул ногу на ногу.

А Карташ вдруг поймал себя на том, что только сейчас черный губернатор Шантарска впервые повернулся к ним анфас, а не в профиль, впервые поочередно обошел их убойным взглядом серых глаз. Всякая болтовня и балагурство, если и были, то все закончились.

На КП наступило молчание, к которому бункер больше всего привык за последние годы, тишину нарушало лишь шебуршание боевиков в соседней комнате.

Молчание было тяжелым, давящим.

– А не надо ввязываться было, – прервал паузу Фрол, и сказал он это уже другим голосом. – Кто за уши тянул? Нагреться по-легкому захотелось, да?! С-сопляки... Куда полезли, спрашиваю?! Я посторонних жмурами класть не люблю, но где тут посторонние? Я вижу сплошь замазанных. Сидели бы, где сидели, – были бы посторонними, никто б за вами с волынами не гонялся. А потом пойдет шепоток: вот, мол, Фрол, гад какой, мокрушник, невинных людишек мочит... А на кой мне мочить невинных, спрашивается, грехи множить, или пули девать некуда, людей нечем больше занять?!

Фрол бросил окурок на пол и растер его ногой.

– Короче, сейчас расскажите мне все, вывернитесь наизнанку. И выворачиваться вам придется без остатка, соколы мои, без малейшего остатка. Не просто как у попа на исповеди, а гораздо искреннее. И совершенно добровольно, что характерно. Потому как мне, по большому счету, плевать на вас, я просто иду вам навстречу. А так вы всего лишь отложенные покойники, еще в квартире мне было бы проще и менее хлопотно отправить вас к богу на толковище и закрыть вопрос. Отсюда учтите: если я только заподозрю, что от меня что-то скрывают, я просто встану и уйду, понятно? И даже тебя, девонька, это касается в полной мере, раз впуталась в наши игры и с предавалась им со всем пылом. Это тебе не флирты на танцплощадках: с одним покадрилась, к другому переметнулась, не вышло с другим, прык-скок к третьему. Когда идет волчья грызня, то самки сидят поодаль, ждут ее окончания и победителей, а не лезут в гущу. Ну а если какая полезла, то раздерут ее клочья, не заметив как, и винить кроме себя ей будет некого...

Маша хотела что-то сказать, но Таксист удержал ее, крепко взяв за локоть.

– Короче, ясность, по-моему, установлена полная. Так что давайте каяться, соколики, взаимно дополняя друг друга, отвечая на мои вопросы, даже если кому-то они и покажутся странными. Вас, наверное, тоже распирают вопросы.

Чего-то это я на вас трачу столько времени, зачем притащился на эту базу и все такое прочее. Но обо всем поговорим после ваших душеспасительных откровений.

Все, поехали.

«Нет добрых и недобрых вожаков». Вот о чем думал Карташ. «Добрым вожак быть не может, иначе он недолго протянет в вожаках. А что есть? А есть более сильные и менее сильные вожаки, есть стаи, что стоят за ними, и законы, по которым живут эти стаи. Не нравятся законы этой стаи, переходи в другую. Можно избрать себе участь стадной овцы, нагуливающей жир по пастбищам и гадающей, поведут ли ее на убой, утащат ли волки или ей все же повезет помереть своей смертью. А можно бегать по лесам одиноким волком вот такую участь мы себе как раз и побрали. Не получилось. Не осилили. Пора окончательно признать и окончательно смириться. И прибиться к стае».

Да, Карташ прежде спросил бы сам кое, о чем у Фрола – например, о том, почему тот никуда не спешит. Но ведь Фрол не станет брать на понт, чай, не районный бригадир. Он – нисколько в этом можно не сомневаться – встанет и уйдет, если какие-то фраера вдруг начнут с ним торговаться или попытаются его обхитрить. И тогда за дело возьмутся этот простоватый с виду Вася, Лохматый и третий, безымянный боевик.

Карташ не видел другого выхода, кроме как начать рассказывать.

– Ну, если во всех подробностях, то повесть выйдет долгой, – сказал Алексей.

– Я ж сказал, старлей, что время у нас есть.

– Тогда начну с того, что есть в Парме такое кафе «Огонек» по прозвищу Салун... Не весело и не скучно было в тот день...

...Свет в бункере горел, не мигая. Ничего странного – от электроснабжения никто «точку» не отрубал. Более того, на случай аварий на трассе и прочих перебоев на «точке» имелся дизель и солидный запас соляры. Минимум, отведенный на поддержание объекта в полуживом состоянии, Минобороны поставляло все-таки исправно.

Во время рассказа Карташа... И не только Карташа, но также Маши и Таксиста (последнему Фрол задал больше вопросов, чем старлею и боевой подруге вместе взятым, и вопросы были преимущественно малопонятны Карташу из-за незнакомых имен и слов). Так вот, во время монологов, диалогов, вопросов и ответов Фрол иногда вставал, прохаживался вдоль сырой и местами заплесневевшей стены, вдоль командирского стола, в задумчивости щелкал тумблерами, отчего загорались лампочки внутри символических изображений ракет в разной степени сборочной готовности. Даже Фрол изумленно качал головой, поражаясь тому, что такая ерундовина еще и пашет. В общем, поднять на ноги этот заброшенный объект можно быстро, если разом вложить достаточно денег. А если еще годков пять прождать – сгниет все уже безвозвратно.

Наконец повесть о платиновых, таежных, туркменско-ашхабадских, алюминиево-зубковских и прочих злоключениях подошла к концу, наконец иссякли и вопросы Фрола.

Некоторое время Фрол задумчиво мерил шагами командный пункт от стены до стены. Скрипели юфтевые сапоги.

– Ха, – Фрол мотнул головой, – ну надо ж вам было угодить в самую сердцевину змеиного клубка. И еще на что-то надеялись... Хотя, правды ради, следует признать – могли проскочить, была узенькая лазейка, но – не успели шмыгнуть, дверцы захлопнулись, можно сказать, перед самым носом... А теперь, соколы мои яснокрылые, я поясню популярно, во что вы впутались. Слушать и не перебивать, ибо говорить буду долго и нудно. А главное, буду говорить правду.

Итак.

Про сходняк вы краем слыхали. Но, похоже, так и не уловили масштабности мероприятия.

Ничего равного не происходило с девяносто первого года, когда последний раз собрался воровской сходняк всего Советского Союза. Лично я о том сходняке от людей только слышал, в те годы не залетал еще так высоко, но какие имена перечисляли, я вам скажу! Что ни имя, то легенда. Сейчас мало кто из них жив, слишком уж бурным выдались девяностые. Развалился ведь не только Советский Союз, но и все, что он собою цементировал. И пошла кровавая дележка длиною в десять лет. Отовсюду перли молодые волки, старые отчаянно упирались, только кровавые клочья в стороны летели. Мрачное время, много хороших людей полегло...

А теперь вроде на большинстве территорий буйство утихло, переделились, пришла пора оглядываться по сторонам и договариваться с соседями. Предъяв друг к другу накопилось не меньше, чем насущных проблем. До этого проблемы решали разовыми стрелками, но назрела нужда в большом толковище. В очередном съезде воровской партии Советского Союза, пусть и бывшего. Надо сложить систему, а для этого трэба сойтись всем вместе. Понятно, что выбрали Россию – все же матка. А всякие мелкодержавные амбиции, типа «хай живе вильна и незалежна», это заклинания для политиканов, этим они, как на-персточники скороговоркой, отвлекают взгляды от блудливых ручонок...

А что остановились на Шантарске... Всех все устраивает. Вдали от беспокойных столичных центров, крупный город подстать солидности мероприятия, город с правильной репутацией. Были, конечно, еще города на выборе, окромя Шантарска... Не скрою, я тоже руку приложил, попросил кого надо замолвить словечко, потому как принять у себя подобный сходняк – это не только честь и вписывание себя в историю, а еще и упрочение позиций.

Как нетрудно догадаться, я пообещал обеспечить порядок на моей земле.

Теперь прикиньте, что будет, если я подведу людей. Лучшим выходом будет – самому застрелиться из двух пистолетов сразу, для пущей надежности. Так что кое в чем мы с вами похожи: играем по крупным ставкам. Чтобы сходняк прошел на уровне – а иначе, понятно, и быть не могет, – требуются очень большие деньги.

Конечно, можно взять из общака, наскрести по сусекам... Но зачем, когда деньги лежат на болоте в виде платины? И эта платина моя.

Карташ удивленно вскинул брови.

– Да, товарищ старший лейтенант, или, если больше нравится, господин старший лейтенант, да. Моя. Пусть ее и нашел Зуб – но все равно моя. Потому как это мой город, моя империя, а в любом нормальном государстве самым тяжким преступлением считается неуплата налогов. И неважно, какой власти не платятся эти налоги, белой или черной, нет существенной разницы, в общак не платят или в государеву казну. Преступление все равно остается самым тяжким. Зуб мог бы по-дружески прийти ко мне, получить законные проценты с месторождения, и жили б мы в любви и согласии... А ведь нет, скрыл прииск, сам навариться надумал. Так что я просто решил изъять неуплаченные налоги, неуплаченные за те годы, что существовал прииск. А изъять эту платину можно было только силой, и никак иначе.

Господин Зубков, надо отдать ему должное, тайну платинового прииска не доверял никому. Прииск был замкнут прямо на него. И он не то что в общак долю не отстегивал – он никому ничего не отстегивал, брал только себе, делясь лишь с небольшим числом посвященных. Тот, кого ты в своем рассказе поименовал Седым – и чья кличка на самом деле была Седой, – был закорочен на Зуба напрямую, без всяких звеньев. Информацию о прииске удалось добыть лишь незадолго до его, прииска, ликвидации. Тут спасибо органам, к которым принадлежал «археолог» Гена, они вышли на платиновый след, информация об этом просочилась к нам – не будем уточнять, как и от кого, – ну а мы всех попытались опередить: и органы, и Зубкова... Не вышло. Нас опередили органы при вашей, бля, доблестной поддержке...

Кстати, решение Зубкова ликвидировать прииск было связано как раз-таки с тем, что он почуял интерес к его драгоценному детищу. И недолго думая, отдал приказ вывезти платину и уничтожать все и вся, имеющее отношение к прииску.

Поэтому я тоже вынужден были торопиться и наскоряк проворачивать эту комбинацию с бунтом, с группой Пугача, ну, в общем, не вам рассказывать...

Ну а в том, что Андрюша Зубков решил воспользоваться удобным случаем и свалить меня, лично я не усматриваю ничего неожиданного. Учитывая наши с ним старые счеты. Я б на его месте действовал точно так же. Из кожи вон вывернулся бы, а перехватил бы горло врагу, который сам это горло тебе подставил. Потому как жди-потом следующего удобного случая до морковкиного заговения.

Сперва он строил простые планы. Устроить в городе смуту накануне сходняка, может быть, положить одного из тех, кто прибудет, – одним словом, пострелять-порезвиться и тем самым сорвать мероприятие. Не самый тупой ход, признаться. Простенько и результативно. Кто обещал порядок? Фрол. Кто не обеспечил? Фрол. Кто такой Фрол? А уже никто и не знает, кто такой Фрол, нету уже никакого Фрола... Вот такой планчик нарисовался в голове Зубкова. Сами понимаете, о его планах мне становилось известно очень быстро – через своего «казачка» в его логове...

«Поп, – отстраненно понял Карташ. – А я молодец, просек фишку...»

– Ну так и почему же нельзя было решить проблему Зубкова раз и навсегда, когда есть такие шикарные агентурные подходы? – глухо спросил Таксист.

– Потому что у тебя понятия о жизни пребывают на мужицком уровне, – отмахнулся Фрол. – Вот спроси у своего военного кореша, и он тебе скажет, что командовать полком и командовать армией – это две большие разницы. Мышление другое нужно. Для губернатора, будь он белым или черным, главное – сохранить равновесие. Или же, по научной фене ботая, экологический баланс поддерживать, шоб на каждую щуку свой карась нашелся, и наоборот. И в этой экосистеме Зуб мне необходим. Он бесяра все-таки толковый, свой алюминий и город туго держит.

Свались Зуб – и все пойдет вкривь и вкось, даже если не будет резни за трон. А без резни еще ни разу не обходилось. Так что Зуб мне нужен. Все ж таки знакомый черт, как говорят англичане, лучше незнакомого. Ну и, конечно, кто-то должен за Зубом присматривать, иначе бед натворит, ему же мелковато сидеть в своем городишке, хочется задницу повыше пристроить... Ну вот допустим, все же пристроил. Свалил меня и пристроил. И ведь не удержит не то что губернию, даже один Шантарск не удержит. По мышлению он – районный бригадир, его Нижнекарск, собственно, районом и является. Смышленый районный бригадир – и не более. Сядет на мое место и начнет по привычке гнуть всех под себя... а не прокатит, вишь ты. И уберут его, дурака, очень и очень быстро. Не одни, так другие. Тут нужно уметь договариваться и улаживать, и еще много чего уметь надо, кроме как кулаками махать и садить из волын. Короче говоря, скорее надо быть шахматным гроссмейстером, чем боксером...

– А потом Зубков пересмотрел первоначальные планы на сходняк, когда узнал о платине и о нас, – вдруг осенило Карташа. – Тогда он придумал менее рискованный вариант. Не надо проводить военные маневры и валить гостей-авторитетов. Да и в случае неудачи головой он не поплатится, всего лишь отступит ни с чем на прежние позиции...

– Сечешь, старлей, – похвально склонил башку Фрол. – Вы и платина ему вдруг понадобились позарез. Тут наличествуют два очень существенных момента.

Момент первый: у Зубкова имеется покровитель, как раз среди тех, кто прибудет на сходняк. Без покровителя у него нет серьезных шансов...

Ведь что задумал Зуб? Он задумал вывернуть платиновую историю наизнанку.

Дескать, это прииск не его, а присутствующего здесь Покровителя, он, Зуб, был всего лишь управляющим, средним звеном, организатором на месте. Покровитель тут же встанет и с честнейшим видом подтвердит: «Да, это мой прииск, это была первая партия, которую я всю без остатка потратил бы на пользу сообчества, но у меня платину украли, поубивали моих людей, а я, между прочим, действовал по закону, то есть поставил Фрола в известность, что собираюсь добывать платину на его территории, и он дал добро... Кто украл, кто поубивал – в толк не возьму...» Вот тут-то на сцену и выходят единственные выжившие свидетели, трое остолопов, которые в свое время тоже решили наложить свои потные лапки на платину. И с вашей свидетельской помощью выясняется, что захват прииска проводил Пугач – одна из шестерок Фрола. Следом моментально вспоминается бунт в Парме, который послужил прикрытием Пугачу и его людям. А ведь никакой бунт в округе иначе как без соизволения Фрола произойти не может по определению. Это разве что на броненосце «Потемкин» взбунтоваться могли из-за червивой похлебки, а у нас так дела не делаются... В общем, обвиняемой стороне крыть нечем, кругом виноват Фрол, то есть я. Фрол – крысятник, Фрол, позарившись на жирный платиновый кусок, погубил множество правильных людей, а свалить все задумал на своего заклятого врага Андрея Валерьевича Зубкова. Вот так все и было бы...

– Поэтому вы и организовали нападение на особнячок, – сквозь зубы сказал Алексей. – Тот самый особнячок, где жарился шашлычок.

– Ну да, – преспокойно кивнул Фрол. – Мне такие свидетели ни к чему, нужно было ухайдокать вас до начала сходняка.

– А сейчас что? – с вызовом спросила Маша. – Передумали хайдокать?

– Не-а, -. Фрол улыбнулся обезоруживающе. – Пока еще думаю. Появились, видите ли, кое-какие новые обстоятельства...

«Не убьет, – понял Карташ. – По крайней мере, не сейчас. Зачем-то мы нужны и ему тоже. Иначе не стал бы он тут соловьем разливаться и все карты открывать...» – И сменил тему:

– Известно, кто покровитель Зуба?

Фрол заговорщицки подмигнул.

– Имеются определенные подозрения.

– А момент второй?

– Момент второй? Ах да, второй любопытный момент вашего внезапного появления на Зубковском горизонте... – Фрол помедлил, выдерживая театральную паузу. – А ведь Глаголев сдал вас. Определенно сдал Андрюше-Зубу, каковой и имел честь напасть на паровоз с платиной. Исключительно по генеральской наводке.

– Бли-ин, что еще за Глаголев такой? – протянул Алексей. Голова уже шла кругом от обилия информации. Мозговой винчестер перегревался, биокомпьютер глючил и готов был зависнуть.

На этот раз Фрол казался искренне удивленным.

– Вы что, генерала Глаголева не знаете? А позвольте-ка спросить, у кого в гостях вы куковали две недели после того, как вас репатриировали из Ашхабада? Ну, здоровенный такой блондин. Он что, не представился? Первое Главное управление, ГРУ, или как оно там сейчас называется... Разведка, одним словом.

– Разведка? – негромко спросила Маша. – О господи, еще и разведка... – Она потрясенно замолчала, обхватив голову руками. – А этим-то платина зачем? И потом, насколько я знаю, ГРУ запрещено действовать на территории собственной страны...

Фрол поморщился.

– Деточка, я вас умоляю. Не стойте из себя наивную, пардон, дуру.

«Разведка, разведка... – зашевелилось у Алексея в мозгу. – Значит, хренов викинг не из ФСБ, а из разведки? Ну и муравейничек мы разворошили, однако. Только грушников нам не хватало. Ну, дела-а...»

– Нет, стойте, – он поднял руку. – Что-то тут не так. Слишком уж хитро все... Если вы не врете и белобрысый действительно из ГРУ, то на кой хрен ему путаться с этим бандюшонком Зубковым? Платина у него в руках, мы тоже. Зачем такие сложности наворачивать – какое-то киношное нападение на поезд, похищение... – Он поразмыслил секунду. – И кстати, почему обязательно сдал? Кто-то из окружения Глаголева мог продать информацию о платине Зубкову. Или вообще рядом с Глаголевым находится человек, работающий на Зубкова...

Фрол снисходительно улыбнулся.

– Во-первых, Глагол не верит никому, а значит, посылая платину и вас в одном вагоне, он стократно подстраховался бы – как раз на случай утечки информации, и уж тем паче на случай нападения. А во-вторых, сами подумайте: ну не глупо ли отправлять с таким трудом возвернутую платину в простом вагоне, под шутовской охраной, да еще вместе с теми, кто эту самую платину едва не увел из-под Глаголевского носа? Подставил, ох подставил вас генералушка...

– Все равно ни черта не понимаю! – раздраженно повысил голос Гриневский. – Ему-то зачем сдавать нас, тем более Зубу?! Да ладно – нас! Зачем платину отдавать Зубкову?

– Значит, выгода от задуманной Глаголевым комбинации стоит двух ящиков платины.

– И что это за комбинация?

Фрол равнодушно пожал плечами.

– А может быть такое, что Зуб и Глаголев заодно? – медленно озвучил Карташ мысль, которая вертелась у него в голове еще со времени побега из алюминиевого города.

– Кто знает, кто знает...

– Или Глаголев не сомневается, что вернет платину в самое ближайшее время...

– Опять же – кто знает.

– Дьявол, у меня уже мозги закипают от всех этих вариантов, расчетов-подсчетов, многоходовок...

– Там, где крутятся большие деньги, молодой человек, всегда возникает большие сложности... Зато начинаешь понимать удовольствие, которое получает какой-нибудь Каспаров. Неслабое, доложу я вам, наслаждение, когда задуманная многоходовка, где на десять ходов просчитаны все возможные ответы противника, приносит задуманный тобой результат. Умение просчитывать на многие ходы вперед и выдвигает людей на авторитетные позиции. Просто смышленых людей хватает, про физически сильных уж и не говорю, но почему-то большинство из них вязнет в середине, наверх вскарабкиваются немногие. А чего не спрашиваешь, старлей, откуда я про эту твою малину прознал?

– Про «точку» – то? А чего спрашивать, все понятно, – вздохнул Карташ. – После пармских... событий тщательное расследование, казенно выражаясь, провели не только органы официального дознания. Вы вышли на мой след, отследили мои связи... Где-то, значит, я оставил след, ведущий на эту поляну.

– Что еще раз доказывает, как трудно быть человеком-невидимкой. Ну да, ну да, после того, как вы, колобки, столь удачно от меня ушли, от Зубкова ушли, я расставил посты повсеместно – на вокзалах, на хазе барышни, на хазе Таксиста, на этой «точке», даже к Бортко своего человечка приставил – кто вас знает, может, вы сдаваться побежите кверху лапками... Ага!

Карташ услышал, как громыхнула и визгливо проскрипела тяжелая металлическая дверь бункера, не знавшая смазки уже многие годы, из предбанника командного отсека, где сиротливо пустели вешалки для шинелей, донеслись звуки шагов, голоса, смех.

– А к нам гости, – сказал Фрол, как-то странно усмехнувшись. – Ну, покажи класс, старлей, скажи, кто пожаловал. Сыграем в «Угадай мелодию». Ух, если угадаешь! Сходу зауважаю.

– А что, можно попробовать угадать... – устало сказал Карташ и опустил голову. – Полагаю, к нам пожаловал «черный губернатор», Фрол Степаныч собственной персоной.

Глава 14

Охота на охотника

Двадцать первое сентября 200 года, 19.17.

– Догадливый у тебя лейтеха, – донеслось сзади. – Может, ты и прав, может, и в самом деле имеет смысл их задействовать...

Маша и Гриневский резко обернулись, Алексей же как сидел, опустив голову, так и продолжал сидеть. Сил не оставалось удивляться и оборачиваться.

Использовать, твою мать... И ведь всю дорогу все только и делают, что пользуют их, как вокзальную шлюху...

– А я кто тогда, по-твоему? – грозно сдвинул брови лже-Фрол.

– Вот уж чего не знаю, того не знаю, – равнодушно признался Карташ. – Но не Фрол. Настоящий Фрол не стал бы с нами такие долгие беседы беседовать. И опять же... не имел чести встречаться с Фролом до сего дня, но сдается мне, что и говорить он должен несколько иным языком.

– Чем же тебе мой язык не пришелся?

– Я не сказал, что не пришелся. Я сказал, что язык иной. Я ж все-таки находился среди сидельцев, хоть и обитал по другую сторону колючки. У тех, кто ходил... у них... Они просто другие. С виду такие же, но... словно помеченные. Даже сами себя называют – в том числе – «клейменными». А ты на зоне не был.

Хоть у тебя и повадки матерого волчары, однако – не был. Служил – это наверняка, людей мочить приходилось – это стопроцентно, тебя мочить пытались это к бабке не ходи... Но вот там ты не был.

– Ах ты ж, япона мать... – потрясенно пробормотал Гриневский. – А ведь точно! А я-то сразу и не допер...

Вновь прибывший наконец нарисовался перед ними – обогнул командирский стол, сел на свободный стул рядом с «двойником». Хотя на «двойника» он не был похож ни капельки. В дешевом пиджачке, с лысинкой, смахивающей на тонзуру, – скорее уж на почтенного счетовода из задрипанной государственной конторки он был похож, которому рукой подать до нищенской пенсии и чей удел – жиденькая кашка по утрам да программа «Вести» перед сном. Однако Таксист мигом подобрался, сделал каменное лицо и сел ровно. Ага, почуял силу, напарничек уркаганский...

– Не люблю вмешиваться в дела, где кипежная суетня вокруг все границы переходит, а выгода сомнительна, – сварливо объяснил Фрол-настоящий. -Я и без таких танцев на жизнь не жалуюсь и без лишних головоломок с радостью отправил бы вас ощипывать траву на небесных пастбищах, кладоискатели доморощенные... Вот его благодарите, что живы до сих пор. И может, еще выживите. Это он придумал комбинацию, где вам живым нашлось место... – новый Фрол взглянул на «Фрола» предыдущего. – Ну рассказывай, чего замолк. Сам придумал, сам и объясни товарищам стратегию партии и правительства.

– Запросто, – ухмыльнулся тот, кого еще минуту назад они принимали за «черного губернатора» Шантарска. С Фролом всамделишным он держался уважительно, но без всякого там чинопочитательства. – Начнем с того, что меня зовут Данил Черский. Слыхали о таком, или не доводилось? Вижу по глазам, имя не знакомо.

Ну, это все равно. Кто я таков и какого ляда здесь делаю, не суть важно. Важно для нас для всех только одно: чтобы слет народных авторитетов состоялся и прошел без эксцессов. Все, что я говорил раньше, – истинная правда... поэтому подведем итоги и подобьем бабки.

Итак, что мы имеем? Господин Зуб спит и видит, чтобы свалить Фрола. Для чего есть два пути: на сходянке выставить Фролу предъяву в укрывательстве платины, обвинить в крысятничестве и добиться анафемы. Поэтому ему нужны вы, как свидетели, и платина, как вещественное доказательство...

Таксист помотал головой, точно утрясая ворох мыслей, и сказал:

– Зуб – не авторитет. Кто его на сходняк пустит?

– Если он заявит, что имеются весомые улики против устроителя съезда, – не только пустят, но и сами позовут, и под белы ручки приведут, – уверенно кивнул Черский. И добавил:

– Зато ежели улики эти окажутся не очень весомыми, то тут уж Зубу не поздоровится.

– Ясно, – сказал Карташ. – Без нас Зубкову предъявлять нечего. Два ящика платины, которые он снял с поезда, – еще не доказательство того, что это именно Фрол напал на прииск.

– В точку. Стало быть, главных свидетелей у обвинения нет. Стало быть, Зубу остается второй путь...

– Сорвать сходняк! – догадался Таксист. – Ну... если не сорвать, то уж нагадить изрядно – чтобы гости поняли: раз Фрол не смог обеспечить достойный прием и нормальное, спокойное толковище, то это хрен с бугра, а не «черный губернатор», и гнать такого надо в три шеи.

– Опять в точку. Ну что, продолжим «Угадай мелодию»? Каким образом Зуб может нагадить?

– Перессорить этих... гостей-авторитетов, – подала голос Маша. – Или даже убить кого-нибудь из них.

– Логично, но практически выполнимо, – Черский откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на затылке. – Охрана у них – мышь не проскочит. Не хуже президентской.

– Подкупить охрану, – не сдавалась Маша.

– Исключено. Говорю же – не хуже президентской.

– Ну, тогда снайпер на крыше... бомба в чемодане...

– Где будет проходить толковище? – спросил Гриневский.

– Увы, – Фрол прикрыл глаза. – Сами должны понимать: это, что называется, информация с грифом «секретно». Однако туда, на сход, ни один лишний человек не проберется, это я гарантирую. Там нет крыш, нет окон, нет дверей. Там негде спрятаться снайперу и некуда заложить бомбу.

– Где ж такое место отыскалось-то? – поднял брови Гриневский. – Чтоб без окон и без дверей...

– Не о том думаете, – вставил Черский, но Таксист не обратил на него внимания:

– А Зуб знает, где это место?

– При желании – узнать, разумеется, может. Равно как и адреса, где поселились гости. Но туда, на сход, говорю, не проникнет.

– Я понял, – медленно проговорил Алексей, вспомнив вдруг новости по телевизору – еще там, в заимке у Глаголева, – и слова, замбарона цыганского табора. – Пальба на улицах. Бандитские разборки. Отморозки со стволами. Теракты. Поджоги. Погромы... Все что угодно, но лишь бы всем стало ясно: Шантарск – гадюшник и отстоянная яма, а Фрол, принимающая сторона, не может справиться с беспредельщиной и обеспечить порядок даже в такой судьбоносный для всего прогрессивного воровского мира день. И тогда кранты Фролу.

– Правильно, – выдохнул Черский.

– И ничего смешного в этом нет, молодой человек, – сказал Гордеев. – Вот господин Черский, бывший мент, никоим образом к прогрессивному воровскому миру отношения не имеющий, – однако он на моей стороне. Потому что тоже понимает: при таком раскладе зубковская, мягко выражаясь, нелюбовь ко мне в первую очередь ударит по самому Шантарску. По простым людям. По обывателям. С гостями-тo ничего не случится, разъедутся – и все...

– Предварительно сместив вас, – понимающе кивнул Алексей.

Фрол цепко посмотрел прямо ему в глаза и проговорил:

– Да, сместив меня. Да, а я хочу остаться на своем месте... Но вы напрасно думаете, будто меня волнуют только моя собственная шкура и кресло «губернатора». Повторю вслед за Данилом: это мой город, и я за него отвечаю. Плевать, по какой причине и кто именно будет мутить воду и творить беспредел на улицах, – я этого не допущу.

– Это наш город, – мягко поправил Черский. -Уж простите за патетику.

– Здорово, – зло сказал Карташ. – Просто зашибись. Ну а мы-то каким боком во всей этой байде замешаны, а?!

– А вот теперь мы подходим к самому главному, – Черский встал, прошелся по помещению. – К тому, что вам, собственно, предстоит. Или, иными словами, чем вы станете зарабатывать себе жизнь. Сход начинается двадцать четвертого, поэтому мы должны успеть...

– Погоди-ка, Данил, – негромко перебил Фрол и перевел тяжелый взгляд на Гриневского. – Не знаю, как ты, Петр Игнатьевич, отреагируешь, но я считаю, что ты должен знать... Короче, вот.

Он достал из внутреннего кармана пачку фотографий, протянул таксисту.

Таксист взял, посмотрел, вгляделся... И фотографии выпали из его пальцев.

Карташ быстро наклонился, поднял одну... и шепотом выматерился. Как сквозь вату до него донесся голос Фрола:

– Когда мы нашли ее, уже было поздно. К сожалению, мы опоздали... Прости.



– ...Думаешь, выгорит? – с сомнением спросил Алексей. На душе было настолько противно, что аж тошнило.

– Должно, – сказал Черский. – Обязано. Зуб, конечно, не дурак, но на такой шанс клюнет непременно. Тем более, именно вы там нарисуетесь. Даже я бы поверил. И попытал счастья...

– Спасибо на добром слове, – хмыкнул Карташ. – Всю жизнь мечтал о рыбалке на живца. Особливо если сам в роли живца.

– Не скули. Какой живец? Вы просто последний штрих, последний мазок на полотне, так сказать.

«А фотографии вы спецом приберегли на финал, чтобы Гриня уж точно бросился в бой. А мы, ясный хрен, одного его бы не отпустили... Хитрые, черти...» Он покосился на недвижно сидящего рядом Гриневского и буркнул:

– В гробу я видел такие полотна. Они же не холостыми будут стрелять...

– А ты уворачивайся.

Черский притормозил на пустынной улице имени Революционного бойца Логачева, заглушил мотор. Сказал, получив сотенную от Алексея и придирчиво изучая ее на просвет:

– Все. Дальше сами... Станиславские.

– У вас ус отклеился, – огрызнулся Карташ. Черский криво усмехнулся и пригладил накладные усы.

Со стороны, если слов не слышно, сцена выглядела, как будто хитрозадый усатый частник содрал с не шибко богатых пассажиров лишний полтинник... По крайней мере, они очень надеялись, что именно так все и выглядит.

Они выбрались из машины, и Карташ в нарушение всех полученных инструкций, наклонился к приоткрытому окну.

– Черский, – сказал он проникновенно, – я служил в ВВ. Я знаю ихнего брата. И знаю, что есть не самые мелкие воры, которые мать или дочь родную придушат ради собственной выгоды. А есть воры, которые скорее яйца себе отрежут, чем нарушат воровской закон... или данную клятву. Я не знаю, к какой категории относится Фрол, искренне хочу надеяться, что ко второй, но... Теперь поклянись и ты.

Черский секунду помолчал, потом спросил:

– А мне ты поверишь?

– Сам не знаю.

Данил ухмыльнулся.

– Что ж, по крайней мере, честно... Так вот: я клянусь тебе всем, что у меня есть дорогого в этой жизни: это сделали люди Зуба. И Фрол действительно опоздал. Теперь доволен?

И потрепанная «Ауди» укатила в поисках новых клиентов. Они остались одни.

Перед глазами Карташа все еще стояло изображение с проклятых фотографий: тело молодой женщины, запечатленное под разным ракурсом и с разных точек. И на всех фото женщина была несомненно, безнадежно мертва. Посреди лба темнела небольшая дырочка, от нее через висок тянулась струйка запекшейся крови. Он помотал головой, отгоняя видение, снова посмотрел на Гриневского.

Таксист, перехватив его взгляд, нехорошо улыбнулся и спросил:

– Как думаешь, они уже следят?

Карташ пожал плечами.

– Хрен знает. Должны...

– Хорошо бы.

Алексей вспомнил финальную сцену в разговоре с Фролом, когда всплыли эти гребаные фотографии, вспомнил деревянное, иссиня-белое лицо Гриневского, его тихие слова насчет Зубкова и Фрола, и снова, как и тогда, неприятно засосало под ложечкой.

– Гри... Петр, блин, ну я прошу тебя, – сказал он. – Умоляю. Приказываю, в конце концов. Не лезь на рожон.

– Ага.

– У нас еще будет время отомстить...

– Ага.

– Ох и не нравится мне все это, – прошептала Маша, зябко поежившись. – Откуда мы знаем, что эти двое, Фрол и Черский, нам правду говорили?

– А у нас выбор был? – резонно переспросил Карташ. – Можно было не поверить и отказаться играть в ихние игрушки. И сейчас уже спокойненько плыть вниз по Шантаре. С перерезанными глотками...

– Давайте-ка потише, – сказал Таксист. – Вряд ли, конечно, у зубковцев наведенные микрофоны имеются, но береженого бог бережет... Ладно, чего болтать зря. Двинули, что ли. А там посмотрим.

Стараясь держаться в тени забора и чувствуя себя мишенями а-ля «бегущий кабан», они скользнули к высоким массивным воротам с встроенной в левый створ дверцей. Карташ постучал три раза с разными интервалами, и спустя некоторое время изнутри недовольно осведомились:

– Ну? И кому там еще не спится?

– Добрый вечер, – громко сказал Гриневский. – Вам должны были звонить, от Дангатара Махмудова... Насчет троих русских гостей...

– А...

Клацнуло, скрипнуло, лязгнуло – и дверца, вот счастье-то, открылась наружу. Там, во дворике небольшого особнячка на улице Логачева, царила непроглядная темень, куда не проникал и свет уличных фонарей.

– Это вы, что ли, которые из Ашхабада? Ну, заходите.

– Хвала Аллаху...

Зашли. Дверца захлопнулась. Как мышеловка. Карташ шумно выдохнул, только сейчас сообразив, что всю дорогу вдоль забора он двигался, затаив дыхание...

Да, ребята, непростое это дело – живцом работать, что бы там товарищ Черский ни грузил. Разумом-то понимаешь, что зубковские боевики стрелять не будут, что трое из Простоквашино им нужны, наоборот, живыми и желательно невредимыми, однако сердечко-то заходится... От страха, между прочим.

Вспыхнул карманный фонарик, высветив незнакомое узкоглазое лицо. Тускло блеснул ствол автомата. Тот, кто открыл им дверцу, улыбнулся одними уголками губ, спросил шепотом:

– Нормально добрались? Ну, пойдемте в дом, стол накрыт.

– Какой, к черту, стол... – поморщился Карташ.

– Пойдем, пойдем, не надо здесь стоять...

Будто они перенеслись на несколько недель назад и снова оказались в Средней Азии. Туркменские лица, туркменская обстановка, туркменские блюда на небольшом достархане – здесь даже пахло Туркменией, пропади она пропадом. В общем, мирный восточный оазис посреди сибирского города... Это если не приглядываться. А ежели приглядеться, то заметишь и спираль Бруно, ловко замаскированную среди увядающего плюща на гребне бетонного забора, и неприметные бойницы вдоль стены особнячка, а вон там, в башенке, наверняка установлен станковый пулемет – уж очень хорошая для пулемета позиция, весь двор как на ладони, и каждый из пятерых в открытую присутствующих туркменов собран, решителен и вооружен до зубов, а в доме наверняка затаилось еще с полсотни бойцов...

Алексей вздохнул и без всякого удовольствия кинул в рот виноградину.

Оставалось только одно; ждать.

...Идея Черского была проста, как кишмиш, и именно поэтому имела немалые шансы на успех. В самом деле, если Зубков не сумеет добраться до кого-нибудь из участников Большого Сходняка, то умело организованного беспредела в городе не миновать.

Однако сначала Зуб все же должен попытаться нащупать слабое звено среди съехавшихся со всех уголков бывшей Империи авторитетов...

И такое звено было.

Из всех делегаций, прибывших на сходняк, самая маленькая охрана была у воров Туркменистана. Традиционное восточное раздолбайство, помноженное на уверенность в собственной исключительности, которую на каждом углу пропагандировал Сапармурат Ниязов, сделало свое дело: авторитет Хасан-оглы по кличке Гылыч (что значит «Сабля») приехал лишь с пятью телашами, нимало не сомневаясь в том, что со столь уважаемым человеком случиться ничего не может, а коли случится, то пятерка отборных бойцов надерет любым наглецам задницы так, что аж помидоры засверкают. Поэтому от предложенной Фролом дополнительной охраны он высокомерно отказался.

Филеры Зуба следили за Гылычем с момента его приезда в Шантарск.

Отслеживали пути передвижения по городу. Выясняли распорядок дня высокого гостя. Графики встреч. Привычки, системы сигнализации, уязвимые места охраны, возможные точки проникновения на территорию особняка. В общем, лакомый и доступный кусочек был этот Хасан-оглы по кличке Сабля... А уж вовсе соблазнительным он стал, когда выяснилось, что к нему за помощью, ссылаясь на знакомства среди ашхабадских воров, обратились сбежавшие свидетели по делу против Фрола – Карташ со товарищи. (А и вправду, куда еще податься несчастным бродягам, как не под крылышко азиатской группировки, коли все в Шантарске настроены против них, начиная от ментов и заканчивая криминалитетом!) Так что убрать хотя бы одного из представителей высшего эшелона воровского сообщества, да еще вновь захватить троицу очевидцев Фроловских прегрешений, – нет, против такого соблазна Зуб устоять не смог бы.

И не устоял.

И все это было правдой, вот в чем главный прикол, – Сабля действительно прибыл в Шантарск лишь с пятью охранниками, действительно в ворота особняка на улице Логачева постучались беглецы и их впустили – последнее обстоятельство окончательно убедило олигарха, что свалить Хасана-оглы будет совсем несложно...

Но вот о чем люди Зубкова даже не подозревали: уже два дня, как Гылыч был тайно перевезен в другую резиденцию, а на Логачева теплую встречу для бойцов алюминиевого короля готовил отряд, набранный Фролом из туркменской диаспоры.

Но и это еще не все.

Самый главный прикол заключался в том, чтобы не только отразить атаку зубковцев, но и выбить почву из-под ног у самого Зуба. Выхватить кусок прямо у него изо рта, отнять любимую игрушку, разозлить, заставить совершать ошибки – и на том прихлопнуть. А добиться этого можно было только одним способом: если все трое свидетелей погибнут во время нападения.

Таков был план Данила Черского.



...Оглушительный, звонкий удар!

Титановым «кенгурятником» ворота снесло, как бумажку ветром, и на территорию особняка буквально влетел страшный черный «джип», габаритами немногим уступающий «бэтээру». С надрывным ревом он пронесся через весь дворик, сминая на пути кустики и деревца, ткнулся мордой в стену особняка – и взорвался. Ударной волной вышибло стекла в окнах первого этажа, пыхнул столб ярко-желтого пламени, превращая ночь в день, и при этом желтом свете в развороченные ворота прямо-таки хлынули людские фигуры – пять, десять, двадцать – одинаковые, в камуфляже, в шерстяных шапочках-масках. Воздух моментально наполнился приглушенным хлопаньем, какой издает стая голубей, разом поднимающихся в воздух, – каждый из нападавших имел автомат, а каждый автомат имел глушитель, поэтому звуки выстрелов были практически неслышны. В доме кто-то заверещал, тоненько, пронзительно, и тут же умолк, будто кричащему с размаху заткнули рот. Зато звуки выстрелов обороняющихся разносились далеко окрест почти одновременно с прорывом на чердаке заработал пулемет, его победную трескотню подхватил хор автоматов, в окнах лихорадочно замельтешили белые огоньки пламегасителей, визг рикошета сливался с невнятными людскими воплями... Сюррное, в общем, это было зрелище: залитый колеблющимся светом от горящего «джипа» дворик богатого особняка, мелькают тут и там силуэты, отбрасывая длинные, какие-то нелюдские тени, вдребезги разлетаются окна, и осколки брызгами сверкают в отблесках огней...

Нападающие имели четкий приказ: стремительное проникновение, устранение всех в особняке всех, кроме троих русских с такими-то и такими-то приметами, тех надлежало захватить как минимум живыми, как максимум невредимыми, – и стремительный же отход, пока менты не налетели.... Однако с самого начала все пошло как-то наперекосяк: обитателей дома на улице Логачева неожиданно оказалось значительно больше, неожиданно они оказались готовыми к отпору – и атака захлебнулась.

Вылетев из окна второго этажа и прочертив плавную дымную дугу в ночном воздухе, на клумбу шмякнулась граната... Шарах!!! Вспышка, грохот, вздыбившаяся земля! Двоих атакующих кровавыми ошметками разметало по кустам, еще двое корчились в траве, оглашая воздух почти нечеловеческим воем. Несколько лежало и вовсе без движения – прошитые очередями навылет.

Ударом распахнулась дверь, ведущая в здание, где засели туркмены, на пороге возник человек в окровавленной, изодранной рубахе. Русский. Один из тех, кого надлежало захватить как минимум живым. Лицо его было белым, как штукатурка, он вскинул автомат, заорал надрывно:

– Гриню положили! Гриню убили, су-у-уки!!! – и дал длиннющую, во весь магазин, очередь...

– Не стрелять! – крикнул командир группы захвата, но было поздно.

Человек на крыльце нелепо задергался, завертелся волчком, свалился со ступеней... и замер. Из-под недвижного тело быстро растекалась густая, вишневого цвета лужа...

И тогда командир группы захвата, оглушенный пальбой, уже практически ничего не соображая, дал приказ отступать. Из пекла выбрались пятеро – всего четверть от первоначального числа атакующих. А количество жертв со стороны туркменской делегации так и осталось невыясненным – по крайней мере СОБР (то есть, пардон ОМСН – отряд милиции специального назначения, в который СОБР не так давно был переименован), короче, хлопцы в брониках и шлемах, появившиеся спустя восемь минут после начала боя, вразумительного ответа у туркменов не добились. Бедные, честные, безоружные туркмены, все как один с паспортами, плакали, истерили, рвали на головы волосы и проклинали чертовых националистов, от которых житья вообще никакого не стало.

Глава 15, короткая

Там, где нет крыш, окон и дверей

Двадцать четвертое сентября 200 года, 19.30.

Огромный стол протянулся чуть ли не через всю станцию, из начала в конец.

Требовалось разместить всех гостей, и их разместили. За столом сидело около семидесяти человек. Большинство их них, конечно, составляла свита при особо важных персонах. Самих же персон, то есть воровских авторитетов, приехало в Шантарск девятнадцать человек. Это не считая Фрола. Ни по количеству участников, ни по их авторитетности Россия в новое время подобного схода еще не знала.

Стол не ломился от яств и напитков, их было, как говаривали ранее, в плепорцию – чтобы голод и жажду утолить хватило. Набить брюхо и заправиться водочкой можно будет после, сейчас же все подчеркивало деловой характер встречи.

Поднялся кавказского вида человек лет шестидесяти. Это был не кто иной, как знаменитый в свое время грузинский вор Заза-Мегрел, о котором в России уже забыли, а иные считали, что он давно умер где-нибудь у себя в Тбилиси. Ан нет.

– Раз мне доверено начать, то я и начну, – сказал Заза. – И для начала хочу от имени всех собравшихся уважаемых людей поблагодарить нашего друга и хозяина на эти дни, дорогого Фрола Степановича. Давненько мы с вами вот так не собирались, в мире и согласии, спасибо ему, что организовал для нас эту скромную встречу, да еще в таком необычном месте. А кое с кем не встречались вместе никогда. Не все мы друг друга знаем, но все друг о друге слышали.

– Ты всегда горазд был паутину из слов плести, Мегрел.

– Любое умение полезно про запас, Тугай. Это, например, помогало пудрить мозги ментам... или как они теперь у вас в республиках называются.

– А в твоей как называются? – спросил кишиневский вор по прозвищу Миклован.

– Менты – они везде менты, – с мягким прибалтийским акцентом прозвучало с дальнего конца стола. – И везде без мозгов.

Посмеялись.

– Дурное время пережили, – продолжил говорить Заза-Мегрел, – я устал на похороны ходить. Сколько в землю легло до срока? Жора-Доломас, Лога, Гриша Костромской, Арсен, Шалва, Клим Сибирский... можно перечислять и перечислять.

Дожили даже до того, что ворами стали считать тех, кто не ходил к Хозяину. Пять ларьков заставил себе дань платить – уже вор... Но сейчас дело выправляется, жизнь сама выпрямляет, что погнуто. Мы же тоже не случайно поняли, что не обойтись без общего толковища...


19.32

В одном из филиалов фирмы «Интеркрайт» на третий, последний этаж мог попасть не всякий работник филиала, и уж тем более не всякий посетитель. Но даже не все те, кто работал непосредственно на третьем этаже, знали, что именно находится за дверью с вывеской «Техотдел».

За этой дверью сейчас находились пятеро.

– Все-таки ты гнида, Черский, – сказал один этих из пятерых тихонько – чтоб остальные не услышали. – Хорошего парня Карташа и его верных товарищей на лютую смерть послал – ради какого-то одного гадского Зуба... Убийца ты, Черский.

– Ерунда, – отмахнулся Данил. – Зато теперь Зуб задергался, заволновался, видишь – бросил-таки своих уродцев на штурм... Крышняк у него реально поехал, точно тебе говорю. Как я и предполагал. Хасана ему завалить не удалось, а свидетели перекинулись. Что же делать теперь бедному Зубику? Сходняк-то уже начался, сходняк в полном разгаре, и Фрол там правит бал. А вот что: на штурм сходняка нашему другу Зубкову надо пойти. Обязан пойти. Чтоб если не самого Фрола убрать, то хотя бы сорвать толковище. Вот он и пошел. А мы его теперь локализовываем.

– И все равно ты сволочь, – поддержал приятеля еще один из присутствующих в комнате. – Тактик хренов. А если б шальная какая-нибудь пуля меня реально свалила бы? И краска еще эта твоя не отмывается ни хера...

Второй собеседник Данила Черского с ненавистью посмотрел на ладони с намертво въевшимися следами красной краски.

– "Тайдом" попробуй.

– Смейся, смейся, ирод...

Зашуршала рация: «„Винстон“, „Винстон“, я „Ночка“. Перемещение три – четырнадцать... Иду на грозу...»

– Понял, «Ночка», – сказал Данил в микрофон. -Смотрите, чтоб там все без шума и пыли было, а то еще менты заволнуются. – Он перекинул тумблер на «прием» и повернулся к собеседнику. – Да не бухти ты, Таксист, все же кончилось хорошо...


19.44

Разговор перешел сперва на Япончика, на Солонника, а от тех на дела заграничные, то бишь на то, как разные мафии ведут себя за рубежом и кто за их дела отвечает, те, кто в России, или те, кто, скажем, в Штатах. Обкашляли вопрос и о создании централизованной группы противодействия импортным мафиям – всяким там Триадам и прочим вьетнамским выскочкам. Разошлись разве что во мнении, как назвать эту группу. Представитель Абхазии сгоряча предложил «Объединенный фронт борьбы с иноземцами», но был единодушно поднят на смех.

Похохотали и над украинским вариантом «Противодействие Иностранным Захватчикам Достояний, Единый Центр» (одессит, разумеется, выдвинул), но, конечно, и его тоже прокатили. Все ж таки серьезные люди собрались, не шелупонь какая-нибудь.

– Я вам, люди, такую историю расскажу, – приподнялся с места Боба из Коми. – Наехала на моих парней в Штатах какая-то банда выходцев с Ямайки. Ну а у нас все было договорено с теми, кто вроде бы держал квартал, как раз с вашими хохлами. Мои парни после наезда – сразу к ним: что, мол, за фигня, что за ниггеры? А те прогоняют в ответ: мол, сами разбирайтесь, мы с ниггерами в мире живем, из-за вас, русских, войну открывать не станем... А у меня тогда человек пять там было, не больше, куда им бодаться с толпой ниггеров. Но и на попятную ползти, отмаксовывать, чего просят, западло. Со мной на связь вышли, дескать, чего делать? Тяните, говорю, бодягу до последнего...


20.01

– Ладно, – сказал Карташ. – Проехали. Хотя была у меня мысль, что грохнуть меня вы с Фролом решили в натуре, а не для спектакля.

– Главное, что Зуб поверил, что вы все трое убиты, что... – Данил замолчал и вдруг нахмурился, вслушиваясь в донесения по рации.

Судя по этим донесениям, группы Зубковских бойцов, стремящихся во что бы то ни стало проникнуть к месту сходняка, одна за другой нейтрализовывались бойцами противоборствующей стороны. Как все там происходило на самом деле, Карташ представлял себе смутно – из мимолетных оговорок и Фрола он уяснил, что Большой Сход проходит где-то в центре Шантарска, не иначе, в каком-нибудь навороченном ресторане, и вообразить, как посреди тихого мирного города разворачиваются боевые действия, было сложновато. Не на танках же они там разъезжают, в самом-то деле...

– Ч-черт... – пробормотал Данил и потер лоб.

– Чего еще?

– А?.. Да нет, все нормально.

– Тогда что?

Данил поднял на Карташа затуманенный взгляд.

– Понимаешь, старлей... Это-то и смущает, что все нормально. Очень уж гладко все идет. Эти пытаются просочиться вниз, мы не даем. Они снова пытаются – мы успешно гавриков отлавливаем... Слишком просто. Я-то Зуба считал хитрее.

– Вниз? – удивленно поднял брови Гриневский. – Сходняк что, в подвале проходит?!

– Типа того, – Данил мгновенье помялся. – Да ладно, теперь уже можно... Слушай сюда. Фрол все голову ломал, где в Шантарске место поспокойнее найти, чтоб никто не мешал о делах тереть, никакая падла вроде Зуба под ногами не путалась. И нашел. В Шантарске лет пять назад метро начали копать, потом деньги закончились, и стройку заморозили. Так вот Фрол и решил собрать дружков на недостроенной станции. Входов-выходов там всего ничего, обеспечить охрану – плевое дело.

– Ловко, – хмыкнул Карташ. – Еще один пинок под жопу Зубу.

– В смысле? – не понял Данил.


20.06

Станция метро «Левобережная» была почти готова к сдаче – в отличие от трех других заложенных станций, которым до завершения было еще ой как далеко.

«Левобережная» еще не была начинена всей необходимой электрикой и электроникой, не был наведен окончательный лоск – ну а куда спешить, скажите на милость, когда метро пустят дай бог еще года через три!

«Левобережная», конечно, мало походила на дворец, ее строители обошлись без мрамора, псевдоримских колонн, мозаики или позолоты, без чего не обходилось, скажем, строительство ленинградских и московских станций в доперестроечный период. Но здесь, во всяком случае, было тепло, светло и вполне уютно. Стол для собравшихся авторитетов поставили вдоль пустующих перронов, и места хватило всем с избытком. И еще очень важным для сегодняшнего дня достоинством обладала «Левобережная» – прекрасной акустикой...


20.09

– В том смысле, – объяснил Алексей, – что строительство метро финансировал-то Зуб, даже сам проекты утверждал. Он мне рассказывал. А теперь, вишь ты, на его территории заседают его закадычные враги.

– Метро строилось на деньги Зубкова? – искренне удивился Данил. И вдруг расхохотался. – То-то я смотрю, он так бесится!

– А ты не знал?.. – хохотнул и Таксист.

Прекратил Черский смеяться так же неожиданно, как и начал. И посмотрел на воскресших покойничков с таким видом, будто они и в самом деле восстали из мертвых.

– Тихо, – металлическим голосом проговорил Данил, бледнея на глазах. – Стоп. Еще раз. Строительство метро финансировал Зуб. И он же утверждал проекты станций. А сейчас там идет сход... Твою мать! Игорь, Митяй, ко мне, живо!!!

И он метнулся к рации...


20.26

Не обошлось и без конфликтов. Владивостокские воры вдруг припомнили, как в начале перестройки воры казахские гнали через них вагоны с ворованными рельсами – то ли в Индонезии, то ли на Каролинских островах товар сей шел зело бойко и покупался за сумасшедшие деньги, а казахи до сих пор за рельсы не рассчитались.

А счетчик-то!.. Фрол взаимные предъявы погасил быстро и пообещал разрулить ситуацию, но – позже. Сейчас не до этого, люди, вернемся в мирное русло.

Например, поговорим на тему «Власть и мы». Есть тут у меня кое-какие соображения на этот счет...


20.34

Весь личный состав Черского, выделенный на охрану подступов к метро, был занят выявлением противника и его, противника, устранением. Бойцы Фрола рассредоточились под землей – мало ли кто из зубковских пойдет тоннелями. Так что рассчитывать они могли только на себя. Данил со своими ребятами, Игорем и Митяем, Карташ и Гриневский. Все. Больше никого не было.

Глава 16

Щипцы для гнилого зуба

Двадцать четвертое сентября 200 года, 21.03.

Странное это зрелище – недостроенное метро. Непривычное. Словно попал на подземный рудник или в декорации голливудского блокбастера про постъядерный мир.

Они сбегали, растянувшись цепочкой, по неработающему эскалатору станции, которая в будущем должна получить – если, конечно, в мэрии не передумают – название «Новосибирская». Эскалатор, собственно, был на станции единственным, две другие «дорожки» еще только начали монтировать, и на их месте сейчас загадочно и даже где-то зловеще проступали в полумраке металлические полосы, валики и шестерни.

Разумеется, вдоль единственной «чудо-лестницы» не были еще установлены вертикальные светильники, и мрак разреживал лишь свет, падающий сверху, и свет, просачивающийся снизу. Хорошо хоть, подземка в Шантарске относился к метрополитенам неглубокого залегания, происходи дело, скажем, в питерском метро – как известно, самом глубоком в мире, где иные станции уходят под землю аж до ста метров, – вот там середина спуска пребывала бы в кромешном мраке, сквозь который пришлось бы осторожно, медленно пробираться наощупь.

А тишина стояла такая, что грохот собственных шагов оглушал.

У схода с эскалатора их поджидал один из тех, кто был оставлен для охраны подземной части станции.

– Нормально? – быстро, на ходу спросил его Данил.

– Полный ништяк, – с показной вялостью расстягивая слова, ответил худой и загорелый дочерна тип с заткнутым за пояс «тэтэшником». Рубаха на нем была расстегнута до пупа, открывая напоказ украшенную пятью синими куполами грудь.

Миновав короткий участок между эскалатором и началом платформы, они вышли на платформу.

Собственно, никакой платформы не было еще и в помине. И вообще, подземная часть станции представляла собой гораздо более странное зрелище, чем недоделанный эскалатор. Вместо платформы имелась ровная площадка, засыпанная щебнем, кое-где на ней были сооружены из деревянных настилов дорожки и островки. Без всякой геометрии и подобия порядка по площадке рассредоточены были несколько курганов щебенки, штабеля шпал, холмы болтов, шплинтов, кронштейнов, накладок, подкладок, противоугонов и прочих полезных изделий из железа, большое количество катушек с электрокабелями и множество инструментов разного вида, в том числе диковинного, и разного назначения, в том числе Карташу непонятного напрочь. У боковой стены матово блестели завезенные, но еще не уложенные рельсы. Посреди будущей станции бросалась в глаза – из-за обилия красного цвета – гора из одних только оградительных сигналов, а сложенные рядом железные треноги – обязательное приложение к сигналам – походили на некое мифологическое чудовище с тысячью металлических когтей. Вдоль дальней стены ровным гренадерским строем выстроились металлические шкафчики для одежды, которые потом перекочуют в подпдатформенные помещения, а пока работягам приходится переодеваться в полевых условиях.

Весь этот метрополитеновский джаз освещали гирлянды ламп, висящие по обеим боковым стенам, и несколько мощных переносных прожекторов.

Кроме хлопца, что встретил их у эскалатора, наличествовало еще трое охранников. «Так называемых охранников», – тут же поправился Карташ, потому что увидел на длинном дощатом ящике, вокруг которого сидела эта троица (никто из них, кстати, и не думал отрывать задницы от своих мест), брошенную колоду карт.

Эти друзья, выходит, до последнего момента преспокойно резались в карты, лишь изредка давая себе труд оглядеться по сторонам.

А еще Карташ мог дать голову на отсечение, что коричневая жидкость в алюминиевых кружках не что иное, как чифир. Для полноты картины не хватало разве бутылки водки или забитых анашой косяков... Вояки, бля. Но тут уж Данил ни при чем. Этот участок был полностью доверен людям Фрола, которые в чем-то, может быть, и толковые ребята, например, по части разборок и вразумляющих бесед с прижимистыми барыгами, но словосочетание «воинская дисциплина» им незнакомо напрочь. Если они уверены, что никакая опасность ни им, ни их паханам не грозит, то лишний раз и не почешутся...

Конечно, у них имелись основания вести себя столь разгильдяйски. Мест, через которые можно проникнуть в шантарское метро, насчитывающее всего четыре непостроенные станции, раз-два и обчелся. И наверху все блокировано самым надежнейшим образом, охраняется как золотой запас. Так что их пост, получается, чисто формальный, ну надо же кому-то находиться на пустой подземной станции, ну просто чтобы быть, чтобы заполнить пустоту. А главное, что не укладывалось в их понимание, – как кто-то может посягнуть на столь авторитетных людей! Менты и прочие силовики? Не смешите. Они ж тоже люди, у них тоже есть дети. На авторитетов такого уровня могут посметь замахнуться только равные рангом, каких в Шантарске нет и не было, какие есть разве что в Москве. Но если б прибыл кто из Москвы, об этом было бы известно. Еще задолго до вылета из столицы этих голубей было бы известно. И совсем не факт, что, вылетев из своей столицы, они долетят до места.

Данил, вместо охранников увидев перед собой чистой воды курортников, болезненно поморщился. В его голове, конечно, возникла та же мысль, что и у Карташа: мимо таких сторожей уже могли пройти. Просто просочиться мимо, не вступая в боестол-кновение.

– Здорово, Коля. Вы тут никак не шумели за последний час? Музыку, например, не включали? – спросил Данил, глядя на жилистого мужика с большими залысинами и в пиджаке, наброшенном поверх футболки.

Карташ понял суть вопроса Черского: если тишина была такой же, какая стоит сейчас, сторожа обязательно услышали бы шум.

– А тебе какое дело? – огрызнулся мужик в пиджаке.

Черский поиграл скулами, но сдержался. Обернулся к своим людям.

– Игорь, Митяй, разверните два прожектора на эти два выхода из туннелей. Останьтесь там и держите выходы. Таксист и Чика, задвиньте дальние прожектора за шпалы. Карташ, оттащи этот прожектор за груду поддонов, на пол положи.

Все понятно. Данил прятал прожектора от пуль. Можно на девяносто девять процентов быть уверенным, что люди Зубкова пойдут по туннелю в приборах ночного виденья. Потому что, в отличие от Черского и Карташа, у них было время как следует подготовиться к вылазке, а догадаться, что «труба» неработающего метро залита полной и беспросветной темнотищей, много ума не требует. Таким образом, если начнется перестрелка и нападающие погасят выстрелами прожекторы, преимущество будет на их стороне – гирлянды из обыкновенных стоваттных лампочек на боковых стенах станции много света не дадут.

Ну а два прожектора, которые Данил поручил Игорю и Митяю, наоборот, должны осветить выходы из туннелей. Оба выхода. Зубковцы могут пожаловать на станцию по любой из линий. Когда роют туннели, сразу делают через равные промежутки переходы с линии на линию, для удобства туннельных работников – когда путейцам, обходчикам и прочим эксплуатационникам понадобится перейти из одного параллельного туннеля в другой, чтобы не тащились по шпалам до станции, там разворачивались и еще раз отматывали тот же километраж. Работать туннельщикам приходится по ночам, время ограничено, и негоже тратить его на пустые прогулки.

Таким образом, теоретически зуб-ковцы могут нагрянуть и с обеих линий одновременно...

Оттаскивая свой прожектор за поддоны, Карташ услышал голос Данила:

– Давай, Метель, оставим выделывания до завтра. Тогда и решим, кто из нас выше на стену ссыт. Сейчас сюда могут нагрянуть ребятки, обвешанные оружием до ушей, они не станут вникать в тонкости, положат всех без выяснений личности и прикладывания пальцев на предмет отпечатков. Меня, тебя, моих парней, твоих парней.

– Откуда они там возьмутся? Подкоп, что ли, сделают? – послышался смешок.

– Обнаружился один неучтенный нигде лаз. И противник про него знает.

– А ты, типа, только щас пробил?

– Представь себе, типа да. Еще вопросы?!

Карташ, управившись с прожектором и повернувшись к Данилу, увидел, как мужик в пиджаке поднес к губам алюминиевую кружку, залпом влил в себя остатки чифиря, высоко задрав голову, утер губы рукавом. После чего сказал:

– Сдается мне, туфту ты гонишь, Черский. Набиваешь цену, типа, гляди, какой я старательный... Никто тут не проходил и не пройдет, мы любую крысу услыхали бы и без твоих умных советов. Короче, вот что. Ты там с Фролом можешь контачить сколько влезет, ваши дела, мне они по фонарю. Мне на твои приказы, фраерок ментярный, положить и сдвинуть. Я Леня-Метель, ясно? Я тебе не баклан и не мужик, меня все люди знают. Если я кого здесь и буду слушать, так только Фрола, ясно?

И мужик в пиджаке сплюнул на пол.

– Ну, как знаешь, тебе жить, – только и сказал Данил.

Отошел шагов на двадцать от Лени с кликухой Метель и его подчиненных, присел на хребтину какого-то инструмента, отдаленно напоминающего мотоцикл, дождался, когда к нему подойдут Карташ, Таксист и широкоплечий парень по имени Чика, из фроловских орлов.

– Черт с ними, – Данил достал из кармана пачку «Парламента», вытащил сигарету, протянул пачку остальным. – Из них сторожа и вояки, как из говна снаряды. Значит так, хлопцы. Будем считать, перевал перекрыли. Через час, максимум через полтора прибудет подкрепление, тогда вздохнем и вовсе спокойно.

Ну а в случае чего, до их подхода, думаю, продержимся. Дай бог и вовсе не понадобится держаться. В конце концов, тревога может оказаться ложной. Может, Зуб понервировал нас ездой вокруг да около, получил от того свое удовольствие и успокоился.

Данил прикурил последним.

– Однако что-то я теперь стал совсем подозрительный. Вот не дает мне покоя мысль: а нет ли и на следующем перегоне еще чего-то неучтенного. Еще одного хода, который, блин, ваще ни в одну карту не вошел, но который известен Зубу... Знаешь что, старлей, – он взглянул на Карташа, – прогуляйся-ка ты до следующей станции по одной ветке и обратно по другой. Береженого бог бережет.

– А если...

– Беспокоишься насчет гавриков на соседней станции, социально близких нашим чифирщикам? спросил Данил, словно прочитав мысли Алексея. – Уж конечно, эксцессы нам ни к чему. Сейчас позвоню им, упрежу, договорюсь. А если все же начнут залупаться, назовешь мою фамилию. Кстати, прежде пошакаль на станции фонарь, должен же где-то тут фонарь быть... Не спичками же дорогу освещать.

– Может, стоит вообще сыграть общую тревогу и эвакуировать людей! – предложил Чика.

– Тогда мы сыграем не тревогу, а триумфальный марш в честь Зубкова. Он даже если ничего больше делать не будет, уже частично добьется своего. Свалить Фрола не свалит, но подгадит знатно, трон пошатнет. Не, тревогу мы сыграем только когда поймем, что амба, кердык без вариантов.

– Пошел, – сказал Алексей, давя ногой окурок.

Пройдя станцию до половины и оглянувшись, Карташ увидел, как Данил накручивает рукоять полевого телефона.

Мобилы здесь не брали по вполне понятным причинам – пласты земли препятствовали, и еще далеко за горами то время, когда в шантарском метро операторы сотовой связи установят свое оборудование. Имелся в наличии, стоял на стуле около эскалатора, телефончик привычного вида, подключенный к метростроевскому коммутатору. На коммутаторе, понятное дело, сейчас сидел человек Черского, однако очень неоперативным был этот вид связи, вдобавок провода брошены поверху, и любая ерундовая случайность может прервать связь в любое время. Поэтому в метро дополнительно протянули от станции к станции простую и надежную полевую связь.

Фонарь Карташ отыскал действительно без труда. Большой, аккумуляторный, с ручкой и с переключением на красный фильтр. Фонарь был заряжен под завязку, светил мощно и ровно. Во всяком случае, уж на одну-то прогулку должно хватить.

Конус желтоватого света шарил по бетонным стенам, куда уже были вбиты полукруглые скобы под кабели, но сами кабели еще не протянули. Свет фонаря позволял видеть, куда ставишь ногу, что было вовсе не лишним: шпалы в туннеле еще не уложены, поэтому Карташу ничто не мешало, оступившись, загреметь в водоотводный желоб глубиной в полметра, по краю которого он шел.

В туннеле висело парниковое влажное тепло. Очень скоро одежда стала прилипать к потеющему телу – подобные ощущения Карташ к числу приятных никогда не относил. Пахло плесенью и пылью.

Алексей отшагал метров пятьдесят от станции, уже оставил позади площадку, явно приготовленную под будущий стрелочный перевод, когда увидел узкую железную лестницу, поднимающуюся к двери в стене. Здрасьте. И что это у нас такое? Ну, что бы ни было, а проверить надо. И очень не хочется верить, что это какой-нибудь еще какой-нибудь неотмеченный выход на поверхность. «Если за дверью вентшахта, то это ерунда, она узкая, человеку не пролезть, ну разве что старина Зубков нанял на работу ниндзя, которые в любую дыру протиснутся, – думал Карташ, поднимаясь по ступеням. – Да и вообще, откуда взяться лишнему ходу к поверхности – чтобы пробурить мало-мальски узкую шахту на такую глубину, необходимо уйма затрат, времени, сил...» Он открутил проволоку, которую использовали вместо замка, и открыл дверь.

Луч, пущенный внутрь, высветил десятка два очкообразных углублений в полу с одной стороны, а с другой стороны примерно десять душевых кабинок. Е-мое, совмещенный санузел коллективного пользования. Ах да, метро же у нас не просто транспорт, но также и бомбоубежище на случай ядерной атаки. А в убежище должны быть предусмотрены удобства. Но никакого выхода на поверхность отсюда нет – Карташ все-таки обежал лучом помещение сверху донизу. Точно нет.

Алексей вернулся на лестницу, прикручивать проволоку на место не стал...

Блядь!

Со стороны станции, которую он недавно покинул, донесся взрыв, потом еще один, потом послышались хлопки.

Карташ буквально слетел по лестнице, бросился обратно. Он несся по узкой тропе между желобом и началом изгиба бетонного тюнинга, как называют кольца, из которых сложен туннель. Фонарь следовал дергатне отведенной в сторону руки, и конус света прыгал вверх-вниз. Все-таки он оступился, зацепился за какую-то железную хренотень, брошенную в туннеле неаккуратными работягами, и загремел-таки в желоб, больно ударившись коленом о бетонный выступ, оцарапал кисть и выронил фонарь. Хорошо хоть фонарь был явно сработан по советским техническим образцам – неизвестно, как там насчет всех прочих качеств типа удобства ношения, долговечности, не говоря уж про дизайн, но прочность в его конструкцию была заложена немалая. Поэтому, хоть стекло и треснуло, но лампа не погасла.

Фонарь Карташ выключил и поставил на бетон, когда достиг выхода из туннеля. Разрывы и выстрелы как начались, так и не прекращались, разве что звучали с разной интенсивностью. На станции, не оставалось никаких сомнений, завязался бой. И бой серьезный.

Скинув с плеча АКС-74 и выдвинув откидной приклад, Алексей осторожно, по стеночке подобрался к краю туннеля. После падения колено нещадно ныло и постреливало, плевать, лишь бы в нужный момент не подвело...

Кто и откуда шмаляет, по первости разобраться не было никакой возможности.

Вот полыхнула оранжевым цветком вспышка за накрененной путейской тележкой, вон еще одна возле сложенных горой частей стрелочного перевода, еще, и еще... и где тут свои, где чужие?!

Дьявол, пули принялись выбивать крошку из стены совсем рядом от Карташа, звякнуло потревоженное пулей железо, Алексей инстинктивно рухнул на бетон без всякого дешевого геройства, распластался на полу. По нему лупили или как? А вот откуда лупили, он засек.

Ага, это точно не наш. Наши на лоб приборы ночного виденья не сдвигают – за неимением оных. Человек в черном, похожем на гидрокостюм прикиде полз по щебню, лавируя между метростроевским барахлом. Вот он обогнул груду фарфоровых изоляторов для контактного рельса, отодвинул рукой в сторону полушпалок... А, ну ясно, куда ты намылился, соколик. Хочешь погасить еще один прожектор...

Все же как прав оказался Черский, упрятав прожектора от пуль! Правда, один уже не горел, зато четыре лупили светом со всей дури, это весьма кстати, поскольку большинство лампочек, что висели на боковых стенах, были уже перекопаны пулями. Ну а те два прожектора, что светили на выходы из туннелей, разумеется, были разбиты в первые же секунды боя.

Отсюда снять этого лазутчика будет затруднительно. Скорее всего, промахнусь, выдам себя. Нет, надо подобраться ближе...

Под сводами станции громыхнуло, гранатный взрыв скинул верхний слой деревянных досок с отверстиями, не иначе – рельсовых накладок, разметал щебень, поднял облако черной пыли. И последовал жуткий, бьющий по нервам крик боли.

Если учесть, что гранат в арсенале их отряда не было... Скверно, ох как скверно...

Где-то возле дальнего, правого от Карташа выхода из туннеля вспыхнула ожесточенная перестрелка, садили не меньше чем из пяти стволов одновременно.

Ага, увязли, гады, на станции «Новосибирская», не проскочили дальше сквознячком.

Пользуясь тем, что замеченный им противник лежит, уткнувши лицо в щебень, Карташ взмыл с бетона и рванул вперед. Перемахнул через внушительных размеров дрель для сверления рельсов, через положенный на бок портальный кран...

Тот, в черном, поднял голову и увидел Карташа. Споро перевернулся на спину, поднял автомат.

Алексей одним махом запрыгнул на груду шпал, проехал на животе по верхнему штабелю, скользкому от пропитки, успел вдохнуть чарующий аромат креозота, выехал за шпальный край и вдавил спуск. Противник Карташа к подобному маневру оказался не готов, не успел, вишь ты, переместить ствол, и очередь из АКСа прошила его от головы до паха.

Твою мать! Алексей разглядел, что на этом зубковце – да уж надо думать, и на остальных тоже – надет броник. Придется метить в голову или, в крайнем случае, для начала по ногам.

Карташ, не спеша покидать штабель, сперва огляделся. И правильно сделал.

От прямоугольной туши компрессора отделилась невысокая худая фигура. Человек, который находился сейчас спиной к Карташу, снял с пояса округлый предмет, знакомым движением выдернул чеку... Неважно, куда и в кого он задумал метать.

Это был чужой – значит, метать станет в нашего. Какие-то мгновения...

Карташ поднялся на сложенных штабелями шпалах во весь рост и принялся поливать из автомата, как из шланга.

Пес его знает, попал ли в голову, вряд ли, но тут было достаточно просто попасть, удары летящего с сумасшедшей скоростью свинца по бронику пусть и не смертельны, но чувствительны, словно по корпусу засаживают ломом. Человек возле компрессора споткнулся, выронил гранату, рухнул на колени... И тут граната рванула. Взрывом его подкинуло и влепило спиной – в полете он раскидал руки-ноги – в беспорядочно наваленные друга на друга пластиковые короба, что надеваются на контактный рельс. Этими коробами его и завалило.

– С-сука, – выдохнул Карташ.

Очередь простучала откуда-то сбоку, и сильный толчок в плечо сбросил Алексея вниз.

Левая рука онемела враз. Одно хорошо, что левая, а не правая. Карташ прижался к шпалам, ожидая, что зашуршит щебень под торопливым бегом и надо будет выкатываться навстречу, садя из АКС, или под нос упадет граната и тут уж придется рвать когти изо всех сил, молясь на бегу....Но ничего этого не произошло. Или подстреливший его хрен решил, что враг мертв, или отвлекли иные важные дела.

Карташ отложил автомат, готовый, впрочем, в любой момент снова его схватить. Здоровой рукой выдернул из петель брючный ремень. Пуля прошила руку сантиметров на десять выше локтевого сгиба, ткань вокруг проделанной пулей дыры уже пропиталась кровью. Карташ обмотал ремнем руку выше входного отверстия, затянул петлю изо всех сил. Кровь он, может, и остановил, но одна рука не действует.

Подхватив со щебня здоровой рукой автомат, выглянул из-за шпал, увидел фигуру, перебегающую с места на место... и, к своему облегчению, узнал Данила.

Коротко свистнул. Данил замер, присев, обернулся на свист. Даже с расстояния в двадцать шагов было заметно, как напружинены его ноги, готовые в любой момент выбросить тело с линии огня.

Черский признал Карташа, кивнул, показал указательным пальцем направление, после чего отогнул два пальца, сжав остальные в кулак. И изобразил рукой вкручивание. Ясно. Двое засели за тем огромным холмом из болтов. Карташ кивнул: понял вас. Тогда Данил ткнул себя в грудь большим пальцем и изобразил ладонью обводящее движение справа. Показал на Карташа, показал обводящее движение слева. Ага: я захожу справа, ты слева. Черский махнул рукой. Вперед.

Они двинулись параллельными курсами, держа друг друга в поле зрения. Тухло воняло пороховой гарью, поднятая взрывами пыль оседала медленно, подолгу зависая в напрочь лишенном ветра воздухе. Ага, вот и тот курган из болтов...

Человек возник перед Карташем из ниоткуда. Не было – и вот он, выскользнул из-за уложенных штабелями рельсовых коротышей. Но, похоже, и человек не искал Карташа, а тоже, что называется, напоролся. Впрочем, это обстоятельство никак не меняло смысла противостояния, смысл оставался прежним – кто быстрее выстрелит.

(«Где-то я видел эту рожу, – даже успела проскочить мысль на периферии сознания. – В Нижнекарске, что ли...») Выстрелили одновременно. Две автоматные очереди слились в одну.

Карташ ощутил тычок в бок, что-то мощно садануло в ногу, нога подогнулась, и Алексей упал. «Ну вот и звиздец», – пронеслось в голове.

Все же Карташ перевернулся с бока на спину, высвободил из-под себя АКС – может, все же успеет вдавить спуск, когда увидит над собой противника и автоматное дуло... И не увидел ни того, ни другого.

Приподнявшись, Алексей обнаружил, что его противник лежит поблизости с разбросанными в стороны руками, с пробитым черепом, из которого толчками выплескивается на щебень кровь. «Это не я, – понял Карташ. – Я не успевал. Это Данил».

Алексей попробовал подняться на ноги. Не получилось. Раненая нога не держала.

– Л-ладно, – прошептал Карташ, вставил новый «магазин» и пополз.

Данила там, где он последний раз находился, видно не было, стало быть, проследовал прежним курсом, и теперь ему придется брать на себя двоих. Но и Алексей не собирался лежать в ауте, эдакой выброшенной на берег рыбой, закатывать глаза и стонать – «Санитара!» Пока еще есть силенки двигаться, он будет двигаться.

А потом он увидел Таксиста.

Гриневский несся, умудряясь замысловато петлять и не сбавлять при этом скорости, к человеку, который отступал в сторону туннеля и отстреливался. По фигуре и пластике Карташ издали признал в том человеке Зубкова.

Выходит, олигарх тоже полез в метро. За каким лядом, спрашивается?! Ему-то самому-зачем? Неужели окончательно крыша съехала? Или приспичило непременно самолично, и никак иначе, прикончить Фрола?

А на Гриневском был бронежилет, трофейный, ясное дело, но вот оружия в его руках Карташ не разглядел...

Й-о-о! Запредельной остроты боль пронзила раненую ногу, заставила выгнуться дугой позвоночник, разорвалась в глазах, на миг ослепив.

Когда спустя секунду-другую отпустило и Карташ пришел в себя, снова смог смотреть в ту сторону, где был Гриневский, то он увидел, как Таксист, сократив расстояние между собой и Зубковым метров до пяти-семи, с размаху бросает в спину олигарху короткий обрезок рельса, тут же падает на щебень и перекатывается под защиту каких-то труб и швеллеров. Зубков сумел вовремя обернуться, сумел среагировать, отпрыгнуть – ну, боксер все же! не сумел разве что удержаться на ногах. Алюминиевый королек повалился на деревянный настил, выпустив из рук автомат. В этот момент Таксист вскинул себя с пола и бросился к Зубкову.

Алексей пополз. С такой дистанции, да еще с одной действующей рукой, в которой автомат, он ничем Гриневскому помочь не мог. Надо подобраться поближе.

На несколько секунд Карташ выпустил из виду тот участок, а когда снова взглянул, то увидел Гриневского и Зубкова, которые вцепились друг в друга и катались по деревянному настилу. С настила они, впрочем, почти сразу же скатились на щебень.

Нечего было даже и пытаться выстрелить, стрелять можно будет только подобравшись вплотную, поэтому Карташ полз и полз вперед, не обращая внимания на то, что одна нога онемела, что раненая рука почти не слушается, что ноет задетый пулей бок, а позади него остается на щебне темный от крови след. Карташ надеялся успеть.

И не успел.

Он видел, как все случилось. Когда спарка Зубков – Гриневский оказалась поблизости от куска рельса, которым Таксист сбил олигарха с ног, Гриня отпустил Зубкова, схватил рельсину... А рука Зуба метнулась к поясу. И первый удар рельсовым обрубком совпал с первым выстрелом.

Зрелище было жуткое. Таксист как заведенный опускал и опускал на голову Зубкова кусок рельса длиной сантиметров тридцать, превращая голову в кровавое месиво, а Зубков, уже ничего не видя перед собой, жал курок пистолета, и пули летели куца попало – в Гриневского, мимо, в бронежилет, в руку, в голову.

Зубков жал курок до пустых щелчков.

Вместе с одним из своих ударов Гриневский повалился на Зубкова, и больше уже не поднимался.

Но Карташ упорно полз в ту сторону – теперь уже для того, чтобы помочь Таксисту, если тот еще жив. Алексей и не заметил, как потерял сознание...

– Да живее там, в бога душу мать! – услышал он, очнувшись. Это был голос Данила Черского. – Не хрен искать носилки, вон, видишь кусок брезента, тащи сюда!

– Данил Петрович, – раздался незнакомый голос, – может, все-таки эвакуировать это собрание от греха подальше?

«Наверное, подоспела подмога, о которой Черский упоминал», – вяло подумал Карташ.

– Теперь тем более не надо, – сказал Данил. – Нехай заседают. Все, больше диверсантов не будет. А я, как ты знаешь, ошибаюсь редко.

– Почему этот парень не стрелял? – услышал Карташ голос Чики. – Я видел... Он успевал поднять автомат Зуба, но даже не попытался... Он бы остался жив.

– Потому что ему надо было свернуть шею врагу своими руками. Почувствовать, как из врага уходит жизнь, такая же, как и та, которую Зубков отнял у его жены, – ответил Данил. Что ж, пожалуй, Карташ мог бы сказать то же самое.

– А ты знаешь, вероятно, для него это и к лучшему, – после долгой паузы, сказал Черский. – Иначе казнил бы себя всю оставшуюся жизнь, что жена погибла из-за него.

Карташ хотел возразить, но у него не было сил. Не было у него сил даже на то, чтобы приподнять веки. Силы покидали его стремительно, испарялись, как воды в пустыне. В той пустыне, что они совсем недавно пересекали с Машей и Гриневским...

Эпилог

Тридцатое сентября 200 года, 13.38.

Он открыл глаза. И увидел над собой белый потолок, а на нем – вытянутый в узкий параллелепипед контур окна.

Карташ повернул голову. Ага, вот оно, окно. Занавески раздвинуты, на подоконнике цветочки в горшках, кем-то забытая ручка. За окном же, на фоне по-осеннему высокого, холодно-голубого неба покачивались под ветром деревья, уже наполовину желтые. Какая-то птица качалась вместе с веткой, вцепившись в нее всеми когтями.

Алексей обнаружил, что лежит в кровати, никоим образом не походящей на больничную койку. Слишком широкая, не на скрипучих пружинах, нет заметно обшарпанных железных спинок с круглыми навершьями. Да и постельное белье пахло не по-больничному – есть у больничных простыней и наволочек свой особый запах, – а скорее по-домашнему. Раздалось короткое: «Ой!», – сзади, в изголовье.

– Очнулись? – колокольчиком прозвучал девичий голосок. – Тогда я сейчас. Только не вставайте.

Мимолетное виденье пропорхнуло мимо Карташа, выскользнуло за дверь, даже не дав себя толком разглядеть. Кажется, что-то весьма юное и вполне симпатичное. А каким еще должно быть мимолетное виденье? Не толстой же бабищей с красными глазами... «Что-то вы, господин обер-лейтенант ВВ, расшутились внутри себя, не зная обстановки снаружи, – заработала, ожила в Карташе мыслительная деятельность. – Стоило только образоваться чему-то воздушному, эфемерному в аромате тонких духов...» Карташ закрыл глаза. И перед ним, сквозь млечный туман полудремы сразу же поплыли, как лодка по волнам, воспоминания: Парма, Егор Дорофеев, «археолог» Гена и Топтунов, тайга, болотный старец-раскольник, прииск, потом Туркмения, верблюды, горное озеро с купающимися наложницами шаха, Каспий, площадь Огуз-хана, Ниязов на трибуне, ночной дворец хякима и, наконец, весь кошмар последних дней. А потом кино запустили по новой. И еще раз. И опять.

– Говорят, живой? – прервал эту карусель знакомый голос, вытряхнул Карташа из полудремы.

Алексей приподнялся на простынях, прислонился спиной к подушке.

– Здорово, ковбой, – сказал Данил, придвигая к кровати стул. – Опять, значит, выпутался?

– Тебе виднее, – сказал Карташ. – Где это я?

– Мой загородный дом. Я подумал, что тут будет лучше, чем в больнице. Мне будет лучше, я имею в виду. Приглядывать проще. Отсюда ты точно не убежишь, так что и не пытайся.

– Данил Петрович, – Карташ снова услышал девичий голосок.

– Ах да! Что, больной, есть какие-нибудь сиюминутные пожелания? Может, «утку» изволите?

– Закурить хочу.

– Ну-у, я смотрю, ты совсем ожил, раз травиться потянуло. Тогда мы девушку отпустим, откроем окно, я и сам, пожалуй, подымлю за компанию...

Конечно, от первой сигареты голова у Карташа закружилась, что твоя «Ромашка» в парке аттракционов. И уже после второй затяжки пришлось сигарету загасить.

– Не помрешь, – усмехнулся Черский. – Лепилы, что тебя лечили и осматривали, в один голос уверяют: жить будешь, даже ничего оттяпывать тебе не пришлось. Да и вообще, это я уже от себя добавлю, свой смертью не помрешь, если собираешься и дальше жить так же бурно. Ну, к «дальше» мы еще перейдем, а пока вернемся к делам насущным. С Петром Гриневским... ты же видел, как это было?

Карташ кивнул.

– Его похоронили на Западном кладбище, положили рядом с женой.

– Маша?..

– С Машей все замечательно, она здесь, в этом доме, увидишься с ней чуть позже.

– Зубкова тоже похоронили?

– Ну. В Нижнекарске. С оркестрами, речами и ружейными залпами. Он, будет тебе известно, погиб при обвале в метро, когда инспектировал вместе со своими соратниками ход ведения строительных работ.

– Красивая смерть, – сказал Карташ, закуривая во второй раз. – А главное, серьезного следственного разбирательства не будет. Многих пришлось задабривать для выдачи такого заключения?

– А ты как думал! Фрол, между прочим, крайне недоволен таким исходом. Он бы предпочел, чтоб Зубков остался жив и загнан обратно в Нижнекарск, в свою алюминиевую клетку... Теперь пойдет свара за комбинат. Впрочем, там есть одна толковая тетка...

– Знаю, видел, – сказал Карташ.

– Фрол думает ее поставить на Зубковское место. Хотя это будет непросто.

– А что съезд народных авторитетов? – вспомнил Карташ.

– Нормально все.

Данил рассказал, что в тот день авторитеты спокойно дозаседали, даже не подозревая о том, что через станцию от них идет самый настоящий бой. Потом кто-то из гостей этого съезда что-то пронюхал, но Фрол спокойно задвинул все расспросы, заявив, что, как всегда, кто-то распускает слухи, никогда, мол, без этого не обходится. Ну, а доказательств, что это не слухи, а быль, ни у кого, разумеется, не было. И быть не могло. В метро делегаты уже больше не собирались, впрочем, так и планировалось изначально – каждую встречу проводить на новом месте. Перерешал ли сходняк все намеченные вопросы, кто, с кем и о чем договорился или, наоборот, разругался навсегда, – про это Черский знать не мог, да и не желал знать, чтобы спалось спокойнее. Вот культурная программа – та удалась как нельзя лучше, все гости отдохнули на заимках, охотах, рыбалках, в банях так, что ничего уж, наверное, им не захочется, кроме работы вплоть до следующего схода. Правда, и деньжищ эти увеселения стоили таких, что даже сумму называть страшно. Но стоило тратить, стоило. Приняв сходняк по высшему разряду, Фрол очень высоко себя поднял, а сие открывает перспективы. И не только для одного Фрола, между прочим, но и вообще для Шантарска.

Был, правда, один инцидент... Ну, начинать следует все же от печки.

Итак, генерал Глаголев заранее знал о сходняке. Откуда-то, одному ему ведомыми путями, он прознал и о том, кто именно из авторитетов съедется в Шантарск. А среди прочих прибыть в Шантарск должен был и некий... ну, назовем его Али. Этот Али постоянно обитает в одной очень южной, очень виноградной и очень непростой для нас республике, ныне независимой, а раньше, разумеется, советской социалистической. Али занимается помаленьку всеми криминальными делами, но предпочтение отдает торговле оружием. Любит он, понимаете ли, торговать оружием. И, надо признаться, в этом деле он ас, у него отлажены-налажены такие связи, такие каналы проложены, такие сделки за его плечами, что любая спецслужба любой страны отдала бы за возможность переговорить с Али тет-а-тет многое, очень многое, вплоть до принесения в жертву собственных не самых последних агентов. Но поди доберись до этого Али, когда он не покидает территорию своей удаленной от цивилизации страны, а у себя дома его никак не достанешь.

И вот Глаголеву выпадает такой шанс. Али сам идет к нему в руки. Между прочим, нетрудно догадаться, что главные поставщики оружия для Али проживают не где-нибудь, а в России, и проживают они не в панельных хрущовках, а преимущественно за кремлевскими стенами или же на генеральских дачах по Рублевскому шоссе, и торгуют не пистолетами «ТТ» из-под полы, а сразу, не мелочась, комплектами, вагонами, комплексами. Поэтому не приходится удивляться, что Глаголев готов был на многое, только бы добраться до Али.

И вдруг Глаголев узнает, что сходняк под угрозой срыва, потому что некий Андрей Валерьевич Зубков вознамерился свести старые счеты с Фролом, для чего готов устроить в городе заварушку а-ля девятьсот пятый год. Генерала такое развитие событий никак не устраивало, Али ведь тогда просто-напросто не приедет. И тут подворачиваются платина и живое приложение к ней в виде трех авантюристов-любителей. Достаточно отдать Зубкову первое вкупе со вторым и подкинуть олигарху мыслишку, как разыграть комбинацию с предъявой Фролу на сходняке. Таким образом, Зубков из желающих сорвать толковище переходит в категорию тех, кто с нетерпением ждет дня открытия сходняка.

Кто подкидывал столь дельные мыслишки от Глаголева олигарху Зубкову, и не только подкидывал, надо полагать, а и продавливал их, да и вообще кто столь обстоятельно, проявляя глубокое знание предмета, информировал генерала обо всех делах внутри империи Зубкова?

– Как думаешь, сказал бы я тебе, если б даже и знал? – спросил по этому поводу Черский. – Ну а к тому же я и не знаю...

«Ясное дело, кто-то из ближнего круга, – подумал Карташ. – А весь ближний круг я наблюдал тогда за столом. Может, Пловчиха – человек Глаголева, а может, Уксус. Или та старая грымза. А нужно ли ломать голову?..»

– Значит, генерал принес нас в жертву во имя интересов России? – спросил Карташ. Данил поморщился.

– Как я уже говорил, вы сами себя принесли в жертву, вас никто не неволил ввязаться в эту историю. Глагол лишь воспользовался ситуацией, обернул ее в свою пользу.

– И польза была? Добрался он до Али?

Черский, усмехнувшись, достал из внутреннего кармана пиджака свернутую трубкой газету.

– "Вечерний Шантарск". Открытый источник. Вот, почитай, небольшая такая заметочка на первой полосе, как раз под темной и неразборчивой фотографией.

Ага, эта.

– Разбился... частный самолет... в двухстах пятидесяти километрах от Шантарска... принадлежащий гражданину Турции... имя...

– Имя по паспорту, а паспорт фальшивый, равно как и гражданство, – сказал Данил. – Не обращай внимания на ерунду. Короче, это наш Али и есть. Для Фрола плохо, конечно, что гость не вернулся из Шантарска домой живым и здоровым, но к нему, к Фролу, какие могут быть претензии? Даже «черный губернатор» не властен над воздушными стихиями и пилотами из сопредельных государств.

– Ты хочешь сказать, что Али вовсе не разбился в отличие, скажем, от своей свиты?.. – Карташ отдал газету Данилу. – М-да. Глупо задавать вопрос, как удался такой фокус генералу. Наверняка, он проделывал финты и почище, всяких разных исполнителей у него хватает. Хотя, может быть, за неимением возможности захватить Али, Глаголев решил, что мертвая синица лучше журавля, который безвозвратно улетает в далекую виноградную страну. И без лишних хитростей приземлил ракетой «земля-воздух» плохого торговца хорошим оружием.

– Версия гладкая, – кивнул Черский. – Однако есть сомнения. Если б ты не валялся в древесном состоянии все это время, а следил бы за новостями, то во вчерашних выпусках на центральных каналах прошел репортаж об успешной операции спецслужб. А спецслужбы эти – заметь, не называются, какие именно – задержали одного генерала, подозреваемого в том, что он долгое время продавал оружие чеченским сепаратистам. Обстоятельства дела и имена фигурантов, разумеется, не раскрываются, но задержанный уже начал давать показания. Совпадение?

– Почему бы и нет... Слушай, Данил Петрович, а ты мне, часом, не рассказываешь лишнего?

– Я? Лишнего? – удивленно вскинул брови Черский.

– Али какой-то, спецоперации, комбинации генерала Глаголева, торговля оружием – зачем мне это знать! Что мне до Али! И о генерале я вроде уж забывать стал... Все это смахивает на подводы к вербовке, а?

– Только человеку расскажешь на милиграмм больше нужного, и уже в вербовщики записывают. Ну народ!.. Кстати, раз уж речь зашла. Интересно было бы узнать, как сам-то ты видишь свою дальнейшую жизнь? Чем собираешься заниматься, например? Денег у тебя нет, обратно на службу тебя, может, и возьмут, но, думаю, сам возвращаться не захочешь. К тому же, тебя пока никто отсюда не отпускал на все четыре стороны, позволю себе заметить. Ты пока лишь выкупил себе жизнь, но никак не свободу.

– Ай-яй-яй, – покачал головой Карташ, – ну чистая классика вербовки. Немножко задушевности, немножко угроз, еще понемногу всякой всячины, и, наконец, последует предложение, от которого трудно будет отказаться.

– Если и последует, то не сегодня, мон шер, – сказал Данил, поднимаясь. – Мне пора. Есть, знаете ли, кое-какие дела и помимо вас, господин Карташ.

Он подошел к двери.

– По поводу здешнего распорядка и быта у тебя будет с кем проконсультироваться. Вот, например, один консультант уж точно заждался конца нашей беседы.

Данил распахнул дверь.

– Прошу пожаловать, панночка.

В палату вошла Маша.

Примечания

1

См. романы А. Бушкова «Тайга и зона» и «Ашхабадский вор». – Прим. редактора.

2

См. романы А. Бушкова «Охота на пиранью» и «След пираньи». -Прим. редактора.

3

То есть не цыган, чужак.


Page created in 0.0164639949799 sec.


Источник: http://e-libra.su/read/315854-shodnyak.html



Как сделать украденную машину своей

Как сделать украденную машину своей

Как сделать украденную машину своей

Как сделать украденную машину своей

Как сделать украденную машину своей

Как сделать украденную машину своей

Как сделать украденную машину своей

Как сделать украденную машину своей

Как сделать украденную машину своей